«Мемуары Генри Ханта, Эсквайра. Том 1»

Вскоре меня постигла тяжелая утрата: мой достойный друг и наставник мистер Каррингтон, викарий, с которым я провел столько приятных часов и от которого получил столько ценнейшей информации и столь полезных, дельных советов, покидал приходскую церковь в Энфорде, ибо ему предложили и он принял должность наставника сыновей графа Беркли; а поскольку это открывало прямой путь к церковным синекурам, я радовался его успеху, хотя очень сокрушался по поводу его отъезда. По меньшей мере он был превосходным соседом и очень достойным человеком. Он отличался жизнерадостным, дружелюбным и располагающим нравом; обладал незаурядным умом, который значительно улучшил и украсил прилежным изучением самой полезной и изысканной литературы, имея за плечами прекрасное образование; и хотя он был великолепным знатоком классических языков, он не был ни педантом, ни фанатиком. Он вел нравственную, трезвую и разумную жизнь, достойную служить примером для его прихожан; и хотя он не мог проявлять особую щедрость, получая жалованье всего в шестьдесят фунтов стерлингов в год вместе с домом для проживания, тем не менее он честно расплачивался с каждым встречным и откладывал небольшую копеечку на черный день. Его очень любили все соседи, а его общество искали те, кто умел ценить достоинства выдающегося ума, просвещенного и глубокого понимания. Он с огромным удовольствием делился со мной накопленными знаниями, и когда он покинул приход Энфорд, никто не переживал его утрату острее и не скорбел о ней искреннее меня. За то, что он обладал умом и проницательностью, чтобы разглядеть, и честностью, чтобы заклеймить фатальные, безумные меры мистера Питта, невежественные, темные и фанатичные слои, а также продажные и коррумпированные круги клеймили его якобинцем; однако им восхищались все добрые и либеральные люди любых партий, а его общество искал каждый разумный, мыслящий и интеллигентный человек во всей окрестной округе. Общество, которое я встречал в его доме, было моим главным утешением и отрадой после дневных трудов и забот. Мне всегда были рады, и я никогда не проводил часа в его компании без того, чтобы не почерпнуть какую-нибудь полезную информацию или не обрести существенный навык.

Многие из деревенской молодежи, не особо общавшиеся с мистер Каррингтоном и не способные ни оценить его достоинства, ни получать удовольствие от его изысканного общества, были в восторге от того, что место моего достойного друга займет веселый молодой франт-священник, только что вернувшийся из Оксфорда. Но, увы, какой же это был контраст! Я вовсе не рассчитывал отыскать столь же доброго и милого компаньона и друга, какого потерял; но я полагал, что он окажется ученым мужем, человеком света и во всяком случае подходящим собеседником для меня. Однако, поскольку его уже нет в живых, я буду крайне краток: он был, словом, полнейшей противоположностью, самым прямым антиподом мистера Каррингтона. Наступило воскресенье, и мой отец, как главный человек в деревне, всегда стремившийся первым проявить знаки внимания к незнакомцу, особенно если тот был облачен в одежды приходского пастора, навестил его в гостинице или питейном заведении, где тот расположился, и не только пригласил пообедать, но также предложил ему постель и стойло для лошади, пока для него не подыщут жилье попросторнее в доме викария. Я, разумеется, сопровождал отца, и мы без труда уладили первое знакомство. То был молодой человек легких манер и непринужденного обращения, который без малейших церемоний принял приглашение на обед и т. д.; однако он сообщил нам, что уже обо всем договорился, снял комнату и намерен столоваться у хозяйки гостиницы «Лебедь», поскольку не выносит одной лишь мысли о том, чтобы жить в одиночестве в унылом сельском доме приходского викария. Мы отправились в церковь, где он пронесся сквозь службу в два раза быстрее обычного и «выдал нам» — как он заранее предупреждал меня — «громогласную проповедь» в качестве образца своего ораторского искусства. Он казался толковым, легкомысленным юношей лет двадцати пяти; но повеса, как выразился мой отец, «так и светился в его глазах», а следы его образа жизни явно отпечатались на челе. После обеда он прикладывался к вину по-пасторски, и не успел он осушить и бутылки, как нажрался до положения риз — до такой степени, что оказался совершенно не в состоянии проводить вечернюю службу без того, чтобы не выставить свое состояние напоказ перед всей паствой. Отец был потрясен его неблагоразумием и поспешно послал извинения, чтобы отменить вечернее богослужение. Поскольку пьянство в доме моего отца не поощрялось и даже не толерировалось, он отчаянно стремился скрыть тот факт, что молодой пастор напился за его столом до неспособности исполнять свои обязанности; и он чувствовал это тем большим позором, что сам являлся главным церковным старостой, а также ведущим прихожанином. Я взял этого подающего надежды преподобного юного джентльмена, столь недавно вдохновленного Святым Духом на принятие священного сана, прогуляться в поле, чтобы немного привести его в чувство, поскольку отец счел его крайне неподходящим гостем для ввода в гостиную к своим дочерям. Во время нашей прогулки он изъявил мне самую искреннюю и горячую дружбу, предвкушая массу удовольствий от общения со мной; кроме того, он откровенно и беззастенчиво поведал мне, что привез из Оксфорда дурную венерическую болезнь, которая, по его словам, крайне некстати, ибо он опасается заразить всех прелестных девиц из своего нового стада, что станет сущим проклятым наказанием.

Я начал с того, что буду краток, но боюсь, что некоторые из моих читателей-мужчин, отличающиеся нравами, равно как и все читательницы, сочтут, что об этом молодом священнике Англиканской церкви я уже сказал слишком много; тем не менее с сожалением заявляю, что в этом немногословном описании обрисовал его характер излишне правдиво. Жить ему оставалось недолго: он вскоре пал жертвой собственного распутного образа жизни. Пастором прихода он пробыл, кажется, чуть больше года, исправно совершая таинство причастия и исполняя прочие обязанности викария, когда последствия пьянства не мешали этому, причем все это время неизменно квартировал в трактире. Какая печальная улика для жителей прихода! Молодые фермеры и без того были слишком склонны к выпивке, но доселе их сдерживали увещевания и пример прежнего священника, за все годы своего проживания там ни разу не замеченного впьяну или в каком-либо помутнении рассудка от зелья. Разумеется, он был якобинцем, однако оставался при этом трезвым, высоконравственным, милейшим человеком; и хотя он не был фанатиком, но в высшей степени строго, исправно и неукоснительно исполнял возложенный на него священный долг к величайшему удовлетворению прихожан и с огромной честью для себя как человека, пастора и христианина. Зато при его преемнике никакого якобинца не наблюдалось: тот являлся яростным сторонником церкви и короля, хотя за рюмкой превращался в абсолютного вольнодумца, напивался и орал «Боже, храни короля» наравне с любым пьяным роялистом в округе; а в подтверждение своего усердия он даже записался в рядовые добровольческой йоменской кавалерии вновь сформированного Эверлийского эскадрона и носил ее форму. Впрочем, он был слишком изнежен и истощен, чтобы освоить военную выучку; и, что примечательно, нашелся еще один молодой церковный отпрыск под стать ему, тоже служивший рядовым в том же эскадроне йоменов. Хотя я порой составлял компанию нашему викарию в его вакхических пирушках, я острее всего ощущал всю разницу между этим сбродом и обществом мистера Каррингтона.

После смерти этого обезумевшего юнца викарий прислал нового помощника — преподобного Джона Принса, капеллана Магдалинового приюта, от которого ожидали большей разборчивости в выборе тех, кому он доверял заботу о душах своих прихожан. Наш новый викарий прибыл прямо из Оксфорда, и поскольку он привез рекомендательные письма к моему отцу от викария — человека весьма достойного и благоразумного, — отец пригласил его в дом, и тот оказался куда более здравомыслящим юношей, чем его предшественник. Хотя он не проявлял глубоких познаний света, он все же вращался в приличном обществе, и я сулил себе большую удачу в знакомстве с ним. Однако вскоре выяснилось, что он учился в Оксфорде не зря: он приобрел привычку беспрепятственно прикладываться к бутылке, а поскольку голова у него была слабовата, он нередко напивался вдрызг еще до того, как его более крепкие соседи успевали как следует согреться своими бокалами. Это стало страшным несчастьем как для моего молодого друга, так и для меня самого, ибо в трезвом виде он являлся весьма смышленым юношей; но стоило вину начать действовать, как он превращался в законченного дурака во всем христианском мире. Тогда он воображал себя величайшим человеком, важным как король, и в те минуты, когда выглядел наиболее жалко, неизменно хвастался превосходством своего образования и тем, что получил ученую степень в Крайст-Чёрч. Он непременно заводил эту пластинку, лишаясь и тех крох таланта и разума, которыми обладал на трезвую голову. В самый тот момент, когда окружающие смотрели на него со смесью жалости и презрения, он неизменно принимался выказывать нелепое превосходство над более разумными товарищами лишь на том основании, как он сам заявлял, что воспитывался в колледже.

Около этого времени шли бурные разговоры о возможном вторжении французов. Выделив огромные субсидии и введя новые налоги, министры сочли необходимым запугать Джона Булля перспективой вторжения. По всей стране поднялась великая тревога; повсеместно на острове формировались добровольческие корпуса и йоменские отряды. Продовольствие к тому моменту подорожало, цена на каждую статью повседневного потребления выросла почти вдвое, среди трудящихся бедняков росло глубокое недовольство; во многих частях страны вспыхивали бунты, творились бесчинства — жгли пшеничные скирды и громили мельницы из-за высоких цен на хлеб. Но страх перед вторжением был у всех на устах, и ни о чем другом не говорили. Я оказался среди тех, кто ожидал не меньше чем неминуемого нападения, и обратился к отцу с просьбой купить мне подходящего боевого коня и позволить вступить в отряд йоменской кавалерии. Он принялся отговаривать меня и настойчиво призывал отказаться от этой затеи, повторяя свои прежние доводы; но я отвечал, что мне стыдно стоять в стороне сложа руки, в то время как вся молодежь и вся сила страны бросаются к оружию, чтобы отразить ожидаемые поползновения отчаянного и могущественного врага. Он пытался убедить меня в безрассудности моего энтузиазма, доказывая, что большинство записавшихся в йомены движимо исключительно желанием защитить собственное имущество, что ими движут чисто шкурные мотивы при полном отсутствии искры патриотизма. Он напомнил мне об огромных жертвах, принесенных нашим предком, полковником Томасом Хантом, в царствование Стюартов; он указал на благородные владения и доходные имения, конфискованные Кромвелем за усердие моего предка в деле его государя, и просил припомнить, как тот был вознагражден за свою службу, вопрошая меня, с какой стати я рассчитываю на лучшую участь или высшую награду, чем та, что досталась моему предку за все его старания, опасности и жертвы, обернувшиеся потерей имений и черной неблагодарностью венценосца, которому он так преданно служил?

Все это могло быть и было чистейшей правдой, но я рассуждал про себя так: мой предок брался за оружие в пользу тирана, поддерживая его в самых деспотических мерах против собственных соотечественников; мо же единственное желание — вооружиться против иноземного захватчика, главная цель которого, как мне говорят, — поработить после завоевания народ моей родной земли. Любые доводы рассудка были поэтому тщетны. Я твердо решил не оставаться праздным зрителем в такие времена; пыл моей юности был взбудоражен царящим вокруг заблуждением и не желал подчиняться никаким уздечкам; а потому без лишних церемоний, вопреки родительским уговорам, я записал свое имя в члены Эверлийского отряда йоменов под командованием доблестного капитана АСТЛИ. Я знал, что капитан представляет собой жалкое зрелище и подходит на роль вояки меньше, чем кто-либо из встречанных мной людей; сложением он напоминал Аякса, но воинским умением или доблестью, как я полагал, не обладал вовсе. Тем не менее у меня не было страха перед тем, что меня оставят на попечение этого достойного мирового судьи на поле боя. Если бы дошло до такого исхода, я не сомневался, что командовать нами назначат опытных и компетентных офицеров. Я купил великолепного чистокровного боевого коня ростом почти шестнадцать ладоней; ибо хотя мой собственный конь был весьма неплох и превосходил восьмерых из десяти коней в отряде, но поскольку он слегка не дотягивал до уставного размера, я решил экипироваться не хуже любого воина в полку; а так как меня хорошо знали как отличного наездника и дерзкого, решительного любителя парной охоты, капитан пришел в полный восторг от того, что он изволил назвать «чудесным приобретением для своего корпуса». Отец же, видя, что я уже зачислен, теперь болел за то, чтобы я никому не уступал, ничуть не меньше моего. Я тут же нанял строевого унтер-офицера, который обучал отряд строевой подготовке и занимался с ними уже некоторое время; и к моменту моего первого выхода на полевой смотр инструктор объявил меня пригодным к службе и столь же дисциплинированным, сколь и любой кавалерист в строю. Возможно, я потратил столько же сил и времени, сколько и остальные, хотя тренировался всего около двух недель, но зато занимался этим ежедневно по два-три часа. По правде говоря, я схватывал все на лету, а будучи к тому же превосходным кавалеристом и обладая чрезвычайной подвижностью, я еще до вступления в отряд выполнял большинство маневров и, как выразился сержант, делал все не хуже его самого. Он говорил, что среди моих однополчан мне встретится немало тугодумов, и что он способен обучить меня за день тому, что многие из них не усвоят и за год. На следующий понедельник было назначено наше общее собрание и полевой смотр, на котором ожидалось появление КАПИТАНА АСТЛИ и ЛЕЙТЕНАНТА СИДЖОНА МЕТЬЮЭНА ПУРА, съездивших ради этого в Лондон и вооруженных с ног до головы, в совершенно НОВОЙ ФОРМЕ, демонстрирующей то, что мы станем носить в будущем.

Читатель помнит, что я намерен изложить правдивую историю своей воинской службы; а потому должен просить его о снисхождении, пока я предаю огласке те обстоятельства и происшествия, к выслушиванию которых он окажется мало готов, если только ему не довелось состоять в каком-нибудь добровольческом корпусе под началом таких командиров, как капитан АСТЛИ, лейтенант сэр Джон ПУР и корнет ДАЙК. Итак, без дальнейших предисловий, два доблестных офицера, АСТЛИ и ПУР, неделей ранее отправились в Лондон, чтобы лично проследить за пошивом и согласовать с армейским портным все детали мундира. Проявив крайнюю пунктуальность в подгонке одежды по фигуре у портного, бридженника, сапожника и даже мастера по шпорам, в пятницу оба предстали во всеоружии с головы до ног в заведении Эдмондса — кофейне «Сомерсет» на Стрэнде — и действительно произвели немалый фурор, вышагивая взад и вперед по кофейному залу. Затем они совершили променад по Стрэнду вплоть до биржи Эксетера, и если бы Полито, к его счастью, довелось их увидеть, он вполне мог бы заключить выгодную сделку, демонстрируя их среди прочих диких зверей, выставленных им на забаву изумленной толпе. После этого они во всей красе мундиров, с широкими палашами на боку, продемонстрировали себя в передних бельэтажа театра «Друри-Лейн»; и поскольку Уилтширский корпус был одним из первых сформированных и обмундированных йоменских полков, они вызвали немалое любопытство у лондонцев. Утром в субботу они вновь появились в кофейном зале во всем своем убранстве и, приобретя на двоих по паре отменных пистолетов, казались жаждущими начать кампанию, не дожидаясь прибытия французских войск; а поскольку Кларк и Хейнс, два пресловутых разбойника, как раз в это время промышляли ночными грабежами на Хаунслоу-Хит, они недвусмысленно намекали на свое намерение захватить или уничтожить этих головорезов, если те попадутся им на пути во время марша к местам постоянной дислокации, начало которого было назначено на тот же день после обеда.

Около двух часов к дверям кофейни подали дорожную карету капитана за четверкой лошадей. Об этих подробностях мне поведал присутствовавший там джентльмен, который действительно был несколько встревожен их воинственным видом, а также воинственным тоном и речами. Усевшись в карету со всем своим военным великолепием, они бережно уложили две пары седельных пистолетов в передний карман так, чтобы рукоятки угрожающе торчали наружу, попадаясь на глаза каждому, кто их разглядывал. Вокруг кареты собралась толпа зевак, чтобы проводить в путь этих могучих воинов, чей внешний вид предвещал жесточайшую схватку, если бы представился хоть малейший случай доказать, сколь достойны они командовать корпусом соотечественников и вести их в пекло боя, стремясь к «бренной славе даже в пушечном жерле». Около четырех часов они прибыли в гостиницу «Буш» в Стейнсе, позаботившись о том, чтобы проехать Хаунслоу-Хит — полупредполагаемое место боевых действий — при дневном свете. Успешно избежав опасности благодаря этому маневру, они заночевали в превосходном постоялом дворе мистера Уайта у Стейнзского моста. На следующее утро, в воскресенье, плотно позавтракав, они — одетые и вооруженные по-прежнему, во всем военном убранстве — взяли лежавшие на столе пистолеты и вышли в сад, откуда выпалили из них прямо в Темзу: одновременно для того, чтобы проверить меткость попадания пуль, и чтобы оповестить толпившихся на мосту изумленных прохожих о том, что они путешествуют как воины, готовые к любой непредвиденной ситуации. Перезарядив пистолеты в присутствии мистера Джозефа Уайта и опрокинув по рюмке ликера «нойо» для поднятия духа, они велели подавать лошадей, и экипаж выкатили к парадному входу. Совершив еще один круг по лужайке для игры в шары в саду, чтобы покрасоваться перед разинутыми ртами толпы, которая к тому времени собралась на мосту в немалом количестве, привлеченная стрельбой из пистолетов воскресным утром, и ждала их отъезда, они чинно сели в карету точно так же, как делали это у дверей кофейни «Сомерсет». Аккуратно и неторопливо уложив пистолеты обратно в передний карман так, что их рукоятки по-прежнему вызывающе торчали из окна экипажа, они продолжили марш с этакой торжественной важностью, которая у немногих вызывала удивление, но у подавляющего большинства зрителей — безудержный смех.

Было воскресное утро, около восьми часов, когда они тронулись из Стейнза в этом воинственном облачении; их каски сверкали на солнце, словно хвастающийся своими перьями павлин. Однако они и помыслить не могли о катаклизме, что поджидал их впереди. Миновав Вирджиния-Уотер, когда почтарь неспешно вез их вверх по крутому склону, ведущему к Багшоту, к карете подмчался одинокий разбойник и, приказав кучеру остановиться, хладнокровно потребовал их деньги и часы. Герои-йомены переглянулись, а затем уставились на пистолеты; но ни у одного из них не хватило сил протянуть руку, чтобы схватить хоть одно оружие. Разбойник снова потребовал свою добычу в резкой форме, и требование было немедленно выполнено: наши герои отдали ему кошельки, в которых находилось около шестидесяти гиней и двое ценных фамильных золотых часов. Рассказывают, что сэр Джон Пур, немного отойдя от испуга, попытался вывести своего безутешного товарища из ступора, в который повергло его это горестное происшествие, продекламировав следующие строчки из «Худибраса»:

«Кто с боем отступает вновь, Тот сможет снова драться в кровь; А кто убит в жестоком сече, Тот с битвой больше не встечнется», [приблизительный перевод стихотворения]

Капитан Астли, слишком поглощенный раздумьями о своем плачевном положении, не смог дать другу никакого иного ответа, кроме долгого и глубокого вздоха; он живо чувствовал, что они находятся в еще худшем положении, чем когда-либо рыцарь Печального Образа, ибо им пришлось бежать, не приняв никакого боя вообще. Они до того стыдились своего злоключения, что ни за что не упомянули бы о нем никому, если бы не были вынуждены признаться хозяевам различных постоялых дворов, мимо которых им доводилось проезжать; ведь этот невоспитанный малый не оставил им даже мелкой монеты на оплату дорожных шлагбаумов.

Когда мы прибыли в Эверли, сэр Джон стыдился показаться отряду и рассказать им эту историю, хотя мы уже были на поле и с нетерпением ждали наших командиров, облаченных в новые мундиры. Все золотые мечты о славе казались сэру Джону развеянными этим злосчастным происшествием, и ничто не могло заставить его явить себя своему отряду, хотя его скакун был готов отвезти его на поле, а капитан усовещевал его изо всех сил и умолял передумать. Поэтому он украдкой уехал домой в Рашал, оставив доблестного капитана расхлебывать эту кашу в одиночку.

Тем временем мы маневрировали, атаковали и перестраивались, пока почти все не устали, ожидая этого смотра. Наконец один из сержантов, мистер Уильям Бутчер из Шеркота, заходивший к капитану узнать, в чем дело, сообщил нам об этом бедствии. Могучий герой наконец показался на горизонте верхом на скакуне, степенно направляясь к отряду в полном мундире — в том самом, в котором он прибыл из города, за исключением, пожалуй, каких-то незначительных изменений, вызванных, возможно, тем паническим страхом, который он испытал в дороге. Кто-то восхищался нарядом, кто-то сочувствовал бедному капитану из-за понесенного им убытка; но я и многие из тех, кто окружал меня, хотя и сознавали глубокий позор, постигший нашего командира, едва могли удержаться от смеха при виде его нелепой фигуры, особенно когда мы вспоминали об ограблении. Я часто слыхал выражение «свинья в доспехах», но прежде никогда не видел ничего, что напоминало бы мне этот образ столь живо, как нелепая фигура нашего капитана.

Самый первый строевой день напомнил мне слова моего отца и достойного священника мистера Каррингтона о патриотизме этих йоменских отрядов. Их разговоры сводились исключительно к тому, как удержать цены на зерно, как снизить заработную плату и в то же время держать в повиновении батраков и заглушать их недовольство. Возвращаясь домой с учений в тот первый день, я почувствовал, что в словах мистера Каррингтона и моего отца было слишком много правды; тем не менее я был полон решимости исполнять свой долг изо всех сил, не утруждая себя размышлениями о взглядах и мотивах моих товарищей, а также всегда пресекать со всей возможной решимостью любые попытки агрессии или притеснения, с какой бы стороны они ни исходили. Не менее твердо я решил быть всегда готовым по первому зову встретить врага, когда бы меня ни призвали.

Спустя месяц после того, как я вступил в этот отряд, батраки Энфорда и прилегающих приходов, страдая от лишений и тягот, вызванных ростом цен на продовольствие и низкой заработной платой, которую многие фермеры решили удерживать на прежнем уровне, а также подстрекаемые теми, кому следовало бы вести себя разумнее и кто вместо того, чтобы исподтишка подталкивать бедных соседей к отчаянным поступкам, должен был мужественно выступить в защиту их прав, — батраки, находясь под тайным влиянием одного-двух зачинщиков, все как один забастовали и, собравшись большой толпой, открыто заявили о своем намерении разрушить несколько указанных ими мельниц, а также сжечь скирды хлеба некоторых ненавистных им лиц. Меня не было дома, и, вернувшись, я застал нескольких соседних фермеров, собравшихся у моего отца в величайшем смятении. Присутствовали и некоторые из тех, чье имущество было намечено к уничтожению; и хотя имуществу моего отца ничего не угрожало, несколько наших слуг присоединились к бунтовщикам, коих, по нашим сведениям, собралось от двух до трех сотен и которые направлялись к Нетеравону, где намеревались попировать в трактире до вечера, когда должно было начаться разрушение. Каждый фермер бросился домой, чтобы спасти то, что еще можно было спасти, но все пребывали в глубоком ужасе. Тут пришел слуга и сообщил, что наш возчик Джерри Труман, присматривавший за лошадьми на ферме Виддингтон, бросил своих коней и примкнул к бунтовщикам, а к одному из наших пастухов, дежурившему на холме и отказавшемуся присоединиться к ним утром, были посланы два человека, чтобы заставить его бросить овец и немедленно примкнуть к толпе.

Мой отец, который, как и я, ломал голову над тем, как предотвратить грозящую беду, сказал тогда: «Хотя нашему имуществу ничего не угрожает, хотя мы не участвовали в угнетении людей, и хотя те, кто своим деспотичным и высокомерным поведением со слугами внес немалый вклад в создание такого положения, теперь, с приближением опасности, первыми бегут от нее и, следовательно, за свое отвратительно скверное обращение с батраками в прошлом и недавнюю трусость почти заслуживают того, на что сами себя обрекли, и того, чтобы их бросили на произвол судьбы, — тем не менее, сын мой, наш долг, хотя бы из жалости к самим заблудшим людям, попытаться предотвратить надвигающуюся беду какой-нибудь решительной мерой, если это возможно». Он добавил: «Но действовать нужно незамедлительно, иначе наши усилия пойдут прахом». Я ответил, что твердо решил немедленно отправиться на выручку пастуху, который не хотел ни покидать свое стадо, соприкасаясь с бунтовщиками, ни присоединяться к ним; однако отец посоветовал мне не тратить время на столкновение с двумя такими головорезами, которые, как мы знали, отправились за ним; он сказал, что сам возьмет коня и погонит овец в овчарню, чтобы они не забрались на посевы и не уничтожили хлеб; а меня попросил во весь опор скакать к единственному дееспособному мировому судье поблизости, мистеру Уэббу из Милтона, чтобы получить ордер на арест Трумана, поскольку для его бунта из-за высоких цен на продовольствие не было никаких оснований, так как он был молодым неженатым человеком, получал жалованье в десять гиней в год, а вся еда и питье предоставлялись ему в доме. «Ибо, — заявил он, — если мы будем вооружены ордером от гражданской власти, у нас будет гораздо больше шансов предотвратить беду и, возможно, кровопролитие, чем от любых действий йоменов; хотя я весьма сомневаюсь, что последние вообще соберутся, хотя перепуганные господа и разбегаются во все стороны к офицерам — Астли из Эверли, Пуру из Рашала и Дайку из Сайренкота [12], — именно с этой целью», — все они также являлись мировыми судьями. Я лишь спросил отца, не лучше ли мне сначала обратиться за ордером к мистеру Астли, так как он жил всего в четырех милях от нас и как раз по дороге к мистеру Уэббу, жившему в восьми милях. Его ответ был таков: «Разумеется нет, нельзя полагаться на случай, отправляйся прямо к мистеру Уэббу; пока ты будешь возиться с мистером Астли, который либо испугается, либо не сообразит, как поступить, ты получишь то, что нам нужно, от мистера Уэбба в два раза быстрее». Тогда я вскочил на коня, который, уже оседланный, стоял у ворот во время этой беседы, и, пустив его во весь опор, в мгновение ока скрылся из виду.

Проезжая мимо поля, я увидел двух наших молодчиков, шагавших по пашне к пастуху, до которого им оставалось около двухсот ярдов. Хотя я решил не вмешиваться в их затею, а ехать прямо к мировому судью, они находились всего в четверти мили от моей дороги, и я не смог противиться желанию преградить им путь. Поэтому я поскакал к ним галопом, чтобы потребовать ответа, какого чёрта они идут по нашей частной собственности. Они тут же смело заявили, что их цель — заставить нашего пастуха бросить стадо и присоединиться к ним в Нетеравоне. Я коротко возразил, спросив, неужели они намерены заставить человека идти против его воли; они ответили утвердительно: мол, утром он отказался сопровождать их, но теперь они твердо решили, что он пойдет. Убедившись в их непреклонности, я понял, что дальнейшие споры бесполезны; я соскочил с коня, который привычно стоял без привязи, встал перед ними и потребовал, чтобы они немедленно прекратили движение, предупредив, что дальше без применения силы они не пройдут. Тем не менее они решительно двинулись вперед и были тут же повержены двумя ударами моих кулаков; один из них тихо остался лежать на земле, другой поднялся, намереваясь возобновить драку, но был мгновенно сбит с ног во второй раз. После этого оба они заявили, что тотчас же вернутся назад и оставят пастуха в покое, если я их пощажу. Я потребовал лишь одного — чтобы они убирались в темпе двойного марша, что они и исполнили, даже не оглядываясь назад. Конечно, это был крайне поспешный, хотя и весьма успешный способ взять правосудие в собственные руки; однако ситуация была отчаянной и не допускала никаких обычных средств.

Мой конь едва не летел до Милтона, где к счастью я застал дома достойного и поистине расторопного мирового судью. Присяга была принята, а ордер выписан за несколько минут, пока его слуга давал моему тяжело дышащему скакуну немного сена и глоток воды, что позволило ему домчать меня обратно так же быстро, как он привез меня туда. На обратном пути наше стадо мирно паслось, а пастух, преградивший мне путь, когда я проезжал мимо, горячо поблагодарил меня за то, что я спас его от нависшей опасности. Я вернулся домой через час с небольшим, преодолев за это короткое время расстояние в шестнадцать миль, добыв ордер и спасши пастуха. Я застал отца вместе с титингом [старостой] Литкота мистером Дэвисом, державшим трактир «Лебедь», — пожилым человеком старше 70 лет. Поскольку меня назначили специальным констеблем для исполнения ордера, мы не теряя ни минуты двинулись к месту действия. Отец приготовил для старика пони, а для меня оседлали свежую лошадь, и мы вскоре добрались до Нетеравона. Там от преподобного мистера Уильямса мы узнали, что около двух с половиной сотен мужчин захватили большую площадку для игры в кегли за «Красным львом», что они пьют уже целый час, выпив по две кварты крепкого пива на брата, и готовятся осушить еще по кварте перед тем, как отправиться творить запланированные ими разрушения. Мне удалось переговорить с хозяином трактира, который сказал, что они до такой степени пьяны, что он не смеет отказывать им в пиве, и что они силой захватили его погреб, а потому ничто не принесло бы ему большего облегчения, чем избавиться от столь докучливых и отчаянных клиентов. Я немедленно разработал план: выманить их с площадки для игры в кегли, а затем запереть двери, не пуская обратно в трактир и ограждая от спиртного, которого они уже хватили через край. Я предложил войти на кегельную площадку вместе со старым констеблем Дэвисом и схватить Трумана, на арест которого был выдан ордер; и если мне удастся выволочь его на улицу, я не сомневался, что остальные последуют за ним, чтобы отбить его. Как только это удастся, люди внутри «Красного льва» должны наглухо запереть все двери и не пускать их в помещение. План этот сочли отчаянным и опасным, но и дело было отчаянным, события стремительно приближались к развязке, и сомневаться или рассуждать было уже некогда.

Разработав план, я настоял на том, чтобы мой отец, которому было шестьдесят лет, остался снаружи с лошадьми. В сопровождении старого констебля с жезлом должностного лица в руке я вошел внутрь. Мы подошли к Труману, стоявшему в самом их центре, прежде чем нас вообще заметили многие группы людей, занятых выпивкой и лихорадочным обсуждением плана действий. Я предъявл ордер и, схватив за воротник Трумана, побелевшего как полотно, объявил, что он должен немедленно идти со мной. Не дав ему опомниться или промолвить хоть слово, я протащил его сквозь толпу товарищей и уже подвел к дверям двора, как они бросились следом и буквально ухватили его за одежду, пока он еще не вышел за порог. Однако одним решительным рывком я силой втащил его на улицу, и, как я и предполагал, все бунтовщики ринулись следом на дорогу, предприняв отчаянную попытку отбить его. Я знал их всех и, несмотря на то, что они пустили в ход силу, крепко держал его, пока не убедился, что все они вышли со двора и все двери трактира заперты. Отец и Дэвис не могли прийти мне на помощь, поскольку я уже был окружен всей шайкой. Хотя я никогда в жизни не чувствовал себя увереннее и хладнокровнее, обстановка была не только сложной, но и опасной. Однако главная цель была достигнута, план удался почти чудом, и мне оставалось лишь опознать наиболее упрямых и буйных. Четверо из тех, кого я знал отлично — причем двое являлись моими собственными работниками, — принялись хватать меня за воротник, а остальные приложили немалые усилия, чтобы вырвать арестованного из моих рук. Видя их превосходящую численность, я уступил его им, но при этом настоятельно посоветовал им разойтись и по домам, поскольку вызвана армия и ее ждут с минуты на минуту. Труман побежал одним из первых и немедленно вернулся к своей работе, а вскоре все они рассеялись в разных направлениях — хотя, судя по действиям йоменов, они могли бы бесчинствовать безнаказанно, поскольку те вообще не соизволили собраться; на самом деле, хотя я и сам состоял в отряде, мне и в голову не приходило вызывать их.

Мы с отцом и старым констеблем Дэвисом вернулись домой, весьма воодушевленные успехом наших усилий по разгону этих заблудших и отчаянных людей. Однако отец заметил, что оставлять дело в таком виде нельзя: лица, применившие к нему, действовавшему в качестве представителя закона, грубое физическое насилие, должны усвоить, что им не сойдет с рук столь дерзкое нарушение законов. Он убеждал меня получить ордер на их доставку к мировому судью для ответа за нарушение общественного порядка, совершенное путем нападения на меня при исполнении служебных обязанностей. Отец добавил, что оставление работы, сборище в трактире и даже добывание пива почти силой еще можно было бы простить, особенно поскольку за этим не последовало серьезных бедствий; но насильственное отбитие арестованного и сопротивление исполнению ордера мирового судьи прощать было нельзя. Ибо, если бы мы захотели замять это дело, это стало бы оскорблением для мистера Уэбба, выдавшего ордер; а прояви мы неуважение к нему — единственному по-настоящему дееспособному мировому судье в округе, — мы не могли бы рассчитывать, что впредь он станет столь же оперативно реагировать на наши обращения. Поэтому на следующее утро я взял лошадь и до завтрака поскакал в Милтон; выслушав мои показания, судья выдал ордер на арест Трумана и еще четырех человек, проявивших особую активность при освобождении арестованного, а именно: Харкота, Хейла, Шеппарда и Роулингса, каждый из которых наносил мне удары или поднимал на меня руку.

Я вернулся и позавтракал к десяти часам, разыскал старого констебля Дэвиса и уже собирался отправиться с ним на арест упомянутых лиц, как четверо джентльменов из йоменской кавалерии эверлийского отряда лихо въехали во двор прямо к крыльцу, словно храбрые кавалеристы, заявив, что слышали о наличии у меня ордера на арест бунтовщиков и что капитан Астли послал их оказать помощь при его исполнении. Они добавили, что у них припасены патроны с пулями и прочее, и даже найдется несколько лишних для меня, если я пожелаю оседлать коня и пристегнуть кобуру. Я не удержался и с довольно саркастической улыбкой спросил этих героев, где они прятались всю ночь и почему капитан Астли не приехал сам и не прислал никого из отряда тогда, когда существовала реальная опасность, а не ждал, пока все стороны разойдутся и не останется почти никаких трудностей при задержании самых отчаянных бунтовщиков? Я добавил, что раз я не устраивал военных парадов в мундирах во время настоящего бунта, то теперь, когда все успокоилось, я во всяком случае обойдусь констебльским жезлом, и попросил их передать это послание своим офицерам. Тем не менее я попросил одного из них, Ричарда Покока с Энфордской фермы, живущего ныне близ Уорминстера и известного мне как титинг, снять мундир, после чего я разрешу ему оказать содействие в гражданском качестве, но в военном качестве я принимать его не намекну. Он тотчас же согласился, и мы доставили всех пятых к мировому судье мистеру Уэббу из Милтона. Тот настоял на том, чтобы заключить их всех под стражу в ту же ночь из-за отсутствия поручителей, хотя они слезно умоляли о милосердии — и в этой петиции я присоединился к ним от всего сердца. Но достойный судья остался непреклонен: до Осенней сессии суда оставался всего месяц, и потому меня обязали выступить обвинителем, к чему я вовсе не лежал душой, поскольку из-за этого лишился по меньшей мере трех ценных работников на время жатвы. Сами же они осознали свою ошибку, и лично я был не против отпустить их по домам, но мировой судья оставался непреклонным, заявив, что это слишком серьезное преступление, чтобы прощать его без вмешательства присяжных.

Большое жюри присяжных на сессии суда вынесло по их делу обвинительный вердикт, и они предстали перед судом. Я выступал против них, но адвокатов не нанимал; они же наняли мистера Джекила, бывшего в то время одним из виднейших адвокатов на западном выездном заседании судов. Выслушав показания меня и мистера Дэвиса, мистер Джекил произнес весьма красноречивую речь перед присяжными — ОБЫЧНЫМИ, а не СПЕЦИАЛЬНЫМИ присяжными. Он вызвал свидетелей, чтобы охарактеризовать обвиняемых, но никто не явился, и тогда я вызвался сам дать троим из них, бывшим слугами моего отца, характеристику как людям трезвым и трудолюбивым, чем суд и адвокат остались весьма довольны. Дело было передано присяжным, которые немедленно признали всех виновными в освобождении арестованного и нападении. После этого я обратился к суду в качестве обвинителя, ходатайствуя о возвращении подсудимых их огорченным семьям, и пообещал немедленно принять их обратно на прежние места в отцовском хозяйстве. Гуманный судья, разделивший мои чувства, обратился к ним с напутственным словом, призвал их оценить мою бескорыстную доброту и заявил, что снисхождение, которое он готов проявить, целиком и полностью заслужено благодаря моему человеколюбию. Высказав мне лестнейшую похвалу, он отпустил их с наказанием в виде штрафа по шиллингу с каждого, который я тут же за них уплатил. Весь суд шумно восхвалял мое поведение в этом деле, но я испытал в десять тысяч раз больше удовлетворения от совершения благородного поступка, чем от всех расточаемых мне комплиментов. Я сразу же взял этих людей к отцу на службу и могу с уверенностью сказать, что с тех пор ни на секунду не пожалел об усилиях, предпринятых ради их спасения от наказания. Некоторые из них прослужили у меня много лет, а Труман оставался со мной всё время, пока я вел фермерские дела, и даже последовал за мной из Уилтшира в Сассекс, когда я переехал туда, преодолев расстояние в сто двадцать миль. Четверо из тех пятерых мужчин живы по сей день, и я без колебаний доверил бы любому из них свою жизнь, если бы это потребовалось; искренне верю, что каждый из них с радостью рискнул бы жизнью ради меня.

Я пишу эти строки в своем подземелье в одиннадцать часов вечера 20 сентября 1820 года, и любой читатель неминуемо проведет параллель между моим поведением и действиями моих гонителей. Я бы ни за что не променял то сладкое, восхитительное чувство, которое оставляет в душе память об ЭТОМ поступке моей жизни, на все богатства тех, кто приложил руку к заточению меня в это подземелье на ДВА ГОДА И ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ без всякого милосердия — что по обычным расчетам составляет добрую четверть оставшейся части моей естественной жизни. Пусть читатель лишь поразмыслит над тем, какими побуждениями я руководствовался по отношению к тем, кто преступил законы своей страны, оказав вооруженное сопротивление ордеру мирового судьи и совершив жестокое нападение на представителя власти при его исполнении, а затем сопоставит это с мстительным преследованием меня за участие в законном и конституционном народном собрании, созванном с целью подать петицию престолу против жестоких лишений и страданий народа, где не было совершено никаких беспорядков и где не оказывалось и даже не замышлялось малейшего сопротивления гражданской власти. «Взгляните на этот портрет и на этот». Я неоднократно удостаивался утешения слышать самые искренние слова благодарности от этих бедняг за мое человеколюбие при ходатайстве перед судом о смягчении им наказания; но еще большую радость я испытывал, когда они благодарили меня за то, что я рискнул жизнью, «вырвав их из пасти виселицы», куда они опрометчиво собирались угодить, разрушая мельницы и сжигая пшеничные скирды. Их вполне можно было назвать заблудшими созданиями. Эти люди действительно заблуждались, а те, кто подталкивал их к этому, в свою очередь находились в заблуждении из-за так называемой либеральной прессы того времени. По сути, почти вся ежедневная пресса той эпохи объединилась в заговор с целью одурманить народ, изрыгая ругань и натравливая толпу на МЯСНИКОВ, БУЛОШНИКОВ И ФЕРМЕРОВ, в высоких ценах на продовольствие которых обвиняли не только глупцы, но и мошенники из ежедневных газет.

Либеральная пресса была до того невежественна и ослеплена, что ежедневно изрыгала проклятия алчности мельников, мясников, булочников и фермеров, пытаясь распалить страдающий народ внушениями о том, будто эти люди сговорились искусственно завышать цены на продовольствие исключительно ради набивания собственных карманов. Правительственная пресса тех дней под руководством Питта (а он был достаточно хитр, чтобы подкупить почти все таланты, принадлежавшие прессе) в унисон подпевала своим менее изощренным оппонентам; ведь они знали: политика Питта заключалась в том, чтобы отвлечь внимание общественности от истинной причины бедствий и высоких цен на продовольствие, каковой, как они прекрасно сознавали, являлся колоссальный рост налогов. Совместными усилиями вигской и торийской прессы (ибо никакой другой тогда не существовало) им удалось одурманить бедный люд, низшие сословия, до такой степени, что редко проходил хотя бы полугодие без того, чтобы значительное число людей не отправлялось на преждевременную смерть за участие в расправах над каким-нибудь мельником, фермером, мясником, булочником или иным торговцем продовольствием. Этих несчастных поистине можно было назвать заблудшей толпой; а те, кто их одурманивал — руководители средств массовой информации, — достигли слишком больших успехов в усилиях поддерживать в них это невежество. Пусть любой здравомыслящий, рассудительный человек заглянет в столбцы периодической печати за 1795 и 1796 годы — например, в «Таймс»; пусть возьмет подшивку «Таймс» за тот год и за многие последующие годы вплоть до 1815 и 1816 годов и сравнит язык, стиль и направленность тех статей с языком сегодняшних дней в тех же газетах. Сколько бунтов, сколько повешений, сколько чрезвычайных комиссий можно проследить в прошлом, и все они проистекали из заблуждений, посеянных прессой! Сколько людей лишилось жизней за грабежи, разрушение и поджог имущества мельников, мясников и булочников; сколько пролито крови, и каждую каплю этой крови можно смело записать на счет тех, кто подстрекал этих несчастных и толкал их на акты насилия против данных слоев населения, лживо обвиняя их в высоких ценах на продовольствие.

Между «Таймс» образца 1795 года и «Таймс» образца 1820 года существует такая же разница, как между пьяной, буйной толпой «Церкви и короля» 1791–1796 годов, громившей и сжигавшей имущество доктора Пристли в Бирмингеме и бедняги Кэмпбелла в Бате, сжигавшей мельницы и пшеничные скирды, уничтожавшей машины и т. д., и мирными, трезвыми, разумными, конституционными собраниями народа в 1816, 1817, 1818 и 1819 годах, которые осознанно подавали законодателям петиции об облегчении бремени народа путем упразднения синекур и ненужных пенсий, испрашивая конституционной реформы Палаты общин парламента. Читатели извинят меня за это отступление; данная тема заслуживает того, чтобы к ней обращались почаще, но поскольку у меня еще представится немало возможностей привлечь внимание соотечественников к этому конкретному вопросу, я перейду к более близкой цели этих мемуаров.

Теперь я неустанно занимался всеми отраслями сельского хозяйства и, как уже намекал, в различных случаях совершал чудеса трудолюбия. Мой отец тогда взял еще одну огромную соседнюю ферму размером почти в тысячу акров — Чизенбери, и потому стал одним из крупнейших землевладельцев-фермеров в Англии. Тем не менее мы управлялись с этим хозяйством с величайшей легкостью; а то, что другие называли тяжелейшим трудом, я практиковал в качестве отдыха от дел — например, осваивал кавалерские упражнения, в чем к тому времени весьма преуспел. По правде говоря, за мной закрепилась репутация одного из самых подвижных и в то же время сильнейших молодых людей в графстве, а мои подвиги в ловкости и силе стали притчей во языцех. Я ввязывался в забавы деревенских гулянок или празднеств, как их называли в Уилтшире, и обычно успешно состязался с лучшими мастерами того времени в борьбе, прыжках в мешках, фехтовании на палашах или игре на палках, унося с собой немало призов. Однажды я отправился на троицкое гулянье со своим другом и партнером Джессом Кастером из Апавона, и мы, кажется, забрали все призы: шляпу с золотым галуном — за борьбу; шляпу с золотым галуном — за бой на палашах; пару оленьих панталон — за прыжки или бег в мешках; старую головку сыру — за игру в шар; и одиннадцать полукронов — приз за утреннюю игру в крикет. Поистине мы с Кастером получили все награды; и поскольку на моем счету оказалось большинство побед, мне, разумеется, досталось право выбрать самую прекрасную девушку в деревне для вечерних танцев. Не существовало упражнений, нагрузок или работы, способных меня утомить. Я мог — и часто делал это — работать весь день и танцевать всю ночь; в определенные праздничные периоды года я предавался этому целую неделю или дней десять кряду, даже не снимая одежды, чтобы лечь в постель. Никакие изнурительные труды, жара или холод, зима или лето не могли мне навредить. Помню, как однажды около десяти часов вечера я поднялся наверх вместе с остальными домочадцами моего отца, но вместо того, чтобы лечь спать, переоделся, спустился из окна по приставленной лестнице, вскочил на коня и поскакал в Верхний Коллингборн, куда меня пригласили на танцы, за десять миль. Протанцевав до трех часов ночи, я вернулся домой, влез через окно по лестнице и только успел сменить парадную одежду на рабочую, как отец позвал меня, когда часы пробили четыре. Я выскочил первым из всей семьи — как раз вовремя, чтобы убрать лестницу до того, как ее кто-нибудь заметил, так что об этом происшествии никто никогда не узнал.

Молодой приходский священник обычно составлял мне компанию в таких случаях, но поскольку он был сам себе хозяин, то отправлялся на танцы и возвращался оттуда по собственному разумению; правда, к концу вечера он обычно нажирался до такой степени, что был не в состоянии дойти домой и потому ночевал где придется. Я мог бы поведать самые нелепые истории и любопытные приключения, приключившиеся с моим молодым другом, когда он находился под влиянием Бахуса; но поскольку мне еще представится случай сказать много доброго об этой особе в дальнейшем, пока я пропущу это. Но поскольку из-за того, что большую часть жизни я провел в сельской местности, изрядную долю дней я провёл в обществе священнослужителей, а одна из моих главных целей при создании правдивой истории собственной жизни состоит в том, чтобы подробно показать читателям круг моего общения, а также то, как мне удалось сформировать свои взгляды на человечество, я честно обрисую эти образы по мере своего понимания, стараясь при этом склоняться к милосердию и время от времени прикрывать вуалью слабости человеческой природы, каковые находили свое проявление в духовенстве церкви Англии. До меня дошли слухи, будто некоторые читатели уже приписывают мне стремление принизить статус священников англиканской церкви, приводя в пример мое описание характера преподобного Т. Гриффитса, директора бесплатной грамматической школы в Андовере. Однако в доказательство того, что я не поступил с ним несправедливо, живые свидетельства многих моих школьных товарищей подтвердили истинность и даже мягкость данного мною описания его натуры. Мистер Коттон из Эджерли, мой арендатор и управляющий моим гластонберийским поместьем, навещал меня после прочтения этого рассказа и заявил, что это на редкость верный портрет насквозь. Он напомнил мне, как этот деспотичный педагог оторвал ухо двум мальчикам — одно в его присутствии, другое в моем. Джон Бутчер, отец которого тогда жил в Уэсткомбе, был одним из них; он[11] напомнил мне также, как Гриффитс взял очень толстый тяжелый сланец и обеими руками разбил его о голову доктора — ныне сэра —— Гиббса из Бата, лейб-медика покойной королевы, у которого, к счастью, череп оказался толще, чем у обычных мальчишек, иначе он наверняка проломил бы его. Таким образом, станет очевидно, что я ни в коей мере не преувеличил истину и, далеко не желая унижать духовенство, стану осуждать лишь те поступки, в которых они унижают самих себя. Я знал немало прекрасных священников — того же мистера Каррингтона, знаю немало достойнейших пастырей и поныне; но встречал я и отъявленных негодяев, составлявших позор для этого святого сана. В свое время я вкратце обрисую моральный облик двух священников из этой епархии как образцы человеческого падения, причем оба они живут под самым носом у епископа.

Теперь я продолжу свой рассказ. К тому времени цены на зерно значительно выросли, а в результате введения нового налога солод подорожал с 2 шиллингов 6 пенсов до 7 шиллингов 6 пенсов за бушель. Тремя годами ранее батраки могли купить на недельную зарплату два бушеля солода и фунт хмеля — этого хватало на небольшой бочонок хорошего, крепкого пива, которое они брали с собой в поле во время косьбы трав и жатвы. Теперь цена на это количество тоже почти удвоилась. Три года назад на недельный заработок они могли приобрести двенадцать четвертных буханок хлеба; теперь же на те же деньги они могли купить лишь шесть четвертных буханок вместо двенадцати, поскольку цена четвертной буханки поднялась до одного шиллинга. Батраки, прежде жившие весьма неплохо и, следовательно, вполне довольные судьбой, громко жаловались на эти лишения и требовали повышения зарплаты; ответ же фермеров гласил: «Совершенно верно, мы продаем зерно много дороже прежнего, но мы не можем позволить себе поденщикам повысить плату, поскольку отдаем весь прирост цен на налоги, на увеличение арендной платы, а также на все прочие предметы первой необходимости — чай, соль, железо, кожу и т. д.; поэтому запаситесь терпением и ждите лучших времен. Наши правители, и мистер Питт в особенности, говорят, что мы можем с уверенностью надеяться на скорое наступление лучших времен для всех нас». Так бедняк с самого первого года войны начал ощущать жестокие последствия высоких цен, и ему приходилось терпеть это много лет без какого-либо повышения жалованья. Почти все привычные блага жизни подорожали вдвое, в то время как ему велели изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц и из года в год ждать со смирением, продолжая питать ложные надежды на лучшие времена, которые неустанно и с несравненной наглостью обещал премьер-министр. Он постоянно хвастался богатством и могуществом нации, которые сам же транжирил и расточал без малейшей жалости на ведение несправедливой, ненужной, жестокой и мстительной войны против народа Франции за то, что тот предпринял смелую, мужественную и успешную попытку сбросить с себя ярмо одного из самых гнусных и отвратительных деспотизмов, когда-либо позоривших характер просвещенной нации. И правда, землевладельцы богатели от колоссального роста цен на землю, а фермеры богатели от роста цен на зерно; но увы! — батрак начал страдать и продолжает страдать по сей день, и лишения его возрастали прямо пропорционально росту налогов с той самой поры и доныне.

В начале этого года (5 апреля 1795 г.) принц Уэльский женился на своей двоюродной сестре принцессе Каролине Брауншвейгской — этот брак горячо одобрял Джон Булль, поскольку невеста была молода и прекрасна, обладая всеми привлекательными чертами, способными сделать семейную жизнь счастливой. Хотя было кое-что, о чем Джон немного поворчал: ему предстояло не только раскошелиться на дополнительное ежегодное жалование для Его Королевского Высочества, увеличенное парламентом до СТА ДВАДЦАТИ ПЯТИ ТЫСЯЧ ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ В ГОД, но также потребовалось выплатить долги принца, составившие ШЕСТЬСОТ ДЕВЯТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ПЯТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ФУНТОВ; общая сумма долгов, представленная парламенту, складывалась из долгов по ценным бумагам на ТРИСТА ТЫСЯЧ и счетов торговцев на ТРИСТА ДЕВЯТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ФУНТОВ. Тем не менее Джон пребывал тогда в относительном благополучии, и деньги были выплачены с большой охотой в надежде, что этот буйный принц, связав себя узами брака с милой и очаровательной женщиной, станет благоразумнее, а распутство и мотовство уменьшатся. В то же время подошел к концу судебный процесс над мистером Гастингсом, длившийся перед лицом Палаты лордов целых семь лет, по итогам которого его оправдали. В различных частях страны вспыхнули заметные волнения и беспорядки, вызванные высокими ценами на зерно: впервые за XVIII век пшеница подорожала до десяти шиллингов за бушель. Жалованье батраков в приходе Энфорд по-прежнему оставалось на уровне шести шиллингов в неделю, что порождало много ропота и жалоб, поскольку люди устали «ждать с терпением лучших времен». Страну также изрядно взбудоражили слухи о мятеже в Оксфордском ополчении, расквартированном в Ньюхейвене близ Брайтона. Это восстание тоже произошло из-за высоких цен на продовольствие: рядовые данного полка захватили партию муки и продали ее товарищам и остальным жителям по умеренной цене. Я помню, какое сильное беспокойство это вызвало у фермеров, знавших, что без помощи солдат они не смогут удержать высокие цены на свое зерно. Впрочем, бунт быстро подавили, зачинщиков предали военно-полевому суду, многих жестоко высекли, а двоих из них — КОУКА и ПАРИША — к великой радости йоменов расстреляли. Во время приведения этого приговора в исполнение многие офицеры сильно сомневались, не присоединятся ли другие полки ополчения и наемников, стоявших в лагере, к оксфордскому полку для спасения своих товарищей. В связи с этим приняли наистрожайшие меры предосторожности. Полк принца, 10-й драгунский, перебросили из Хоунслоу и Виндзора, где он нес караульную службу при короле. Солдатам выдали боевые патроны, и они выстроились позади полков ополчения, фланги которых прикрывала артиллерия с зажженными фитилями, готовая разметать их в случае малейшего движения; а 10-х легких драгунок поддерживали ланчирские и чинкпортские ополчения. Однако приговор привели в исполнение 1 июня без всякого сопротивления, сам же мятеж произошел 17 мая.

Я упоминаю об этом обстоятельстве потому, что оно вызвало сильное волнение по всей стране, и потому, что могу рассуждать о конкретных фактах на основе сведений, полученных от человека, служащего ныне у меня лакеем и присутствовавшего там при исполнении своего долга в качестве капрала упомянутого 10-го драгунского полка, в коем он много лет состоял офицером по особым поручениям; его рассказы об этих событиях представляют для меня величайшую ценность. Всемогущий боже! Свидетелем каких сцен ему довелось побывать! Этот преследуемый человек получил повышение в 18-й драгунский полк под командованием полковника ЧАРЛЬЗА СТЬЮАРТА, брата лорда Каслри; оттуда он был переведен — или, вернее, перевелся сам — и назначен адъютантом сомерсетских волонтеров, которыми командовал ХИЛИ АДДИНГТОН, брат лорда Сидмута. Однако, разоблачив своего командира и предав огласке его хищения, он был уволен без военно-полевого суда и в результате неслыханных преследований доведен до той черты, которая привела его сюда. Воистину он поведал мне историю, способную всколыхнуть душу каждого, кто не обладает сердцем дикаря. Теперь я знаю, какими были настроения в среде британских солдат даже в ту эпоху. Достигнув того возраста, который можно смело назвать зрелостью, я проявлял интерес ко всем политическим событиям тех дней и благодаря общению с нашим достойным викарием мистером Каррингтоном смог довольно отчетливо судить о взглядах различных политических партий и фракций в стране. Я выступал решительным сторонником общей правительственной политики, хотя и презирал некоторые тиранические действия министров. Я являлся восторженным поклонником нашей прекрасной конституции, историю которой читал тогда с величайшей жадностью, веря, что во всех существенных пунктах она претворяется в жизнь на практике, несмотря на то, что мой друг и наставник столь упорно пытался убедить меня в заслуживающей восхищения чисто теоретической природе этого документа.