«Мемуары Генри Ханта, Эсквайра. Том 1»

Около этого времени проходило множество публичных собраний, по всей стране повсеместно раздавались требования мира; когда же король отправился открывать заседание парламента, его подвергли грубым оскорблениям, шипели, улюлюкали, встречали стонами и забрасывали камнями, причем одно из стекол кареты государя было разбито, предположительно пулей из пневматического ружья. Пять сотен бойцов 10-го драгунского полка эскортировали Его Величество от Виндзора до Пикадилли, где весь 15-й драгунский полк выстроился для сопровождения короля в Палату лордов на открытие парламента. Сменив 10-й полк, 15-й вернулся из Пикадилли и остановился в Найтсбриджских казармах, которые занимал впервые; солдатам отдали приказ оставаться наготове всю ночь со спасенными конями, ночуя вместе с ними в конюшнях. То был первый раз, когда короля эскортировал отряд численностью больше сержантского караула, и, полагаю, мы можем смело констатировать, что с той поры законы Англии стали приниматься под охраной и при влиянии военных. Это позволило мистеру Питту проводить меры, враждебные свободам народа. Незамедлительно приняли два законопроекта: один для предотвращения мятежных собраний, а другой, известный как «законопроект о кляпе» лорда Гренвилла. Британский министр фактически стал вершителем судеб Европы; с помощью английского золота он умудрился спровоцировать во Франции самые чудовищные и кровавые злодеяния, на какие только способна человеческая природа, причем делалось это бесчеловечно лишь для того, чтобы внушить людям ложную мысль, будто любые изменения формы правления — сколь бы дурной и тиранической она ни была — неизбежно должны сопровождаться подобными зверствами. В этом он преуспел излишне успешно: одними лишь этими мерами он сумел запугать робких, вызвать отвращение у более рассудительных и убедить основную массу страдающих соотечественников смириться со столь произвольными законами, перенося теперешние бедствия сколь угодно мучительно, нежели подвергаться большему риску ради перемен. Такова была политика британского кабинета, и я искренне верю, что все зверства, совершенные в Париже, вся пролитая кровь, все учиненные бойни оплачивались английским золотом, выкачанным из карманов одураченного и ослепленного народа под предлогом предотвращения аналогичных жестокостей в нашей собственной стране. На самом деле труд, усердие и таланты народа — трудолюбивого и работящего народа Англии — теперь облагались тяжелейшими налогами ради субсидирования каждого континентального деспота; а национальное богатство, добытое потом простого бедняка, расточалось щедрой рукой на наем каждого убийцы и профессионального головореза Европы, дабы позволить им затягивать войну против свобод Франции и тем самым не допустить реформ и исправления злоупотреблений дома. Между тем Национальный конвент Франции хвастался победами: утверждалось, что они выиграли двадцать семь генеральных сражений, захватили сто шестнадцать укрепленных пунктов, девяносто одну тысячу пленных и три тысячи восемьсот пушек. В течение этого года сын Людовика Шестнадцатого скончался в заключении, а 28 июля армия эмигрантов, высадившаяся в бухте Киберон, была полностью уничтожена. Приключилось и прелюбопытнейшее событие: Ганновер заключил мир с Францией, так что наши любезные союзники, добрые жители Ганноверского электората, помирились со злейшим врагом короля Англии. В том же году Станислав, король Польши, отрекся от короны, а его королевство было разделено между его алчными соседями — Австрией, Пруссией и Россией.

Этот год выдался для Великобритании весьма неспокойным: во многих частях королевства вспыхивали бунты из-за высоких цен на хлеб, а четвертная буханка хлеба в течение всего года стоила больше шиллинга. В Солсбери в один из рыночных дней вспыхнули признаки мятежа: некоторых фермеров, пришедших на рынок, толлкали и оскорбляли; участники беспорядков также разрезали несколько мешков с зерном, и оно рассыпалось по рыночной площади. Корнет эверлийского кавалерийского эскадрона, мистер Уильям Дайк из Сиренкота[12] близ Эймсбери, один из крупнейших фермеров на западе Англии, приезжавший на рынок в Солсбери со своим зерном, подвергся оскорблениям и дурному обращению со стороны толпы. Окна его экипажа были разбиты, а сам транспорт поврежден, когда во второй половине дня он спасался бегством из города в сторону своего дома. Неприязнь народа была направлена против него особенно сильно потому, что он сыграл большую роль в повсеместном внедрении в графстве Уилтс «маленького бушеля» по винчестерской мере в восемь галлонов вместо старого бушеля, который вмещал девять, а в некоторых случаях и десять галлонов. Округ моего отца вмещал полные десять галлонов, и когда был установлен маленький бушель, четыре наших бушеля составляли ровно пять по винчестерской мере. Таково было отвращение моего отца, как и мое собственное, к новому правительству: когда закон обязал всех его использовать, мы и после этого, вплоть до сегодняшнего дня, неизменно клали по 5 бушелей в каждый мешок, так что они всегда оставались того же размера и веса, что и до изменения меры. Однако мистер Дайк, наш корнет, был выделен особо как зачинщик того, что бедняки называли заговором с целью уменьшить размер бушеля и в то же время удержать цены на зерно. Толпа, забрасывавшая его экипаж кирпичами, пока лошади скакали — или, вернее, бежали — через весь город, давала понять, что если он приедет на следующую неделю, с ним обойдутся еще хуже. Это было великим преступлением, стерпеть которое было невозможно. Забросать камнями эсквайра Дайка, доблестного корнета эверлийского эскадрона, было столь чудовищным и дерзким оскорблением, что это нельзя было, не поступаясь нашей честью, оставлять безнаказанным, и каждый в округе затрепетал перед лицом участи бунтовщиков. Каждый член эскадрона, и я, разумеется, в том числе, получил официальную повестку быть наготове в следующий вторник, чтобы выступить в Солсбери для подавления любых беспорядков, которые могли возникнуть, и во всяком случае охранять нашего доблестного командира мистера Дайка, пока он отправляется на рынок продавать свое зерно; ибо вполне справедливо полагалось, что если корнету кавалерийского эскадрона позволят устрашиться посещения рынка для продажи своего зерна, то впредь ни один фермер не сможет появляться там без риска не только лишиться зерна, но вдобавок и остаться с проломленной головой.

Эта история получила огласку и стала общей темой для разговоров по всему этому краю. Бунтовщики публично заявляли о своем намерении собраться в следующий рыночный день в Солсбери и заставить фермеров продавать зерно по умеренной цене или пенять на себя; и по всей округе ранесли слухи о том, что эверлийский эскадрон получил приказ и намерен выступить в Солсбери в этот день, чтобы соединиться с солсберийским эскадроном с целью покарать дерзость бесчинствующей толпы. Ожидаемое кровопролитное столкновение заставляло учащенно биться многие мужественные сердца и лишало румяные щеки их цветущего оттенка, покрывая их бледной, землистой маской. Великие сражения, выззвавшие такой резонанс во всем цивилизованном мире, ужасы, порожденные битвами, которые вели Моро, Журдан, Вурмзер и все прочие великие полководцы на континенте, были совершенно забыты или почти не принимались в расчет в окрестностях Эймсбери и Эверли. Только и разговоров было, только и дум было, что о предстоящей страшной битве при Солсбери: дрожащие и почти бескровные губы каждого, кто осмеливался заговорить об этом, являли зримые признаки ужаса и смятения; каждое лицо, поистине, подавало «грозный знак подготовки». Это была моя первая кампания; и поскольку это была единственная выпавшая на мою долю возможность отличиться на действительной службе моему отечеству в качестве солдата — да еще и добровольца йоменской кавалерии, — я должен умолять снисходительного читателя о прощении и особом внимании, пока я буду вести правдивое повествование, безыскусный рассказ обо всем этом деле. Будучи единственным случаем, когда меня призвали на поле боя за все время службы, я должен попросить тех, кто делает мне честь, читая мои Мемуары, простить меня, если я покажусь несколько утомительным; но моим прекрасным читательницам, моим подругам, я заранее обещаю, что в них не будет преувеличенных описаний кровавого дела войны и т. д.: я правдиво изложу подробности в том виде, в каком они действительно произошли, без страха и пристрастия, будучи готов разделить как долю чести, так и долю позора исхода войны.

Напомню, что мистер Дайк тогда был лишь корнетом эскадрона, и разумеется, предполагалось — как это обычно бывает в подобных случаях среди армейских суб-альтернов перед сражением, — что в случае жаркой схватки последует повышение. Мистер Дайк, или, вернее, корнет Дайк, прискакал ранним утром в следующий вторник к капитану Астли, чтобы сообщить о происшедшем, и попросил его отдать приказ о сборе эскадрона для смотра в следующий вторник; местом сбора был назначен дом корнета, так как он лежал по дороге в Солсбери. Доблестный капитан немедленно подчинился, и вестовой был отправлен во весь опор, чтобы вовремя уведомить различных членов корпуса, дабы те были подготовлены и хорошо снаряжены к назначению этого важного дня; так что у всех нас осталась почти целая неделя на размышления о возможных шансах надвигающегося столкновения. Вся неделя ушла на догадки о том, чем все это закончится; одни жаждали схватки, другие же, как я понял впоследствии, готовились к худшему и занимались приведением в порядок своих мирных дел, так что составление завещаний было самым ходовым ремеслом на той неделе. Мой отец, хорошо знавший всех участников, не терял бодрости духа; ибо он сходу уверенно заявлял, что никакой крови не прольется, пока эскадрон находится под командованием его соседа, капитана Астли; и он заходил в своих шутках так далеко, что временами я был готов даже сам разозлиться. «Ах, мой дорогой мальчик, — бывало, говорил он, — как хорошо для тебя, что наш друг Каррингтон уехал в Беркли-Касл; будь он здесь, он бы животики надрóл, слушая то, что тут творится». Я спросил: почему же? «Да потому, — отвечал он, — что твой доблестный капитан уже сбежал; он отправился в Борхем». Дело в том, что, как только Дайк покинул капитана, тот позвал своего любимого слугу Дауса, без совета которого он в то время не предпринимал ничего, и, поведав о цели визита корнета Дайка, изрек: «Что ты скажешь, Даус, на этот счет?» «Да что, — ответил Даус, — к черту этого корнета! Вляпался в историю, пусть сам из нее и выпутывается как знает». Даус дал этот совет скорее ради сохранности собственной шкуры, нежели из чести своего господина; ибо Даус, служивший капитану конюхом и неотлучным спутником, вообразил, что уже сам начинает чувствовать запах пороха; к тому же он хорошо знал своего хозяина и понимал, что его совет придется по душе. В своих расчетах он не ошибся: капитан, выпрямившись, произнес: «Верно, ты прав, Даус! К черту этого малого, как ты и говоришь, пусть сам ведет свои битвы и выбирается из собственных передряг, как знает. Но что же мне делать, Даус? Какое оправдание придумать?» — «О, — отвечает Даус, — закажите карету и поезжайте в Борхем, тогда, знаете ли, вас не будет дома, и это послужит достаточным оправданием». Лучик удовольствия сверкнул в глазах капитана, и он немедленно последовал совету преданного слуги и камердинера. Затем он написал сэру Джону Метюэну Пуру, лейтенанту, и честно сообщил ему, что, поскольку он не причастен к тому, что Дайк удерживает цену на пшеницу, он не явится в Солсбери, так как направляется в Борхем, где у него имеются особые дела. Борхем находился близ Варминстера, всего в 20 милях от Солсбери, а Эверли — в 16 милях. Тем не менее вскоре поползли слухи, что капитана нет дома и что он уехал в Борхем, что навеки сделалось крылатым словом среди членов эскадрона, когда кто-нибудь увиливал от исполнения своего долга; восклицание тогда было таким: «Он уехал в Борхем!» Сэр Джон Пур уловил намек и написал своему другу корнету Дайку, что у него есть срочные дела, требующие его присутствия в Лондоне, куда он отправляется на следующий день. Это дезертирство нашего капитана и нашего лейтенанта в час опасности разнеслось по округу со скоростью молнии, и я никогда не забуду моего отца, когда он рассказывал мне об этом последнем обстоятельстве: он никак не мог перевести дух от смеха. «Впрочем, — говорил он, — у вас остался корнет, а он человек благоразумный, и я ручаюсь, что никому из вас не причинят никакого вреда».

Наконец настало грозное утро, и к этому времени я действительно в значительной степени проникся отцовским взглядом на происходящее и стал думать, что все это, в конце концов, окажется не более чем злой шуткой или поводом для общественного смеха. Признаюсь, мне не слишком нравилась цель этой экспедиции; не прельщала меня и мысль о том, чтобы обнажить шпагу против беззащитной, безоружной толпы; однако мой отец все обращал в шутку — он цитировал сначала прощальные строки из гомеровского перевода Попа, обращенные Гектором к Андромахе перед выходом навстречу Ахиллу, затем цитировал «Хьюдибраса», после чего выдавал пару строк из характеристики Фальстафа, а следом — Бобадила. Тем не менее роковой день настал, и я вовремя сел в седло, чтобы отправиться к месту сбора у дома нашего корнета в Сиренкоте[12]. По дороге вместе с некоторыми из моих товарищей я не мог удержаться от шуток по поводу характера нашей экспедиции и несолдатской службы, к исполнению которой нас привлекали. Я никогда не забуду серьезный или, скорее, мрачный вид моего соседа и друга, честного Джона Коварда из Лонгстрита; его природное длинное темное лицо вытянулось сильнее обычного, а то трогательное и жалостливое прощание с Дженни у порога, когда он взбирался на своего коня, представляло собой подлинный образец героической комедии. Наконец он умолял меня не высмеивать столь важное и торжественное предприятие; затем, глубоко вздохнув, он сказал, что молится Богу, чтобы все это благополучно кончилось и не было человеческих жертв. В таком настроении мы прибыли к фасаду дома мистера корнета Дайка, где обнаружили коней, которых водили в поводьях несколько членов эскадрона, прибывших раньше нас. Получив приглашение сойти с лошадей и подкрепиться, мы спешились и передали наших коней на попечение людей, которые в немалом числе ожидали здесь, чтобы вышагивать с ними, пока мы будем пировать. Это были молотильщики, погонщики и прочие работники нашего корнета, и, поскольку они прекрасно знали, с каким поручением мы отправляемся, они глядели на нас с немалой долей подозрения и недоброжелательства. Мы, правда, лишились нашего капитана и нашего лейтенанта, но утешались мыслью, что корнет наш остался при нас; что он не сможет сбежать и бросить нас на произвол судьбы, хотя мой друг Ковард по дороге обронил несколько мрачных намеков, из коих следовало, что в глубине души у него живет надежда, будто что-нибудь еще случится, что помешает нам маршировать прямо навстречу опасности и славе; и я отчетливо видел, что он был вполне готов отказаться от всех лестных наград последней, лишь бы наверняка избежать первой.

Войдя в дом, мы застали тех из наших товарищей, которые прибыли раньше нас, сидящими за столом и наслаждающимися роскошной холодной закуской, расставленной там по такому случаю. На столе в великом изобилии были холодный окорок, птица, языки и т. д., а также чай, кофе, вино и пиво; и, если память мне не изменяет, не менее чем в трех комнатах были поданы те же самые веские доказательства гостеприимства нашего корнета: так что по мере прибытия каждого члена эскадрона обеспечивали щедрой порцией доброго старого английского угощения. Поскольку это был первый случай, когда наш герой устроил какое-либо угощение для эскадрона, некоторые приветствовали его как благоприятное знамение; и я не удержался от замечания сидевшему со мной рядом за столом мистеру Уильяму Бучеру-младшему, что кирпичи, летевшие в голову нашего корнета, по крайней мере проложили тропинку к его сердцу. Это замечание вызвало всеобщий смех, хотя и навлекло на нас выговор со стороны дяди Бучера, служившего сержантом. Я также заметил Бучеру, что мой друг и сосед Ковард не только мастерски управляется с ножом и вилкой, но и отдает должное старому октябрьскому элю. Необычайный румянец во всю щеку свидетельствовал, во всяком случае, о том, что кровь у него начинает циркулировать довольно быстро, и к тому времени, как он опрокинул еще стаканчик-другой, он начал говорить свысока и отпускать шуточки наравне с лучшими из нас. Поскольку некоторые члены компании, стараясь поддержать бодрость духа, были уже «навеселе», господин сержант-майор Пинки теперь весьма кстати вмешался; и так как каждый выпил по меньшей мере вполне достаточно, остатки трапезы унесли, и мы стали поглядывать на часы, которые показали, что время бежит довольно быстро и нам пора возобновлять марш. При входе слуги приглашали нас чувствовать себя как дома, однако наш корнет еще не показывался. Подождав значительное время, я взял на себя смелость позвонить в колокольчик и попросить слугу передать хозяину, что мы все готовы к выступлению и ждем только нашего командира. Хотя в целом это считалось вполне уместным, некоторые из старших по возрасту членов эскадрона сочли это проявлением крайней дерзости с моей стороны, ведь я тогда был еще совсем юнцом. Слуга поднялся наверх передать послание, но мы по-прежнему оставались без ответа; и когда мой новый знакомый Уильям Бучер шепнул мне достаточно громко для того, чтобы многие из наших товарищей расслышали: «Я ничуть не удивлюсь, если наш предводитель выйдет со временем, подобно призраку отца Гамлета, закованным в полные латы», — это было встречено кем-то с улыбкой, а людьми более благоразумными — с хмурым выражением лица. И все же корнет не появлялся. Наконец, несмотря на кислые взгляды и упреки, я позвонил еще раз и попросил слугу дать нам знать, собирается его господин или нет.

Все замечания моего отца всплыли теперь в моей памяти с непреодолимой силой; я начал думать, что его цитаты из «Хьюдибраса» и Шекспира содержат слишком много правды; и приготовился к какому-то из ряда вон выходящему поведению со стороны нашего командира. Было хорошо, что я так поступил, иначе моему изумлению не было бы предела. Мое последнее послание возымело желаемое действие. После того как мы прождали в тревожном ожидании больше часа, дверь наконец отворилась, и вошел корнет — но вместо того, чтобы быть облаченным в доспехи, на нем не было даже мундира. К нашему полному изумлению, замешательству и ужасу, вместо того чтобы решительно выступить вперед, вооруженным «с ног до головы» («cap-a-pe»), с покачивающимся султаном и пристегнутым к бедрам верным и блестящим клинком, жаждущим боя, — о чудо! — он медленно и торжественно приплелся, облаченный в длинный фланелевый халат и пару алых туфель. Несмотря на все то, к чему меня готовил отец, эта сцена настолько превзошла все предвосхищенное его насмешками, что могу торжественно заявить: никогда прежде я не испытывал подобных чувств, а поскольку с тех пор мне не доводилось ощущать ничего подобного, я совершенно не в силах описать свои эмоции. Мы все были поражены как громом, и каждый, невольно поднимаясь, казалось, метал взгляды полные жадного вопроса, будучи не в силах разомкнуть уста. Дрожащий... прервал наконец молчание и в сдавленном полушеле проговорил, точнее, заскулил следующее: «Господа, я очень сожалею, что заставил вас ждать так долго». Один из эскадрона, изрядно приложившийся к старому крепкому элю корнета, перебил его голосом, столь же противоположным голосу корнета, сколь рев пушки отличается от стрекотания сверчка, и ответил: «Не беспокойтесь, сэр, насчет извинений, а надевайте свой мундер как можно скорее, а то мы явимся в Солсбери тогда, когда все будет уже кончено». Корнет продолжил: «Мне очень жаль, господа; это страшная случайность; но около трех часов сегодняшнего утра меня внезапно схватило за живот с такой силой, что миссис Дайк говорит, будто для меня крайне неосмотрительно покидать дом в нынешнем состоянии из-за страха простудиться; и вообще я сам придерживаюсь того же мнения, а она настаивает, чтобы я не ехал с вами».

Среди этой тропительной сцены меня тоже схватило — внезапно, но несколько иначе: подходящая парастиха, которую отец повторял утром и на которую я тогда сильно сердился, теперь так мощно врезалась мне в память, что, будучи не в силах сдержать эмоций, я разразился тем, что на простонародном языке зовется гомерическим хохотом, к которому присоединились Бучер и кое-кто из моих товарищей. Бедный же корнет жалобно продолжал, насколько это было возможно человеку с такой жестокой резью в животе, и говорил, что «он в самом деле очень сожалеет об этом; но коль скоро поделать тут теперь ничего нельзя, он уповает на то, что мы продолжим путь под началом сержант-майора Пинки, и он абсолютно уверен, что мы поведем себя так, что это сделает честь эскадрону». Он добавил, что пошлет с нами слугу, который вернется и доложит ему, как обстоят дела, и если его присутствие окажется абсолютно необходимым, он постарается приехать в Солсбери в своей карете, при условии, что миссис Дайк позволит ему покинуть дом. О небеса и земля, ну и развязка! Поистине верю, что если бы не был очевидцем этого происшествия, то до сего часа думал бы, будто некоторые из созданных Шекспиром характеров смехотворно абсурдны и неестественны; но эта сцена из реальной жизни настолько превзошла все, что мне доводилось видеть на сцене театральной, что с тех пор я никогда не оспаривал правоту нашего несравненного барда в его постижении человеческой природы и ту справедливость, с которой он обрисовал ее различные характеры. Эсквайр Дайк вернулся наверх к своей безутешной супруге и милому тревожному семейству; а мы, вскочив в седла, двинулись в сторону Солсбери во главе с доблестным сержант-майором. Пока мы ехали — или, скорее, двигались по двое в ряд, — моим товарищем был мистер Уильям Бучер из Арчфонта, с которым я в тот день завязал дружбу, длившуюся до тех пор, пока мы оставались в одном графстве, и подкрепляемую дружеским общением вплоть до его преждевременной кончины несколько лет назад. Мы проезжали Балфорд, примерно в двух милях перед тем, как добраться до Эймсбери, когда заметили сержант-майора и дяди Бучера, другого сержанта, ведущих глубокий и серьезный разговор, на что я воскликнул: «Клянусь Богом, Бучер, твой дядя и Пинки держат военный совет; и я ставлю жизнь против гроша, что возникнет какая-нибудь новая трудность, которая в конце концов помешает нам маршировать к месту действия». Едва я успел произнести эти слова, как наш тогдашний командир отстал и присоединился ко мне и Бучеру, возглавлявшим эскадрон сразу за офицерами; и Пинки обратился ко мне со следующими словами: «Мы тут обмозговали дело, Хант, и Бучер считает, что мы предпринимаем не просто рискованную, но преглупую экспедицию; ибо он говорит, что раз с нами нет ни одного офицера в чине, любые наши действия с точки зрения закона будут сочтены незаконными. Что ты на это скажешь?» Подмигнув другу, я ответил так: «Полагаю, что сержант Бучер абсолютно прав насчет закона, и в случае гибели кого бы то ни было мы все до единого, вне всякого сомнения, предстанем перед судом за убийство. Но если вы спрашиваете моего мнения, я выступаю за немедленное продвижение вперед; ибо нам куда лучше предстать перед судом и быть повешенными впридачу, чем дожить до того, как на нас будут тыкать пальцем как на глупцов и трусов до конца наших дней». — «Ах! — воскликнул сержант Бучер. — Сладко же ты баешь, юноша; но мы слишком стары, чтобы попадаться на удочку (полагаю, он имел в виду петлю) подобным образом. Мы решили остановиться в Эймсбери и пообедать там; а меж тем отправим слугу мистера Дайка в Солсбери, и если там произойдет какой-нибудь бунт, он сможет вернуться и сообщить нам, и мы быстро доберемся туда, поскольку Эймсбери находится всего в семи милях оттуда». Он также благоразумно заметил, что «было бы величайшей глупостью маршировать туда ради сотворения беспорядков, когда, оставшись в стороне, можно избежать любой опасности или беды».

Поскольку военный совет уладил[13] это дело, все мои саркастические замечания служили лишь поводом для раздражения, не имея ни малейшего шанса изменить их окончательное решение; и потому мы доблестно прошествовали в Эймсбери, где, остановившись перед домом миссис Пернелл под вывеской «Георг и Дракон», наш командир отдал приказ хозяйке выйти вперед и смело потребовала от нее ответа, сможет ли она за полчаса пожарить биффиксы на шестьдесят человек, поскольку эскадрон не может задерживаться дольше чем на час, ибо чрезвычайно стремится достичь Солсбери. Миссис Пернелл, бывшая превосходной трактирщицей и превосходной женщиной, слишком хорошо разбиралась в своем деле, чтобы упустить столь крупный заказ; с обворожительной улыбкой она ответила, что едва ли сможет взяться за обеспечение всех нас бифштексами, но если мы спешимся, она сделает все возможное. Предложение было встречено кликами и принято без лишних церемоний, и каждый кавалерист подыскал своему коню столь хорошее стойло, сколь позволяли обстоятельства. Затем был созван новый военный совет, и другой весьма серьезный вопрос обсуждался со всей торжественностью лагерной сцены перед самым сражением. Этот эпохальный вопрос заключался в том, сколько именно питья разрешено каждому человеку после обеда; и после должного обсуждения было наконец решено и объявлено во всеуслышание, что каждый волен пить за обедом столько пива, сколько пожелает, но никто не должен принимать более пинты вина после обеда. Читатель припомнит, что мы проехали всего-навсего около трех с половиной миль с той поры, как все мы умяли столь УПЬЯНИТЕЛЬНУЮ закуску в доме нашего корнета.

По истечении часа было объявлено о готовности бифштексов, и мы без церемоний набросились на еду. В то время миссис Пернелл сама варила эль, сильно отличавшийся от той тошнотворной и пагубной бурды, которую ныне поставляют в подобные заведения эти общие язвы общества — профессиональные пивовары. Поскольку многие молодые фермеры из числа членов эскадрона еще не оправились от последствий того, что они приняли за закуской, они усердно прикладывались за обедом к кружкам доброго старого крепкого эля; до такой степени, что еще до того, как со стола убрали скатерть, по меньшей мере восемь или десять человек горланили одновременно; а задолго до того, как каждый допил половину бутылки вина, три четверти эскадрона были пьяны. За этим последовала следующая сцена. Двое доблестных героев, лишенные возможности воевать со старушками и мальчишками в Солсбери, за неделю до того забросавших камнями их корнета, попросту разделись и устроили кулачный бой. Всякое командование прекратилось. Сержант-майор тщетно пытался призвать их к порядку; теперь все они стали слишком горды и доблестны, чтобы подчиняться чьей-либо воле. Кое-кто уже вскочил на коней, клянясь, что немедленно двинется в Солсбери, ибо они были уверены: слуга Дайка убит, иначе он вернулся бы давным-давно; другие точили палаши; а один, имевший в голове больше храбрости или вина, чем остальные, вовсю точил свое оружие о брусок местного цирюльника. Но поскольку слуга корнета Дайка успел вернуться с вестью о том, что кругом царит мир и угрозы беспорядков нет, некоторые из присутствующих даже предложили проехать в Солсбери, дабы показать, что они вовсе не трусят. Поскольку никакой опасности не существовало, а большая часть эскадрона была пьяна мертвецки, не хватало лишь КАПИТАНА БИРЛИ, чтобы вести их за собой, и ЭСКВАЙРА ХУЛТОНА, чтобы отдать команду — и тогда разыгралась бы сцена, которая, хоть и уступала бы по жестокости и зверству убийствам 16 августа в Манчестере, но в ходе которой кровь невинных и безоружных, хотя и сбитых с толку людей могла пролиться — и по всем человеческим вероятностям непременно пролилась бы. Однако по совету моему и еще нескольких человек, сохранивших рассудок и чувствовавших себя униженными происходящим, сержант-майор приказал всем разойтись и каждому возвращаться домой так, как он сможет. Так и было сделано, но весь этот маленький городок Эймсбери погрутился в хаос из-за пьяных и нелепых выходок некоторых мужчин перед их отъездом — и на этом завершилась несостоявшаяся битва при Солсбери!

Я вернулся к отцу донельзя пристыженный и прибитый этим происшествием; но когда я пересказал ему историю про боли в животе и длиннолицую сцену в халате, мне показалось, что он надорвет животы от смеха; а поскольку я вступил в эскадрон вопреки его воле и здравому суждению, он не пощадил меня в своих замечаниях. «Ну а теперь, — изрек он, — молодой человек, надеюсь, в другой раз ты охотнее прислушаешься к советам отца, который прожил на свете гораздо дольше тебя и потому сумел составить о человечестве куда более верное суждение, чем то, на какое способен ты». — «Но, — добавил он, — мудрость, добытая опытом, всегда оказывается самой долговечной и в общем-то самой полезной, лишь бы она не стоила слишком дорого». Признаюсь, я извлек не столь много пользы, сколько следовало из мудрых наставлений столь прекрасного отца; однако, как он нередко говаривал в оправдание любого моего легкомыслия, рожденного пылкостью моего нрава: «Что ж, тут ничего не попишешь; старую голову на молодые плечи не насадишь». Это было не только весьма великодушно с его стороны, но и сущая правда; и Премудрый Творец изволил предустроить все именно так. Тем не менее я никогда не переставал сожалеть о собственной опрометчивости и глупости из-за того, что не уделял должного внимания добрым советам и благоразумным увещеваниям человека, столь способного и столь страстно желавшего поделиться ими со мной.

Я к тому времени уже пять лет неустанно трудился на отцовских фермах, приобретая основательные знания и ясное понимание фермерского дела; и должен сказать, что отец во всяком случае был вполне готов воздать должное моим стараниям. В этот сезон я взял на себя роль одного из пяти косцов, сносивших весь отцовский яровой хлеб, состоявший почти ровно из трехсот акров ячменя и овса. Поскольку стояла безупречно прекрасная пора уборки урожая, за все время не выдалось ни одного дня, достаточно влажного для того, чтобы остановить косьбу; и к субботнему вечеру все было скошено, за исключением одного участка овса в семнадцать с половиной акров — очень густого урожая, поднявшегося на целине или выжженной земле. В субботу вечером я предложил товарищам приложить усилия и докосить этот клочок овса в понедельник, хотя он лежал в трех с половиной милях от дома, примыкая к эверлийскому полю. Это сочли невыполнимым предприятием; тем не менее каждый пообещал явиться туда к четырем часам утра, тронувшись из дома с ударом трех часов. Поскольку на пеший переход в три с половиной мили с косами на плечах уходил целый час, было условлено, что они понесут мою косу, а я доставлю бутылки и суму на своем пони.

В воскресенье я должен был обедать и провести день в Хейтсбери, примерно в двадцати милях от отцовского дома, куда направлялся на встречу с гостившей там молодой леди, с которой был помолвлен без ведома отца. О том, как состоялась эта помолвка, я должен теперь поведать читателям. Мне часто доводилось слышать, как отец отзывался в превосходных тонах о мисс Холкомб, дочери его старого знакомого мистера Уильяма Холкомба, содержавшего постоялый двор «Медведь» в Девайзесе, общеизвестный как одно из лучших заведений между Лондоном и Батом. Раньше этим постоялым двором владел покойный мистер Лоуренс, отец нынешнего сэра Томаса Лоуренса, который, насколько я помню, там и родился. Отец постоянно расписывал моим сестрам трудолюбие и достоинства этой молодой леди, в особенности когда что-то управлялось не так ладно, как следовало бы; тогда он восклицал: «Ах! Как куда лучше сделала бы это мисс Холкомб!» Старшая сестра порой отвечала ему с некоторой досадой: «Что же вы не пригласите эту даму навестить нас? Быть может, тогда я сумела бы перенять толику ее талантов к ведению дел». — «Что ж, — изрек однажды отец, — я не возражаю. Завтра ты поедешь со мной верхом, мы нанесем ей визит, а я приглашу мистера Холкомба привезти дочерей и отплатить нам визитом». Сестра согласилась, но, как она сама признавалась мне позже, она заранее была настроена невзлюбить эту особу просто потому, что отец столь часто проводил столь суровые сравнения, что она сделалась для нее чуть ли не бабайкой. Со мной же все обстояло иначе: я уже наполовину был влюблен в нее по описанию отца, хотя никогда ее не видел, и по возвращении горел нетерпением узнать, когда же мы удостоимся удовольствия увидеть ее и ее семью. Впрочем, день тогда назначен не был; однако примечательное обстоятельство в конечном счете привело к столь долгожданному свиданию с этой юной леди, и признаюсь, втайне я твердо решил восхищаться ее внешностью точно так же, как по отцовскому описанию восхищался ее душевными качествами. Если бы отец хоть чуточку догадывался о том, что творилось у меня в груди, он никогда не пригласил бы мисс Холкомб в Литтлкот, ибо питал на счет сына куда более масштабные планы как в отношении состояния, так и положения в обществе.

Как ни странно, но я безумно жаждал увидеть эту особу. Наконец следующее происшествие привело к событию, которое я предвкушал с таким нетерпением. Отец съездил в Лондон, взяв с собой в попутчики своего друга Коварда. Возвращаясь обратно и тронувшись в путь ранним воскресным утром, они проехали, по отцовской привычке, двадцать миль до завтрака, что привело их к «Мельнице» в Салт-Хилле. Они въехали во двор, и после их зова к конюху к ним подошел хозяин, мистер Ботем, и отвесил поклон. Узнав в ходе беседы с ними, что они прибыли из окрестностей Девайзес, он осведомился, знаком ли отцу мистер Холкомб, державший постоялый двор «Медведь». Отец ответил, что не просто знаком, но и состоит с ним в особо близких отношениях, — ответ, который привел к более непринужденной беседе.

Едва они закончили завтрак, хозяин вошел в комнату и пригласил их прогуляться в сад отведать фруктов — приглашение, которое было принято. Оттуда открывался прекрасный вид на Виндзорский замок; когда Ковард выразил свое восхищение, мистер Ботем поинтересовался, доводилось ли им когда-нибудь бывать в Виндзоре. Получив отрицательный ответ, он произнес: «Что ж, господа, если вы окажете мне честь составить мне компанию за обедом, я прокачу вас в экипаже, покажу королевские фермы, королевскую молочную и так далее, после чего мы пройдемся по замку и заглянем в Королевскую капеллу, где вам представится возможность увидеть всех членов королевской семьи, находящихся в Виндзоре, поскольку в хорошую погоду они почти неизменно посещают богослужение». Глаза Коварда засияли от радости при этом предложении, и он с томительным ожиданием уставился на ответ моего отца. Тот ответил, что для него это было бы величайшим удовольствием, особенно осмотр королевских ферм; тем не менее он вынужден с сожалением отклонить это учтивое предложение, поскольку они обязаны прибыть домой на следующий день и уже договорились заночевать нынче в Ньюбери, что почти в сорока милях от Салт-Хилла — слишком далеко для коней после обеда. «Если это единственное ваше возражение, — возразил Ботем, — мы быстро все уладим: я отправлю в Рединг с вашим багажом и конями надежного человека, который проследит, чтобы их как следует почистили и накормили, а после того как мы осмотрим Виндзор, вы пообедаете и отведаете лучшую бутылку старого портвейна, какая найдется в моем погребе, выпив за здоровье моего друга Холкомба, я впрягу в почтовую карету лучшую пару из своих конюшен, и вас доставят в Рединг с таким шиком, который даст вам представление о том, как мы держим почтовую гоньбу у лондонского конца батской дороги. К вашему прибытию в Рединг лошади успеют как следует отдохнуть и будут свежи, чтобы везти вас дальше в Ньюбери в названный вами час». Ковард взмолился, чтобы отец принял столь превосходное предложение, заявив, что это будет не только куда лучше для их коней, но и чрезвычайно удобно для них самих; и в этом Ковард был совершенно искренен, ибо ему не слишком нравились долгие конные переезды отца, который во время путешествий редко преодолевал менее шестидесяти миль в день. Однако отец, будучи человеком бывалым, глядя Ботему прямо в лицо, промолвил: «Уверяю вас, сэр, ваше предложение меня несколько озадачивает. Ваше предложение чрезвычайно учтиво и великодушно; но поскольку я не привык принимать подобную щедрость от незнакомцев, как мне объяснить столь настойчивую форму, в которой вы его преподнесли? Я ни на секунду не верю, что человек в вашем уважаемом положении может преследовать какие-то неблаговидные цели; однако вы извините меня за отказ принять ваше предложение, если только вы не объясните, каким образом я получу возможность отплатить вам той же монетой, или во всяком случае не укажете на какой-нибудь вероятный мотив, побудивший вас выступить с этим почином». — «Сэр, — сказал Ботем, — я сделаю и то, и другое. Во-первых, я получил от мистера Холкомба множество знаков внимания и даже великих благодеяний, каковые, поскольку он никогда здесь не бывал, мне так и не представилось случая отблагодарить. Поэтому я ухватился за эту возможность оказать любезность кому-то из его друзей. Во-вторых, если вы назначите день, когда я смогу встретиться с мистером Холкомбом и его дочерьми у вас дома, я с радостью нанесу вам ответный визит, пусть даже расстояние составляет шестьдесят миль. Мы, хозяева постоялых дворов, знаете ли, путешествуем не только быстро, но и очень дешево». — «Довольно, — сказал отец. — Руку на сердце, мы с радостью отдаемся в ваше распоряжение часов до четырех или пяти пополудни». Дело было решено к величайшей радости бедняги Коварда, который едва не лишился дар речи от страха, как бы отец не упустил столь редкую возможность повидать Виндзор и королевскую семью.

Соответственно, они отправились в Виндзор и получили огромное удовольствие от увиденного — а увидели они всё, что вообще можно было осмотреть в замке, поскольку мистер Ботем был прекрасно знаком со старшей прислугой, несшей там службу; им также достались места в Королевской капелле, совсем рядом с королевской семьей, и проведя приятный день, мистер Ботем сдержал слово, доставив их в почтовой карете в Рединг, расположенный в двадцати милях, примерно за полтора часа.

По возвращении отец рассказал об этом случае мне и моим сестрам, а Ковард засыпал нас восторгами в адрес мистера Ботема. Затем отец обмолвился, что назначит на ближайшие дни встречу, чтобы мистер Холкомб с дочерьми приехал повидаться с ним. Ковард заметил, что у того должна быть величайшая привязанность к своему другу, раз он пускается в путь на сто двадцать миль ради простого обеда с ним. «Эх, Ковард, — изрек отец, — мало ты знаешь людей! Не требовалось никакой особой проницательности, чтобы обнаружить: мистер Ботем питает к одной из дочерей несколько большую дружбу, нежели к ее отцу». — «Ах да, — отозвался Ковард, — теперь я припоминаю, с каким жадным аппетитом он пожирал твои похвалы мисс Холкомб». — «По правде говоря, — сообщил отец, — мистер Ботем поведал мне о своем желании породниться со старшей дочерью своего друга; и поскольку я считаю эту партию удачной, а Салт-Хилл станет для нее превосходным домом, я сделаю все от меня зависящее для их союза».

В ту минуту это известие прозвучало как смертный приговор моим надеждам и словно вонзило кинжал в сердце; ведь я буквально по уши влюбился в эту незнакомую девушку исключительно по рассказам отца. Но поскольку от него же я не услышал, будто она хоть как-то поощряла притязания Ботема, после недолгих размышлений я избавился от страхов перед исходом дела и без дальнейших колебаний твердо решил стать его соперником. Это служит ярким примером того, как легко молодые люди сангвинического склада ума поддаются внушению на любую тему.

День приема был назначен, и мой бедный отец меньше всего думал о том, что его сын, в котором по всякой логике нельзя было заподозрить ничего, кроме обычного юношеского волнения перед встречей со сверстниками, — он и помыслить не мог, что сын ждет этого дня с куда более жгучей тревогой, нежели те самые персоны, которым предстояло сыграть столь выдающиеся роли и ради которых затевался весь этот прием. Наконец день настал, и отец подготовился так, как, по его разумению, подобало в ответ на учтивое гостеприимство, оказанное ему мистером Ботемом. Отец не принадлежал к числу столь распространенных особ, которые тешат свое самолюбие сватовством; это был единственный случай на моей памяти, когда он вмешался во что-то подобное; тем не менее он и впрямь выглядел так, будто включился в эту затею со всем жаром старого мастера. Впрочем, я верю, что он руководствовался самыми благими побуждениями, искренне полагая, что служит интересам всех сторон, ибо ему показалось, будто этот союз сулит обоюдную выгоду и счастье обоим семействам. Читатель воистину заметит, что он не являлся искусником в свадебном деле, поскольку, будь оно иначе, он определенно не стал бы открывать эту тайну нам, молодежи.

Приближался час обеда, к крыльцу подкатил экипаж, доставивший обеих мисс Холкомб в сопровождении их брата верхом. Представив их мне, мистер Холкомб извинился за отсутствие отца, приболевшего дома, и передал присланное с дилижансом письмо от Ботема на имя моего отца. Распечатав и прочтя его, тот помрачнел, смутился и, обращаясь к молодой леди, произнес: «Мне очень жаль вас огорчать, сударыня, но из этого письма, полученного мной от мистера Ботема, следует, что мы будем лишены удовольствия лицезреть его компанию по причине, как он пишет, неожиданного прибытия из столицы большой группы гостей, заказавших обед, что напрочь исключает всякую возможность для него покинуть дом». На щеках мисс Холкомб проступил легкий румянец, и она скромно ответила, «что ей досадно, будто мой отец лишился общества друга; однако, — добавила она с улыбкой, обводя взглядом меня и сестру, — мы постараемся перенести эту утрату с мужеством и провести день столь приятно, сколь удастся без него». Было бы вполне естественно ощутить тайную радость при известии об отсутствии человека, которого я ожидал встретить в качестве соперника; но, по правде говоря, мои чувства оказались совсем иными: я сразу списал его со счетов как противника, не стоящего борьбы, и не мог не презирать за отсутствие галантности. Я также с жадным вниманием следил за лицом девушки, стараясь уловить, оставил ли этот мистер Ботем хоть какой-то след в ее сердце; но по царившему на нем полному равнодушию я почти не тревожился на его счет. Отец был страшно разсадочен этим обстоятельством — как отсутствием старого друга Холкомба, так и нового знакомца Ботема. Тем не менее день мы провели прекрасно, и, раз уж я твердо решил для себя быть влюбленным в эту леди, я по уши в нее влюбился. Мои ухаживания, по правде говоря, были столь откровенными и недвусмысленными, что я заметил: отец начал раскаиваться в том, что вообще связался со сватовством.

Я обнаружил в мисс Холкомб не только все те прекрасные качества, которые когда-либо описывал мой отец, но, по моим меркам, в ней таилось в десять тысяч раз больше очарования, нежели рисовало мое пылкое воображение прежде. Мои знаки внимания были приняты с той вежливостью, которая подобает милой, добродетельной и воспитанной особе при первой встрече с молодым человеком, о котором она прежде не думала ни разу в жизни; однако мне было весьма лестно заметить, что эти знаки внимания не сочли назойливыми или неприятными. Я видел, что отец сидит как на иголках и что он премного обрадован отказом барышень от предложения моей сестры остаться на ночь, хотя я присоединил к нему свои просьбы — и притом столь настойчивые, что отец не преминул заявить: он был бы счастлив, если бы юные леди переночевали у его дочери, однако он опасается, будто моя простонародная манера упрашивать их остаться покажется им крайне грубой. Несмотря на то, что они уже приняли решение уезжать, я видел: они вовсе не оскорблены той бесхитростной манерой (как выражался отец), с какой я добивался своего. Я расписывал кромешную тьму за окном, скверное состояние дорог и тысячу прочих преград, которые живописал перед ними; но поняв, что все тщетно, я дождался момента, когда они уселись за чай, тихонько выскользнул наружу, снял с кареты одно из колес и унес его в рифник, где спрятал под соломой. Затем я вернулся и откланялся, заявив, что у меня назначена встреча с друзьями на соседней ярмарке, что соответствовало действительности. После этого я вскочил в седло и умчался. Всё вышло точно так, как я предполагал. Когда лошадей вывели, чтобы запрягать в экипаж, парнишка изумился, обнаружив пропажу одного из задних колес; а поскольку сыскать его ночью было физически невозможно, барышням пришлось принять предложение моей сестры, к которому отец теперь присоединился от всего сердца, обнаружив мое исчезновение, хотя он и не преминул объявить меня виновником, который в ходе одной из своих дурацких шуток свинтил колесо с экипажа. По возвращении мне предъявили обвинение, в коем я чистосердечно признался, сославшись в оправдание на опасения за безопасность юных дам, путешествовавших по столь дурным дорогам в столь темную ночь.

Спустя всего несколько дней после этого события я добился согласия мисс Холкомб просить разрешения ее отца официально ухаживать за ней, а в течение недели с того момента я попросил ее руки и сердца. Однако старый джентльмен вполне резонно ответил, что, хотя он не имеет ничего против меня как зятя, он не может дать согласие на столь поспешный шаг до тех пор, пока не увидит моего отца и не убедится, что тот одобряет это решение. Я откровенно сказал ему, что он может избавить себя от хлопот и унижения обращаться к моим родителям, поскольку мой отец, как только я упомянул о своей привязанности к мисс Холкомб и о том, что предложил ей руку и сердце (о чем я в то же время сообщил, что она любезно приняла), пришел в ярость и поклялся, что, если я не откажусь от своего приза и не оставлю все дальнейшие намерения жениться на дочери трактирщика, он лишит меня наследства и оставит без гроша. Этого было вполне достаточно, чтобы укрепить мою решимость, и я прямо сказал старому мистеру Холкомбу, что надеюсь, он поступит более рассудительно, ибо, раз я получил согласие его дочери, а я уже совершеннолетний, и его дочь почти достигла совершеннолетия, ни один отец в христианском мире и никакая земная сила не помешают мне сделать ее моей женой. Старый джентльмен прекрасно понял, что пытаться отговорить меня от задуманного с помощью тщетных клятв или угроз бесполезно; поэтому он избрал более разумный путь: он попытался склонить меня на свою сторону посредством убеждения; и в конце концов, благодаря такому примирительному поведению и заверению в том, что он не станет лично стоять у нас на пути, но предпримет все меры, совместимые с чувствами человека чести, чтобы смягчить суровость моего отца, он убедил меня отказаться от любых намерений предпринять поспешные или преждевременные шаги, которые могли бы втянуть нас всех в весьма неприятные трудности. Этот подход непременно возымел бы на меня действие, и я пообещал ему, что не предприму ничего без его ведома. Теперь я убежден, что если бы мистер Холкомб поступил так же, как мой отец, — если бы он запретил мне появляться в своем доме и попытался силой помешать мне видеться с дочерью, — таков был бы мой дух противоречия, такое отвращение я испытывал к тому, чтобы меня принуждали к какому-либо шагу или отговаривали от него, такая врожденная ненависть была у меня ко всякому подобию тиранического насилия, что я совершенно уверен: поступи он так, а получи я согласие дамы, я бы непременно похитил ее через неделю вопреки всему, что могли бы сделать для помехи. Если бы мой отец, напротив, поступил так же, как мистер Холкомб, если бы он дружески посоветовал мне и попытался склонить к чему-либо мягкими и нежными средствами, я не говорю, что он добился бы успеха в том, чтобы заставить меня отказаться от дамы, или что он должен был этого добиться, но я совершенно ясно понимаю, что у него было бы гораздо больше шансов на успех. Более того, если бы он казался равнодушным и предоставил меня самому себе, я в то время обладал столь непостоянным характером, что подобная поспешная привязанность, возможно, ослабла бы или со временем сошла на нет; но именно тот курс, который он избрал, неразрывно предопределил мою судьбу в отношении брака. Я был совершеннолетним и всегда твердо придерживался мнения, что был и должен быть сам себе хозяином в этом вопросе. Я придерживаюсь того же мнения и поныне; я по-прежнему считаю, что родители не имеют права делать своих детей несчастными посредством какого-либо деспотического диктата в столь жизненно важном вопросе, как выбор спутника жизни. Родители имеют несомненное право, более того — это их непреложный долг перед детьми, — направлять их выбор в отношении подходящих пар, и они имеют право вмешиваться посредством своих советов и рекомендаций. Но закон Божий и человеческий гласит, что вступающие в брак лица должны осуществлять свой собственный свободный выбор. Закон гласит, что никто не может вступить в брак в несовершеннолетнем возрасте без согласия своих родителей, и закон этот установил вполне справедливо. Следовательно, закон совершенно резонно предполагает, что после достижения ребенком совершеннолетия ни один родитель не должен иметь абсолютного контроля над его личностью в этом вопросе.

Я, возможно, задержал читателя на этой теме гораздо дольше, чем это представляется занимательным или поучительным, но поскольку это происшествие проложило путь к столь важной части моей истории — моему браку, — я считаю своим долгом перед самим собой, перед теми, кто оказывает мне честь, читая эти «Мемуары», и особенно перед радикалами, быть более откровенным, чем я был бы в противном случае, если бы продажная пресса, и в особенности распутные редакторы и владельцы этой прессы, в угоду своим политическим хозяевам и приспешникам столько раз и с такой зверской и дикой грубостью — когда они не могли ни возразить на мои доводы, ни опровергнуть обнародованные мной правдивые факты — не пытались прикрыть свое поражение и позор обвинениями в том, что я бросил свою жену и обрек ее на голодную смерть. Бесстрашно глядя в лицо последствиям, я посему по ходу дела честно и справедливо представлю обстоятельства на суд общественности и позволю ей самой сделать выводы относительно достоверности, не говоря уже о честности, гнусных утверждений, распространяемых марионетками моих политических противников. В данный момент я лишь вкратце изложу следующий факт: в 1802 году, более восемнадцати лет назад, я расстался со своей женой по взаимному согласию. У нас было трое детей: два сына и дочь. Было решено, что дочь останется жить с матерью, а сыновья со мной; однако и мать, и отец должны иметь свободный доступ к каждому из детей, а дети — такой же доступ к родителям; и поскольку я сделал своей жене щедрое обеспечение (подробности которого я не стану утаивать), ни одна из сторон не выразила никаких жалоб; ни одно живое существо никогда не слышало от меня даже малейшего намека против моей жены и никогда не бросало ни единой тени сомнения на ее характер или поведение; до меня или кого-либо из моих друзей также никогда не доходило, чтобы моя жена произнесла хоть одно неуважительное слово в мой адрес. Поскольку мы оба всегда оплакивали как несчастье те обстоятельства, которые привели к нашему расследованию (или разводу/раздельному проживанию), мы оба тщательно воздерживались от того, чтобы усугублять и усиливать остроту этого несчастья взаимными обвинениями, руганью и взаимными претензиями, которые были бы столь же подлыми, сколь и безосновательными. Если бы, напротив, я бросил свою жену после того, как в начале нашего брака окружил ее проститутками и куртизанками; если бы я предавался интригам с каждой распутной и падшей женщиной, попадавшей в пределы развратного круга; если бы, изгнав ее из моего дома, лишив друзей и средств к существованию, оскорбив ее лично, я нанял шпионов и доносчиков для очернения ее репутации; если бы я нанимал и оплачивал самых падших негодяев и подкупал их, чтобы они поклялись лишить ее жизни и чести; если бы после разоблачения и обнародования этого заговора, когда ее невиновность была доказана теми самыми средствами, что я использовал для уничтожения ее репутации, я все же самым бессердечным и противоестественным образом отделил ее от ребенка и прервал все общение с ним под надуманным и лживым предлогом, будто она не является лицом, достойным доверия в заботе о собственной дочери; если бы, повторяю, я изгнал ее из страны и после этого нанял другую шайку подлых злодеев не только следить за каждым ее шагом, но и подбивать и подкупать ее слуг на предательство; если бы я вознаградил этих негодяев собственными деньгами за то, чтобы они выдумывали и распространяли за рубежом всякого рода клевету на нее, в то время как их гнусные агенты на родине повторяли и раздували эту ложь; если бы я подкупил трусливую наемную прессу с целью ее оболганная и очернения; если бы, по сути, я довел свои преследования и смертельную ненависть до того, что в конце концов разбил сердце ее дочери; если бы по ее возвращении я предпринял еще одну чудовищную попытку уничтожить ее с помощью нанятых, подкупленных и науськанных иностранных свидетелей; если бы я совершил все это или хотя бы что-то из перечисленного, я был бы отъявленным и мерзким злодеем и заслужил бы презрение каждого мужчины и каждой женщины во вселенной: но даже тогда, даже если бы я был виновен во всех этих ужасных и неестественных поступках, было бы крайне подло со стороны двуличных, черносердечных негодяев из газеты «Курьер» (Courier), тупой «Пост» (Post) и фальшивых «Таймс» (Times) нападать на меня таким образом, каким они неоднократно делали это в связи с моей женой, ибо под небесами не сыскать трех столь падших, распутных и беспринципных монстров. Даже добродетельный мистер Перри из «Морнинг кроникл» (Morning Chronicle), представляя удобный случай, пытался облагородить собственный характер, нападая на меня из-за жены. Но когда я напоминаю мистеру Перри, что его жена — или по крайней мере та особа, которую он называл своей женой, — была некая мисс Халл (Hull), дочь мясника из вышеупомянутого города Девайзес, и что я знаю: «у кого стеклянная голова, тому следует быть очень осторожным, бросая камни», — я верю, что впредь он будет осмотрительнее.

Теперь я прошу моих читателей принять мои извинения за это долгое отступление и без дальнейших комментариев возобновлю нить моего повествования. Я уже представил читателю мисс Холкомб, которой было суждено стать моей женой; и я также упоминал ранее, что намерен провести с ней воскресенье в Хейтсбери, примерно в тридцати милях от дома моего отца. Читатель также припомнит, что я договорился с отцовскими косцами встретиться с ними в понедельник в четыре часа утра более чем в трех милях от дома, чтобы взяться за участок овса в семнадцать с половиной акров — очень густой урожай — и посмотреть, не сможем ли мы (впятером) скосить его в тот же день. Однако время в обществе милой и очаровательной женщины, с которой я был помолвлен, пролетело так восхитительно и быстро, что часы, незаметно для меня, пробили двенадцать уже более получаса назад; и прежде чем я смог собраться с духом и оторваться от явного предмета всех моих надежд, почтенное семейство, у которого гостила моя будущая жена, дало мне понять не намеком, что прошло время их обычного отхода ко сну. Тем не менее, после еще одного намека со стороны благоразумной матроны этого семейства, я распрощался, оседлал своего верного скакуна и направил путь через холмы, преодолев двадцать миль по Солсберийской равнине. Когда я покидал деревню — или, вернее, гнилое местечко — Хейтсбери, церковные часы пробили час; что впервые напомнило мне о данном мною обещании, а также о решимости совершить необыкновенный дневной покоп, который должен был начаться в двадцати трех милях отсюда в четыре часа.

С легким, как пушинка, сердцем я добрался домой в три часа, где слуга моего отца сообщил мне, что косцы ушли вперед почти полчаса назад и оставили бутыли, которые я должен был наполнить и отнести на поле. Обнаружив, что я немного выбился из графика, я тут же снял сюртук и жилет и надел блузу. Я не стал ждать, пока сниму ни узкие кожаные бриджи (которые в то время были в моде), ни сапоги; но как только слуга наполнил бутыли элем, я вскочил на пони и добрался до овсяного поля как раз в тот момент, когда остальные четверо мужчин разделись и отбивали косы, чтобы начать работу — чего им еще ни разу не удавалось сделать за всю жатву, так как первый взмах неизменно делал я сам. Они подождали, пока я сброшу блузу и сниму шпоры, и, расстегнув колена бриджей, мы принялись за дело; и через десять минут после того, как солнце скрылось за горизонтом, последний валок был уложен плашмя, и не осталось ни единого несресенного стебля овса; эта дневная выработка не имеет себе равных в тех краях и примечательна еще и тем, что бо́льшую часть дня работали фактически только четыре косы; поскольку стояла страшная жара, один из мужчин, разумеется самый худший косeц, был занят в основном поездками туда и обратно на постоялый двор в Эверли для наполнения бутылей. Это было необходимо, так как каждому разрешалось пить столько эля, сколько он мог осилить, за исключением двух последних бутылок емкостью по три кварта каждая, которые я был вынужден запретить откупоривать, пока весь овес не будет скошен, так как некоторые из моих напарников к тому времени уже начали проявлять явные признаки опьянения. Когда мы закончили последний взмах, сильнейшая вспышка молнии возвестила о приближении грозы, которая собиралась уже несколько часов. Я посоветовал мужчинам поторопиться домой, но они заявили, что теперь, когда покос закончен, они допьют бутыли, прежде чем покинуть поле, и сдержали свое слово. Я поспешил домой так быстро, как только мог скакать мой пони, и добрался под крышу как раз вовремя, чтобы избежать одной из самых страшных гроз, какие мне доводилось видеть; четверо моих товарищей весело напились и проспали всю ночь на открытом холме, промокшие насквозь под дождем; и хотя на следующее утро в четыре часа я встретил двоих из них, возвращавшихся домой в крайне жалком состоянии, таковым было их закаленное здоровье, что ни один из них даже не простудился.