«Мемуары американской примадонны»

ГЛАВА XXXI. ПЕТЕРБУРГ

Когда я получила ангажемент петь в оперном театре Петербурга, я была очень довольна. Оперные сезоны в России на протяжении многих лет были неизменно прекрасными. С тех пор они, как я понимаю, сдали позиции, и все меньше звезд первой величины приезжают туда петь. В 1880 году, однако, выступление в петербургской опере было критерием художественного превосходства и положения. Моя мать и я, антрепренер, представлявший мои интересы, моя темнокожая горничная Элиза и где-то семнадцать или восемнадцать чемоданов выехали из Вены; и мы с приятным предвкушением ждали нашей зимы в таинственном Белом царстве, еще не зная тогда, что она станет одной из самых тоскливых в нашей жизни.

Наши неприятности начались прямо перед тем, как мы добрались до Варшавы, когда нам пришлось пересекать границу. Нас, разумеется, остановили для досмотра паспортов и багажа, и, хотя первые оказались в полном порядке, второй, по мнению российских чиновников, таковым не был. У меня лично было пятнадцать чемоданов с костюмами для всего моего репертуара, и наблюдать за тем, как эти русские досматривают чемоданы, было поистине уроком подозрительности. Была поздняя ночь. Неприятные дорожные происшествия, кажется, всегда случаются поздно ночью, когда все максимально не вовремя и ты смертельно устал. Русские казались в десять раз более официальными, чем чиновники любой другой нации когда-либо прежде, и поздний час усиливал это впечатление. Поистине они выглядели весьма живописно в своих высоких сапогах и с длинными полами пальто. Фонари отбрасывали причудливые тени, а ветер, гулявший по перрону, уже нес в себе холодок степей. Понятия не имею, за кого они меня принимали — за контрабандистку, террористку или анархистку, — но они не успокоились, пока не перевернули каждый чемодан до самого дна. Даже тогда, когда они не нашли ничего опаснее париков, накидок и кружев, они все еще казались сомневающимися. Чемоданы выглядели вполне прилично; но в женщине, путешествующей с пятнадцатью личными чемоданами, определенно должно было быть что-то не так! И не могу сказать, что я их совсем виню. Во всяком случае, они не собирались позволять мне пересекать границу без дальнейших расспросов, и я уже стремительно впадала в отчаяние, как вдруг меня осенила блестящая мысль. Я отдала приказ своей горничной, которая принялась вытряхивать все содержимое одного чемодана и наконец отыскала для меня крупный, тонкий документ официального вида с привешанными печатями и подписями. Русские стояли вокруг, настороженные и озадаченные. Тогда я триумфально предъявила свой талисман.

— Царь! — воскликнули они в благоговейном трепете. — Царская подпись!

После чего несколько человек принялись кланяться, почти падая ниц, чтобы выказать свое уважение к любому, у кого есть бумага с царской подписью. Это был всего лишь мой контракт. Артистов русской оперы нанимает не антрепренер, а царь, и тот документ, который сослужил нам такую хорошую службу в этом случае, был личным контрактом с Его Императорским Величеством.

Так нам в конце концов удалось пересечь границу и попасть в Россию, и после этого слежка стала обычным делом. Шпионская система в России превосходит всякое воображение. За тобой следят, выслеживают, преследуют, на тебя ведутся записи, и поддерживается некий вид цензуры всего, что до тебя доходит. Поначалу этого почти не замечаешь, ибо чиновники имеют столь богатую практику, что все делается с высочайшим мастерством. Каждое письмо вскрывали до того, как оно доходило до меня, а затем запечатывали обратно столь искусно, что обнаружить это было невозможно без самого зоркого и подозрительного глаза. Каждая газета, которую я получала, даже присылаемая друзьями по почте из Англии и Франции, тщательно просматривалась, и каждый абзац, упоминавший Россию — армию, правительство, политику дипломатии, нигилистические волнения — был сплошь замазан черной краской.

Мы остановились в гостинице «Д’Европ», и можно было подумать, что там-то мы будем свободны от надзора. Как бы не так! Мы вскоре поняли, что если захотим поговорить хоть с какой-то свободой или уединением, нам придется завесить замочные скважины толстыми полотенцами. Именно это мы и сделали!

Как только мы прибыли в Петербург, меня вызвали на репетицию — чисто фортепианную. Я явилась туда облаченной в длинную шубу, ботинки на фланелевой подкладке, купленные когда-то в Америке для поездки в Канаду, и маленькую шляпку, взгроможденную в жуткой моде того времени прямо на макушке. Было начало октября, и погода стояла не холоднее нашей обычной зимней в Соединенных Штатах Америки. Колебания температуры в России невелики, но до ноября бывают дни, когда тает снег, и они очень тяжелы. Это был как раз такой день. Первое, что случилось со мной на той репетиции, куда я явилась в ботинках на фланелевой подкладке и в маленькой шляпке, — это то, что передо мной предстал суровый врач и призвал меня к ответу за то, как я одета! Доктор на репетиции был для меня в новинку; но, казалось, заботливый царь держал для этой цели двоих. Слишком много певцов притворялись больными, когда на самом деле не болели, так что Его Величество держал на месте медицинских работников, чтобы доверять или опровергать любые отговорки. Врача, который на меня обрушился, звали Томашевский. Это был доктор, упомянутый в «Дневнике» Марии Башкирцевой; и он оставался моим другом и врачом все время, пока я была в городе. Сказал он с напускной резкостью при этой первой встрече:

— Никогда больше не выходите на улицу в таком виде! Немедленно приобретите калоши и шляпу, которая закрывает лоб!

В тот момент я не понимала, почему он так настаивал именно на шляпе. Однако вскоре я узнала то, о чем так мало американцев имеют представление: простужаются обычно именно через лоб. Что касается калош, то их необходимость была очевидна, и после того утра я больше никогда не выходила на улицу в России без привычной защиты, которую носит каждый в этом климате. Большая меховая шапка, подвязанная белым шерстяным шарфом, увязанным так, как мы теперь вяжем вуали для моторов, завершала необходимый комплект.

Марчелла Зембрих и Лиллиан Нордика входили в оперную труппу в том году. У Зембрих в то время был небольшой, высокий, чистый голос; но она всегда оставалась музыкантом и отлично разбиралась в итальянских вокальных трюках. Там же были Скальчи и Котоньи, знаменитый барифон. Он был виртуозным певцом и забавным человеком с причудливой манерой выражаться. Он до сих пор жив в Риме и, к моему сожалению, скатился со своего великого положения к тяжелым временам. Тенорами были Мазини и русский по фамилии Петрович, с которым я пела «Бал-маскарад». Все они совершенно открыто проявляли любопытство к «американской примадонне» и ко всему, что с ней связано. Интендантом Императорской оперы был человек с титулом барона Кюстера, сын одного из царских садовников. Никто не мог понять, почему его сделали бароном, но по какой-то причине он пользовался высочайшим расположением.

Мой дебют состоялся в «Травиате» в партии Виолетты. Зал был переполнен, а американский посланник находился в бенуаре. На протяжении всего спектакля меня не покидало чувство изоляции и холода. Непривычность, атмосфера слежки, ощущение тревоги, которым, казалось, был пропитан воздух, действовали мне на нервы. Говорили, что оперный театр подкопан нигилистами и готов взлететь на воздух, если в него войдет царь. Эта мысль вряд ли способствовала душеввному покою или бодрости духа. Я была рада, что повод не был настолько торжественным, чтобы царь присутствовал лично. Никогда прежде я не пела без друзей в зале, друзей, которые могли зайти за кулисы в антрактах и сказать, как у меня идут дела, а при необходимости и немного приободрить. В ту первую ночь я никого не знала в зале, что вызывало у меня самое унылое чувство, будто место это заполнено недружелюбием наряду с незнакомцами. Наконец я вспомнила об американском посланнике, мистере Фостере (наша миссия в России еще не обрела статус посольства). Я отправила агента в ложу Фостеров с просьбой заглянуть ко мне в ложу по окончании оперы. Когда он передал послание, он столкнулся с полным изумлением.

— Разумеется, мы были бы рады — и это очень мило со стороны мисс Келлог, — произнес мистер Фостер, — но нет ни шанса, что нам это позволят!

И им не позволили.

Бдительность, даже на сцене, была чем-то устрашающим. У каждого рабочего сцены и бутафора на рукаве был прикреплен крупный латунный номер, буквально пристегнутый поверх фланелевой рубашки, чтобы за ними можно было легко следить и вести учет. В России все пронумеровано. Там нет личностей — только единицы. Мне казалось, что у меня тоже должен быть номер; что я тоже скоро растворюсь в этой безжалостной Системе-Монстре, и мое чувство беспомощности и угнетенности неуклонно росло.

У меня было более двадцати выходов на поклон в тот вечер — самое большое их число за всю мою карьеру. Но они не смогли полностью вознаградить меня за ту тяжесть на сердце, от которой я страдала. Никогда ни до, ни после мне не было так несчастно во время выступления. Зал, несомненно, поначалу был холоден. Как писал на родину американский корреспондент одной из газет: «У зала было мало доверия к оперной певице из Америки, ибо вся история этой страны хранит молчание на тему примадонн, в то время как нет недостатка в описаниях таких персонажей, как индейцы, ацтеки и эмигранты из низших слоев Европы!»

В России до сих пор сохраняют право шикать на певца, который им не по душе. Счастье, что я не знала этого тогда, иначе это сделало бы меня еще более нервной, чем я была. Мои выходы на поклон стали настоящим триумфом. Даже дамы в зрительном зале встали и махали платочками, многократно выкрикивая: «Келлог, sola!» Они хотели, чтобы я принимала почести в одиночку; и джентльмены присоединились к их крикам: «Келлог! Келлог! Келлог!», пока не охрипли.

Подписчики оперы в Петербурге делились на три разряда; и поскольку популярная певица требовалась каждому из разрядов на каждый из трех вечеров, завоевывать совершенно новую аудиторию каждый вечер было необычным ощущением.

В оперном театре, как и в любом другом доме в Петербурге, приходилось проходить через бесчисленные двери, одну за другой. Эта архитектурная особенность делает здания такими теплыми. Русские строят для холодной погоды так же, как итальянцы строят для теплой. В результате в итальянском доме можно замерзнуть сильнее, чем где-либо на свете, и соответственно чувствовать себя гораздо уютнее в русском. Даже к петербургскому публичному почтамту приходилось подходить через восемь отдельных проемов. Было там и множество других необычных особенностей. Одной из них был обычай разрешать извозчикам и мужикам заходить внутрь и оставаться там, пока идет опера. Мне это показалось совершенно несочетаемым с общей строгостью и волокитой; но было забавно видеть их сложенными рядами на выступах вдоль стен, мирно спящими, пока те, кто их нанял, не будут готовы ехать домой. Другой странной вещью был запах, пропитывавший здание. Он не был неприятным; мне он показался немного похожим на юфть. Сначала я не могла сообразить, что это такое. Впоследствии я обнаружила, что он действительно исходил от овчин, которые носили извозчики. Шкуры выделываются каким-то особым способом, отчего от них остается этот слабый запах.

То, что я особенно оценила в ту первую ночь, — это честь и удача дебютировать с Мазини, который, по моему мнению, был без исключения лучшим тенором своего времени. Он угодил бы самым требовательным современным критикам, ибо воплощал истинное bel canto. Рассказывают, что в ранние годы своей карьеры он пел фальшиво до такой степени, что ни один антрепренер не хотел с ним связываться. Поэтому он ушел со сцены и работал до тех пор, пока не не только преодолел это, но и превратил себя в величайшего артиста. Накануне того дня, когда я пела с ним, я отправилась послушать его. Сначала его голос показался мне слегка хрипловатым, но до окончания вечера я уже не знала, хриплый он или нет, так прекрасно он пел, столь безупречен был его метод, так удивительно он владел дыханием. К тому же у него был природный очаровательный голос. Мне никогда не доводилось слышать такую протяжность дыхания, как у него. Ни одна фраза не вызывала у него затруднений; у него хватало воздуха на что угодно. В «Африканке» есть пассаж в большой теноровой сории, требующий очень бережного дыхания. Мазини делал с ним все, что хотел, округло и щедро развочая звук тогда, когда, казалось, его дыхание должно было иссякнуть. Когда у других теноров кончалось дыхание, Мазини только начинал расходовать свое. Я уделяю столько внимания его технике, потому что знаю: дыхание — это весь секрет пения, да и жизни тоже! Мазини был серьезным, добрым человеком, не великим актером, но сценическое присутствие его отличалось абсолютным покоем и достоинством. Его манера общения со мной во время совместной работы была очаровательно заботливой и внимательной. И при этом он был человеком, который никогда не разговаривал. Я имею в виду это буквально: я не могу вспомнить звучания его разговорного голоса, хотя репетировала с ним целый сезон. Его величайшей ролью был герцог в «Риголетто», и я не знала никого, кто мог бы сравниться с ним в ней.

Нордика была молодой певицей, исполнявшей небольшие роли в том сезоне, и, будучи обеими американками, мы много общались и делились симпатиями, поскольку обе одинаково не любили Россию. Наша янки-независимость постоянно оскорблялась русской шпионской системой, и мы вечно враждовали с ней. В один из вечеров, когда мы сами не пели, мы взяли ложу на двоих послушать коллег-артистов и пригласили разделить ее с нами сэра Фредерика Гамильтона. Поскольку мы знали, что после оперы непременно будет толпа, Нордика предложила оставить верхнюю одежду в пустой гримерной за кулисами и выйти оттуда, когда представление закончится. Мы так и сделали, пройдя за кулисы через здание по черному ходу лож, и, разумеется, взяли с собой сэра Фредерика. Мы на мгновение забыли, что в России никогда не делают того, чего хочется, или того, что кажется естественным. Когда нас разоблачили за тем, что мы привели англичанина за кулисы, в театре чуть не разразилась революция!

Я пела в «Травиате» четыре или пять раз в Петербурге, а также в «Дон Жуане» и в «Семирамиде». Последняя опера была сорок пятой ролью в моем репертуаре. Сезон русской оперы в том году выдался менее блестящим, чем обычно, поскольку незадолго до этого скончалась царица, и двор носил траур. Эта ситуация доставила мне определенное развлечение. Царь Александр, убитый той же зимой, долгое время жил, как известно, с княжной Долгорукой, и, когда царица умерла, он женился на Долгорукой спустя всего несколько недель. Конечно, этот брак в действительности ничего не значил, ибо она никогда не могла стать царицей, поскольку не принадлежала к монаршему роду, но она была полна решимости закрепить свое общественное положение в качестве его жены и настаивала на том, чтобы держать его в стране вместе с ней в одном из глухих мест. И в то же время царь продолжал официально носить траур по царице! Было во всем этом что-то, что сильно откликалось моему американскому чувству юмора. Когда царь наконец покинул загородный дворец и вернулся в Петербург, он настолько боялся нигилистов, что не осмелился приехать торжественно, а сошел с поезда на полустанке и доехал на извозчике. Представьте себе царя всея Руси, вынужденного прокрадываться в собственный город вот так! И хуже всего было то, что вся эта бдительность вскоре после этого оказалась оправданной. Из-за сложившейся обстановки императорская ложа в опере пустовала. Даже цесаревич с женой (Дагмар Датская, сестра Александры Английской) не могли появляться. Я склонна полагать, что, по большому счету, петербургское общество было даже радо скучному сезону. Поскольку придворных мероприятий не проводилось, частным светским лидерам тоже не нужно было держать марку, и это, должно быть, стало облегчением, так как времена стояли тяжелые из-за недавней нигилистической паники, а русские не умеют принимать гостей без размаха. В результате скучного светского сезона я редко выходила в свет. Но мне было очень интересно то немногое, что мне удалось увидеть, ибо «светская» Россия живописнейшим образом великолепна. Многие американцы посещают Петербург летом, когда все разъезжаются, и потому никогда не видят настоящей русской жизни. Поистине это ошеломляющее зрелище. Сани, великолепные ливреи, прекрасные лошади, упряжи, роскошные меха — все это напоминает парад. Я обожала видеть тройки, запряженные тремя лошадьми, с крупными золотыми украшениями на упряжи; и дрожки, на которых извозчики ездят стоя. Третья лошадь в тройке — одна из типично русских особенностей. Она пристегнута к паре, которая выполняет работу, а ее роль — дурака валять.

Я помню знаменитую поездку на санях в очень элегантных дрожках за конем, принадлежавшим одному из секретарю английского посольства. Конь был необычайно быстрым, а дрожки — исключительно легкими и маленькими. Сиденье оказалось столь узким, что нам с секретарем пришлось буквально пристегиваться к нему ремнями, чтобы не вывалиться. Сиденье извозчика находилось так высоко, что он фактически стоял прямо и почти откидывался назад. Судя по всему, перед человеком была поставлена задача показать ход коня с наилучшей стороны; и я знаю, что скорость этих хрупких саней по ледяному насту стала настолько бешеной, что мне пришлось вцепиться в кушак сидевшего передо мной извозчика, чтобы вообще удержаться в санях.

И, о, какая же равнинная и унылая эта ледяная снежная пустыня за пределами города! Было, конечно, до одури холодно, но из-за прекрасной сухости воздуха это ощущалось не столь остро. Для меня свет — точнее, его отсутствие — был самым трудным, к чему приходилось привыкать. Но если я сама не до конца осознавала холод, то уж для моих бедных лошадей я ощущала его сполна. Той зимой у меня была великолепная пара вороных, и когда меня везли в театр, они были покрыты пеной в мыле. Когда я выходила, они покрывались льдом и становились белыми как снег. На упряжи тоже образовывался лед, и другие проезжавшие мимо лошади выглядели точно так же. Сначала я очень переживала, но оказалось, что русские лошади вполне к этому привыкли и, как мне говорили, даже процветают от этого.

Петербург полон маленьких скверов, и в каждом сквере лежали груды бревен, сложенных крест-накрест, как погребальный костер, которые часто зажигали как место, где извозчики могли погреться. Пылающие языки пламени и толпящиеся вокруг люди на таком контрасте с белым снегом казались настолько поразительными и театральными в сердце города, что ничто не могло ярче напомнить нам о том, что мы находимся в странной и неведомой земле.

Тот факт, что дни были до невероятности, мрачно короткими (рассвет, яркий полдень и вторая половина дня отсутствовали), со временем стал очень угнетающим. Катание с больших ледяных горок — излюбленное русское развлечение, и это прекрасный зимний спорт. Но и оно омрачено странным полумсветом, который для любого, привыкшего к долгим светлым дням в более умеренных краях, всегда располагает к меланхолии. Солнца, можно сказать, не было. То малое, что имелось, перемещалось почти на одном месте и прекращало сиять в четыре часа пополудни. У меня никогда не было ни малейшего понятия о времени; я едва понимала, день на дворе или ночь.

ГЛАВА XXXII. ПРОЩАЙ, РОССИЯ — А ЧТО ПОТОМ?

Князь Ольденбургский, кузен царя, был единственным членом императорской семьи, которого можно было назвать покровителем музыки, и сам сочинял в большей или меньшей степени. В его семьдесят пятый день рождения Императорская опера организовала концерт в его честь, который проходил в Зимнем дворце; и мы были поистине интригованы, годами слыша о Зимнем дворце. Я сказала Нордике:

— Если ты узнаешь, как туда добраться, я пришлю за тобой свой экипаж, и мы поедем вместе.

Она выяснила, и мы договорились, что работники отеля проинструктируют кучера насчет конкретного входа во дворец, к которому он должен нас подвезти, поскольку он был русским и не понимал никакого другого языка. Стоило тронуться в путь, как он должен был следовать указаниям или же развернуться и везти меня обратно в отель за новыми инструкциями и новым стартом. Не раз я оказывалась в такой дилемме. Однако на этот раз он казался достаточно уверенным относительно пункта назначения и выказывал проблески разума, когда ему напоминали, что нельзя делать ошибок, поскольку войти можно только через определенные двери. Остальные были открыты исключительно для императорской семьи и знати.

Среди пяти примадонн, которых пригласили — или, вернее, приказали явиться — на это мероприятие, велись некоторые споры насчет туалетов. Все они, кроме меня, заказали специальные платья: одно в Париже, одно в Вене, одно в Берлине, одно в Дрездене, — поскольку концерт должен был проходить перед членами императорской семьи и требовались особые приготовления.

— Что ты собираешься надеть? — спросила меня Нордика.

— Ну, — ответила я, — я больше никогда не буду в России — если Бог позволит — и надену платье, которое у меня есть, творение Ворта, созданное несколько лет назад, вне времени и дат. Это действительно был роскошный наряд, вполне подходящий, необычного теплого цвета ржавчины, который всегда мне очень шел.

Мы прибыли во дворец раньше всех и подъехали к указанной двери. Нам не разрешили войти там, а направили к другому входу. Мы снова столкнулись с тем же отказом и были отправлены к следующей двери. Наконец мы въехали под подъезд-порте-кошер, и бесконечный поток лакеев вышел навстречу, чтобы заняться нами. Когда нас провели внутрь, один взял одну калошу, другой — другую, а затем они сняли с нас шубы и верхнюю одежду, и нам не оставалось ничего иного, кроме как подняться по великолепной мраморной лестнице, устланной красным ковром. Наверху нас встретили два очень симпатичных молодых человека в мундирах, которые сердечно приветствовали нас и проводили в бальный зал, покинув нас лишь тогда, когда прибыли остальные артисты. Остальные артисты выглядели сердитыми, как мне показалось. Во всяком случае, они выглядели несколько смущенными и сознающими свои элегантные новые наряды. Это был шуршащий, пышный период, в который было трудно выглядеть изящно. Около середины вечера доктор Томашевский подошел ко мне и сказал:

— Великая княгиня Ольга просит меня узнать, кто сшил платье мадемуазель Келлог. Она считает его самым красивым из всех, что когда-либо видела!

Вот вам и мои старые вещи! Я была благодарна за возможность ответить, что платье является творением Ворта; и я не стала добавлять, сколько лет назад оно было создано! На следующий день, после того как история с концертом благополучно завершилась, Нордика вихрем ворвалась в мою комнату.

— В театре творится черт знает что! — задыхаясь, воскликнула она. — Все остальные примадонны грозят уйти в отставку! И, по-видимому, мы в этом виноваты!

— Что же мы сделали?

— Похоже, — продолжала она с понимающим смешком, — мы поднялись по парадной лестнице и были приняты как члены императорской семьи, в то время как им пришлось входить с черного хода, как и подобает бедным собакам-артистам!

— Нордика, — сказала я, — разве это не чистая американская удача? Такое могло случиться только с американкой!

В свое время мы узнали, что наши симпатичные молодые люди, бывшие столь приятными и любезными, были великими князьями! Но остальные примадонны оправились от смущения и отказались от своего намерения уйти в отставку.

Нам ужасно надоела русская еда. Организация холодильного хранения в России была крайне примитивной. Все, что они хотели сохранить, просто замораживали намертво, а когда требовалось использовать — размораживали. Основным блюдом на каждый день и в любое время была рябчина, какая-то дичь. Мы питались ею до тех пор, пока не были готовы голодать, лишь бы больше никогда ее не пробовать. Сама по себе она была не так уж плоха, если бы ее не было так много. Впрочем, некоторая русская еда была вполне приемлемой. Знаменитый холодный суп, например, приготовленный из кислого молока, капусты и, кажется, небольшого количества рыбы, оказался довольно приятным; и у них была милая привычка подавать буше между супом и рыбными блюдами. Но мы с матерью начали чувствовать, что умрем, если не поедим какой-нибудь простой американской еды. Более того, у обеих развилась вульгарная тяга к солонине. И, о чудо! Расспросив в небольшой лавке, где продавались садовые инструменты, мы нашли то, о чем так тосковали. Как выяснилось, лавка содержалась американцем и его женой; так что мы добыли нашу солонину, и мама приготовила из нее восхитительный хаш над нашей спиртовой горелкой. Она славилась умением стряпать самые разнообразные изысканные и вкусные блюда с помощью крошечного ковшика и крошечного пламени спиртовки.

Вода везде была отвратительной, и мы были обязаны всегда кипятить ее, прежде чем осмеливаться сделать глоток. И все это сказывалось на здоровье моей бедной матери, которое становилось все более плачевным. Она возненавидела Россию и тосковала по возможности уехать. Поэтому я попыталась расторгнуть контракт и уехать (считая здоровье матери достаточно веской причиной), но, хотя мне причитались деньги, от которых я была готова отказаться, я обнаружила, что не могу уйти, пока не отпою весь срок своего ангажемента. Я так разозлилась на это, что отправилась к американскому посланнику насчет отъезда вопреки всему; но даже он был бессилен нам помочь. Очевидно, русские привыкли к тому, что их страна оказывается непосильной для иностранных певец, поскольку министр заметил задумчиво:

— Финляндия раньше была открыта, но так много артистов бежало через нее, что теперь она закрыта!

Уехать из России оказалось даже труднее, чем въехать в нее. Знакомые мне мать и дочь сменили пять отелей за двадцать четыре часа, пытаясь ускользнуть от чиновников, чтобы уехать без обычной волокиты; но за ними повсюду велась беспощадная слежка, и их паспорта запрашивали в каждом из пяти мест. Подобные процедуры, должно быть, обходятся правительству довольно дорого. Как-то раз приехавшие в Экс русские друзья без уведомления правительственных властей были вызваны назад в течение двадцати часов. Представьте себе, каково это — быть под таким надзором! Я искренне благодарна судьбе за то, что не живу при патерналистском режиме. Со временем нам все же удалось получить разрешение на покидание России; и мы были безмерно этому рады. У меня оставалось лишь одно желание перед тем, как навсегда покинуть эту темную и ледяную землю — увидеть царя хотя бы раз. Друзья из английского посольства сказали мне, что лучший шанс представится на маршруте между Зимним дворцом и Военным манежем, куда царь отправлялся каждое воскресенье для поддержания навыков верховой езды. Так что в следующее воскресенье я отправилась в путь одна, в своем бродже.

Повсюду дорогу преграждали толпы верных подданных — среди которых, я не сомневаюсь, было немало нигилистов. В целом русские мужчины производят впечатляющее впечатление: крупные, суровые и чрезвычайно мужественные. Во всяком случае, они наполовину дикари. Представители высших классов носят пальто, подбитые и отделанные черным или серебристым мехом, в то время как толпы солдат и крестьян представляют собой живописнейшее зрелище. В тот раз маршрут патрулировали кавалерия и конная полиция, а по обеим сторонам выстроились шеренги солдат. Тем не менее толпа бурлила так сильно, что, несмотря на всю военную охрану, возникла некоторая путаница. Меня везли взад и вперед очень медленно. Затем я замерзла и вышла из экипажа, чтобы пройтись пешком небольшое расстояние. Пройдя совсем немного и уже собираясь повернуть назад, я почувствовала руку на своем плече. Это был чиновник, который сообщил мне, что я могу ехать в экипаже, но мне не разрешается ходить пешком! Поэтому я снова села в бругам и меня опять повезли взад и вперед, причем я каждый раз мило кланялась офицеру, который остановил меня и осмелился взять за плечо. И в конце концов я лишь мельком увидела царя сквозь толпы стражников, которые окружали его, как облако. Я не могла поверить, что его заботят вся эта помпезность и церемонии, ибо он выглядел утомленным человеком, и мне было жаль его. Я верю, что он был бы столь демократичен, насколько это вообще возможно для человека, предоставь ему хоть малейшую возможность. Жена лавочника, продававшего садовый инвентарь, рассказала мне, что царь был совершенно доступен для них и очень дружелюбен. Ему нравились новые изобретения, патенты, остроумные сельскохозяйственные орудия и американские механические изобретения. Один знакомый мне мужчина месяцами безуспешно пытался добиться официального представления при дворе, чтобы внедрить патент, который, как он считал, должен был заинтересовать Его Величество. Но когда он случайно встретил друга царя в картинной галерее и рассказал ему о своей идее, у него больше не было никаких затруднений. Его министр, который утверждал, что пытаться получить доступ к царю бесполезно, с изумлением обнаружил, что тот самым непринужденным образом разгуливает на придворных балах.

— Как вам это удалось? — потребовал ответа он. — Как вам удалось добраться до царя?

— Просто познакомился с ним через общего друга, как с любым другим парнем, — последовал ответ.

Мы находились в Петербурге во время рождественских и новогодних праздников, которые отмечаются на две недели позже наших. Обычаи были необычными и интересными — особенно обычай выезжать в санях, чтобы «встретить наступающий Новый год». Этот прекрасный обычай всегда соблюдали мадам Хелена Моджеевска и ее муж, граф Бозента, даже в Америке. Я побывала на службах в нескольких церквах, где слышала божественное пение, не сопровождаемое никакими инструментами. Вибрации были очень медленными и пульсировали, подобно звукам органа. Ничто не может быть великолепнее басовых голосов. Убранство церквей казалось странным и варварским для глаз, привыкших к итальянским и французским соборам. Дикость, а также ориентализм русских любопытным образом проявляются в их церковной архитектуре. Стены часто инкрустировались ляписом и малахитом, словно убранство какого-нибудь восточного храма, а иконы ярко расписывались по металлу. Никаких скамей не было и в помине; простой народ падал на колени и оставался в таком положении.

Небольшие придорожные часовни, воздвигнутые на каждом месте, где с кем-либо из августейших особ случалась трагедия, представляют собой интересную особенность религиозного почитания в России. Поскольку правители России обычно проживали довольно бедственную жизнь, таких часовен множество, и верные подданные всегда опускаются перед ними на колени и выказывают почтение. Одну из таких часовен было видно из моего окна в гостинице «Отель де Европа», и я поражалась благочестивому усердию коленопреклоненных мужчин в живописных плащах, молившихся за этого или какого-нибудь другого императора при температуре далеко ниже нуля. Молились всегда мужчины. Я не припомню, чтобы когда-нибудь видела на снегу женщину, стоящую на коленях.

Наш опыт посещения петербургских магазинов порой оказывался весьма любопытным. Разумеется, в крупных лавках говорили по-французски, а также по-немецки, но в небольших заведениях, где продавались галантерейные товары или письменные принадлежности, понимали только по-русски. Чтобы облегчить иностранцам совершение покупок, снаружи магазинов вывешивали маленькие картинки с изображением всего, что только можно вообразить для продажи. Все, что требовалось сделать, — это указать на репродукцию катушки ниток, английской булавки, яйца или чемодана и предъявить кошель. Однажды маме понадобились пуговицы для обуви, и мы поспорили, что она не сможет купить их без посторонней помощи. Я была уверена, что изображения пуговицы для обуви на стене магазина не найдется. Но она вернулась с победным видом, держа пуговицы и гордясь собой за то, что догадалась показать на собственные ботинки, вместо того чтобы тратить время на поиски среди картинок.

Именно коллекция полковника Вильерса впервые пробудила во мне интерес к старому серебру, а начало, положенное в России той зимой, привело к тому, что я стала обладательницей ценной и прекрасной коллекции. Вильерс принадлежал к семье герцогов Бекингемских и служил королевским курьером — эта должность требовала большой ответственности и доверия. У меня было и несколько других друзей в британском посольстве. Я была знакома с лордом и леди Дафферин; а с одним из секретариатских сотрудников, мистером Аланом, ныне сэром Аланом Джонстоном, который женился на мисс Антуанетте Пинчот, сестре Гиффорда Пинчота, я впервые познакомилась в Венах. В ночь прибытия Вильерса в Петербург (до того, как я с ним познакомилась) некоторые английские атташе были приглашены к нам на обед; однако первый секретарь прибыл в последний момент, чтобы объяснить, что ожидается прибытие королевского курьера с частными письмами, которые необходимо принять лично и немедленно передать ко двору.

— Видите ли, это единственный способ пересылки действительно частных писем, — пояснил он. — Александра, вероятно, хочет рассказать Дагмар о последних приступах несварения желудка у детей, поэтому мы вынуждены сидеть дома и принимать письма!

Что ж, радостный день все-таки насталь, когда мы с мамой повернулись спиной к России с ее вечными сумерками и отправились в Ниццу ради небольшого развлечения и восстановления сил после петербургского сезона. Там находилось множество наших знакомых, и атмосфера была необычайно оживленной. Меня тепло приветствовали и поздравляли, ибо Петербург поставил окончательную печать на моем успехе. Хотя я могла завоевать и другие почести, я не могла получить ни одной из тех, что ценились бы миром выше тех, которые выпали на мою долю в том году. В письме к моему отцу из Ниццы мама пишет:

Великий князь Николай живет здесь, в нашем отеле, уже месяц, а с ним двое его сыновей и свита, доктор, адъютант и слуги. Здесь есть внутренний балкон, идущий по двум сторонам отеля, — это прелестно; но все пространство квадратное по отношению к другим комнатам — эта ширина застелена ковром, диван, кресла, стол, стеклянная крыша. Мы все собираемся там после обеда, сидим кружками и беседуем, пьем кофе и чай за маленькими столиками... Мы сидели каждый день после обеда близ великого князя (брата царя) и его свиты; узнали его доктора и в конце концов самого князя и его сыновей. Я сидела на балконе, потому что оттуда была видна всякая входящая и выходящая публика, и, глядя вниз, я увидела, как великий князь получил депешу об убийстве, — и этот переполох и смятение были самым волнующим зрелищем из всех, что мне доводилось наблюдать. Великий князь — прелюбезнейший джентльмен, милый и добрый, насколько это возможно для человека; его шестнадцатилетний сын был прелестнейшим, нежнейшим и самым любящим из сыновей. Я все время смотрела на князя. Я и сама чуть не лишилась чувств от переживаний. Депеши приходили каждые двадцать минут. Я наблюдала, просидев там семь часов. Услышав об этом, русские снаружи заходили внутрь — я видела двух плачущих женщин... Князь оставался в своей комнате — я слышала, что он упал в обморок, здоровье у него несколько хрупкое... Казалось, остальные высматривали друзей и искали сочувствия, что вполне естественно. Я не много разговаривала с доктором, потому что никогда не чувствовала себя уверенно во французском языке — особенно на повседневные темы, — но он поднял глаза, увидел меня на балконе и направился прямо ко мне. Я взяла его за обе руки, у него на глазах выступили слезы, и мы заговорили — слов мне хватило, чтобы показать ему: мы его друзья. Я сказала, что Америка будет сочувствовать России. Он казался тронутым и произнес: «Да; но Англия — нет!» На это мне мало что было возразить. Но я принесла ему облегчение. Он сообщил Луизе и мне подробности. Мы обе знали то самое место возле моста, где пал царь. Наше сочувствие было в основном на стороне человека, чей брат был убит, и его близких. Внизу лежала толстая книга, в которую время от времени вписывали свои имена приходившие люди. Я не совсем это понимаю, но Луиза говорит, что там записаны те, кто чувствует преданность. Множество русских приходило в день убийства и оставляло свои подписи. Наш консул оставил свою и прекрасную фразу сочувствия. Он хотел приспустить наш флаг, но не вполне осмелился. Мы с Луизой спустились вниз и расписались — и, пока мы стояли, доктор князя сказал нам, что ни одной английской подписи не было оставлено. Почти все постояльцы отеля — англичане. Это был интересный, полный событий день. Князь обрадовался, когда Луиза сказала ему, что в России, в Петербурге, его соотечественники были очень добры к ней. Все они уехали позавчера в шесть часов вечера.

Убийство царя произошло ровно три недели спустя после того воскресенья, когда я видела его. Конечно, все это очень отчетливо встало у меня перед глазами — войска, толпящийся народ и снег. Неудивительно, что они так тщательно оберегали его, бедняга!

Сезон в Ницце пошел прахом, и публика начала постепенно разъезжаться. Трагическая гибель царя бросила тень на всё вокруг. Ни у кого не было особого желания веселиться или развлекаться, и во мне вновь стало нарастать беспокойство — беспокойство совершенно нового рода.

— Мама, — сказала я, — давай вернемся в Америку. С меня хватит Ниццы, Петербурга, Парижа, Вена и Лондона. Я до смерти устала от чужих стран, чужих порядков, чужой публики и чужих почестей. Я хочу домой!

— Слава Богу! — произнесла моя мать.

ГЛАВА XXXIII ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ МОЕЙ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ КАРЬЕРЫ

В Вильфранше, по пути в Ниццу, мне устроили официальный прием офицеры флагманского корабля «Трентон», стоявшего тогда на рейде. Командование осуществлял адмирал Дальгрен, и этот прием был скорее данью уважения примадонне, нежели личным знаком внимания. Он был организован под эгидой лейтенанта Эмори и лейтенанта Кловера; петь я не стала. Эмори обладал природными организаторскими способностями в обществе, и все мероприятие до мелочей было безупречным. Куда более интересным приемом, однако, стал неофициальный вечер, устроенный тем же лейтенантом Эмори теми же хозяевами вскоре после этого. Несмотря на неформальный характер, он проводился в том же ключе изящества, который отличал любое светское мероприятие, к которому когда-либо имел отношение Эмори. Как только мы появились на орудийной палубе в сопровождении капитан-лейтенанта Гридли, чтобы представиться капитану Рамси, оркестр встретил нас знакомыми звуками «Колумбия, ввысь гордо стремись!» По окончании завтрака весь экипаж издалека наблюдал за нами, пока я беседовала с хозяевами, и, осознавая, чего от меня могут ожидать, я, как только музыканты настроили инструменты, исполнила сольную партию Виолетты из «Травиаты»: Ah forse e lui che l'anima... На бис я спела «У реки Сувани». Поскольку оркестр не мог мне аккомпанировать, я подыграла себе на банджо, которое случайно оказалось под рукой. Позже мне говорили, что «эта сладкая, знакомая плантационная мелодия значила для нас больше, чем дюжина итальянских каватин». Следом за «Сувани» я исполнила еще одну негритянскую песенку, «Желтокожая девчушка в синем», которую встретили с большим одобрительным смехом.

По пути из Ниццы мы заехали в Милан, чтобы посетить выставку, которая представляла художественный интерес и на которой нам довелось увидеть отца и мать нынешнего короля Италии. Из Милана мы направились в Экс-ле-Бен, а оттуда — в Париж.

Я вернулась в Америку без контракта; но 5 октября Концертное товарищество Келлог под управлением господ Понда и Бахерта дало первый концерт из серии выступлений в Мюзик-холле в Бостоне. Моими партнерами были Бриньоли, «серебряногласый тенор», синьор Тальяпьетра и мисс Алта Пиз, контральто. С нами также выступали Тимоти Адамовский, польский скрипач; Либлинг, пианист, и «Вебер-квартет». Прием, оказанный мне в Америке после почти двухлетнего отсутствия за границей, поистине граничил с овацией. Но мне хочется отметить, что Бостон всегда был ко мне особенно любезен и сердечен. Желая показать, насколько восторженным был мой прием, я не могу удержаться от того, чтобы не привести выдержку из «Бостон транскрипт» на следующее утро:

Исполнение ею первого номера, полонеза Филины из «Миньоны», сразу показало, что она вернула нам в неизменном виде как свой голос, так и изысканное искусство; что она по-прежнему остается удивительно зрелой певицей с абсолютно прекрасным и чистым сопрано. Ее сценический опыт последних лет, когда ей приходилось исполнять сложные крупные партии для сопрано, столь отличные и более тяжелые для вокального аппарата, нежели легкие колоратурные партии Амины, Церлины и Эльвиры, с которых она начинала, по-видимому, никак не отразился на качестве и чистоте ее голоса, который всегда отличался тонкостью и деликатностью — именно таким прекрасным голосом боишься рисковать, подвергая его чрезмерным драматическим нагрузкам. Его нынешняя безупречная чистота лишь доказывает, как много может позволить себе певица, полагающаяся на основательно поставленную школу.

В мае следующего года я пела с оперной труппой Макса Стракоша в Провиденсе перед исключительно многочисленной аудиторией. Одна из местных ежедневных газет писала по поводу этого события:

Мисс Келлог должна расценивать это как личный комплимент, поскольку остальные артисты были здесь незнакомы, и, следовательно, привлечь стольких зрителей могло только ее имя. Она всегда пользовалась здесь популярностью и приобрела множество как личных, так и профессиональных друзей. Прошлым вечером она, должно быть, значительно пополнила ряды последних, ибо никогда еще не представала в столь выгодном свете. Ее прекрасно поддерживали синьор Джаннини в роли Фауста (мы давали «Фауста», и я была Маргаритой) и синьор Манчини в роли Мефистофеля.

В том же 1882 году я отправилась в концертную поездку по Югу. В Новом Орлеане мне довелось заглянуть в удивительные ломбарды — просторные, огромные, сплошь забитые красивыми вещами. Я уже давно собирала олово, серебро и старинную мебель и в этой поездке воспользовалась некоторыми представившимися возможностями. Например, я купила комод, принадлежавший Барбаре Фричи, а также молочник и несколько ложек Генри Клея. Кроме того, я посетила тюрьму Либби и различные другие тюрьмы, поле боя и несколько кладбищ. Одно кладбище наполовину состояло из могил мальчиков семнадцати, восемьдесят девятого и девятнадцати лет, что свидетельствовало о том, что во время Гражданской войны Юг не смог бы долго продолжать борьбу. Зрелище было жалостливое!

В 1884 году я отправилась в концертное турне с майором Пондом по Западу, превратив его, насколько это было возможно, в подобие пикника, как выражался Понд. Мы пересекли страну по Северной Тихоокеанской железной дороге, мимоходом, помнится, увидев ранчо герцога де Морни — сына того герцога де Морни, который был креатурой Луи-Филиппа и женился на дочери богатого скотовода барона фон Хоффмана. Дом его предка на Елисейских Полях и соседний дом, построенный им для своей любовницы, были достопримечательностями Парижа, когда я впервые приехала туда. В Майлз-Сити, по дороге в Хелену (Монтана), мы заглянули в некоторые игорные притоны и с любопытством узнали, что самым диким и скверным заведением в округе управлял выпускник Гарварда. Улицы городка были странно пустынны, и мы не могли этого понять, пока одна женщина не сказала мне:

— Тьфу! Они не показываются, когда поблизости появляются приличные люди!

Мои воспоминания об этой поездке и о Йеллоустонском парке складываются из череды странно прекрасных и первозданных картин. Мы промчались сквозь степной пожар, когда воздух был настолько горячим и плотным, что нашему паровозу добавили пара, чтобы прорваться через него. Никогда раньше мне не доводилось видеть индианок, носящих своих младенцев-папуасов. Особенно мне запомнилось одно селение из вигвамов тихим, удивительным вечером, когда вожди в роскошных одеялах разжигали костры и струйки дыма поднимались строго вверх в прозрачном воздухе. Однажды пара индейцев побежала за поездом. Они выглядели очень эффектно во время бега и в конце концов сумели забраться на заднюю площадку, где проехали довольно долго. В Дир-Лодж я целый вечер пела для двух прекрасных представителей индейской мужественности. Мы спускались по реке Колумбия на лодке, получая огромное удовольствие от величественных пейзажей. Одно из моих самых ярких зрительных впечатлений — индейский рыбак, стоящий на высоте по меньшей мере сорока футов над бурлящими водами на каком-то выступе, сооруженном специально для ловли лосося; его изящная, сильная бронзовая фигура четко вырисовывалась на фоне скал, листвы и неба. На речном берегу чуть дальше мы увидели бродячий цирк: трупа варила ужин в огромном котле и курила каламу, или трубку мира. Я была так голодна, что хотела отведать содержимого котла, но, подумав вторично, воздержалась. И мы остановились в Астории — городе, построенном на сваях прямо над рекой, где занимались консервированием лосося. Лесные пожары вызвали некоторую суматоху, и какое-то время мы едва могли дышать из-за дыма. По правде говоря, мы путешествовали сквозь этот дым день за днем. Первый ковбой, которого я увидела в жизни, вез меня со станции Ливингстон через Йеллоустонский парк. В Бьютт-Сити моя труппа спускалась в меднорудную шахту Кларка, но я не захотела присоединяться к ним в этом предприятии. Наш первый взгляд на Пьюджет-Саунд был прекрасен. И именно в Пьюджет-Саунде я впервые увидела наполовину, а точнее, на четверть метисов. Я помню, как Понд говорил о том, как быстро метисы умирают от чахотки.

Позднее, в том же году, я снова отправилась на Юг в очередное концертное турне. Помню, во всем штате Миссисипи еда имела странный, отвратительный привкус, и этот привкус ощущался столь повсеместно, что в конце концов я едва могла что-либо есть. Мы как-то разговаривали об этом с контральто в поезде, сетуя на то, как были бы рады избавиться от этой напасти. Поскольку вагонов повышенной комфортности не было, мы ехали в обычном общем вагоне; сидевшая передо мной женщина услышала наш разговор, обернулась и произнесла:

— Я знаю, что вы имеете в виду! Я могу сказать вам, в чем дело. Это хлопчатник. В этой стране все отдает хлопчатником. Им кормят коров и цыплят. Все пахнет хлопчатником: яйца, масло, сдоба, молоко!

Это было правдой. Единственное, чего, судя по всему, нельзя было вырастить на хлопчатнике, — это фрукты; и, к несчастью, мое пребывание там пришлось не на фруктовый сезон.

Воспоминания об этой поездке вынуждают меня сказать пару слов о южном гостеприимстве. Меня не устраивали ни организационные вопросы, ни условия. К тому же я сильно простудилась, и, когда мы прибыли в Шарлоттсвилл, где нам предстояло дать концерт, я заявила, что никуда не поеду. Это стало кульминацией. Я просто не желала и не могла петь в таком состоянии и объявила, что не намерена терпеть подобное обращение по настоянию дирекции. Кончилось тем, что я взяла горничную и отправилась в Нью-Йорк.

Поначалу поездка обещала быть крайне некомфортной. Условия для путешествий были бедными; еду достать трудно, и я была почти больна. В каком-то месте, где только что состоялось открытие нового моста, мы остановились, и я заметила прицепленный к нашему поезду личный вагон, который мне приглянулся. Представьте же мою признательность и радость, когда вскоре ко мне подошел проводник и вежливо передал, что «полковник Кавайтер» шлет мне свои комплименты и приглашает в свой собственный вагон. Я, разумеется, приняла приглашение. Но это было еще не все. Когда я расспрашивала одного из джентльменов в вагоне о стыковках поездов и возможностях перекусить, он осознал мое положение и сказал, что я могу отправиться к нему домой, где о мне позаботится его жена. Я стала возражать, но он настоял и вручил мне свою карточку. По прибытии на станцию я взяла экипаж и поехала по указанному адресу, где меня приняли весьма обходительно. Это была простая семья: мать, бабушка и дети, — и к моему приезду они уже пообедали. Тем не менее они подбросили угля и в кратчайшие сроки приготовили для меня просто восхитительный обед — и все это так непринужденно, просто и естественно, несмотря на кажущийся беспорядок в их быту, что привело меня в полное восхищение. И этот случай южного гостеприимства позволил мне продолжить путь подкрепленной силами и исцеленной.

Другой случай, вспоминающийся мне, отличался схожей природой в своей основополагающей доброте. У меня не было денег, чтобы заплатить за спальное место, и я спрашивала проводника, найдется ли кто-нибудь, кто смог бы обналичить мой чек, как вдруг совершенно незнакомый человек предложил мне нужную сумму. Сначала я отказывалась, но в конце концов согласилась принять ссуду в том же духе, в каком она была предложена.

В рамках измененного маршрута этой поездки мы спустились в Техас, давая концерты в Уэйко, Далласе, Шайенне, Сан-Антонио и Галвестоне, помимо прочих мест. Это было еще до того, как построили удивительную железную дорогу, проходящую прямо по воде на протяжении многих миль; и до того, как приливная волна стерла старый Галвестон с лица земли. Помнится, в Шайенне нам пришлось форсировать реку, чтобы успеть на выступление. В Уэйко под кроватью одного из участников труппы обнаружился негр; горел мост, и отряд мужчин с ищейками отправлялся по следам поджигателей. Я помню, как беседовала там с негритянкой, на попечении которой находился белый ребенок. Ребенок увлеченно жевал жвачку, и женщина рассказала мне, что малышка часто прикладывает руку к щеке со словами: «Ой, я так устала!» Но заставить ее перестать жевать было невозможно! В Далласе мы пели в зале с жестяной крышей, и во время концерта разразилась страшная гроза, так что мне пришлось прервать пение. Это, пожалуй, единственный случай, когда стихии удалось перекричать меня. Раньше мне никогда не доводилось видеть саманных домов, Сан-Антонио показался мне чрезвычайно интересным, и я проехала сколько смогла по дороге старых испанских миссий, сохраняющих традиции и облик Испании в Новом Свете. Южные театры — грязнейшие места, которые только можно вообразить; я помню, как ела опоссума, которого нам с большой гордостью подал официант.

С этого момента я уже не планировала никаких долгих ангажементов. Они меня не привлекали, хотя временами я ездила в те или иные места, чтобы петь — и собирать олово!

Я никогда официально не заявляла об уходе со сцены, а просто тихо отошла от дел, когда мне показалось, что пришло время. До сознания того, что я уже не так молода, меня между делом довела газетная репортерша из Канзас-Сити. У меня появилась пара седых волос, и, дав интервью этой представительнице прессы — к слову, женщине, — я на следующий день прочла его в печати и обнаружила упоминание о своей седине.

«Следующим они заметят, что седеет мой голос», — сказала я себе.

Мне действительно хотелось остановиться раньше, чем все начнут говорить: «Вам следовало слышать ее пение десять лет назад!»

Карл Стракош. С фотографии работы Г. У. Барнетта

В последний раз, когда я видела Патти, я сказала ей:

— Аделина, ты закончила петь?

— О, я все еще пою для mes pauvres в Лондоне, — ответила она, но не стала пояснять, кто ее бедняки.

Во время моего последнего западного концертного турне я пела в Ошкоше. Специальный поезд из трех вагонов Центральной железной дороги привез по этому случаю большую делегацию из Фон-дю-Лака, Рипона, Нины и Менаши, Эплтона и других соседних городов. Публика была в наилучшем расположении духа и проявляла особое сочувствие. По окончании концерта я заметила, что это была одна из лучших аудиторий, перед которыми мне доводилось выступать. И в шутку добавила, что, выступив в Ошкоше, я теперь действительно готова покинуть сцену!

Но на мое решение повлияли и куда более серьезные причины, в числе которых было то, что здоровье моей матери уже некоторое время оставляло желать лучшего. Не раз, отправляясь в театр, я испытывала тревогу оттого, что она может не дожить до моего возвращения; и это нервное напряжение в сочетании с тяжелым приступом бронхита привели к такому физическому состоянию, которое могло бы иметь серьезные и долгосрочные последствия, если бы я вовремя о себе не позаботилась.

Остановиться было непросто. С наступлением каждой осени возвращаться к публике оказывалось труднейшей задачей. Я ощущала душевную пустоту. В мире нет ощущения, равного пению перед аудиторией и осознанию того, что она полностью с вами. Я бы не променяла свой опыт ни на какую коронованную особу. У певца и актера есть по крайней мере преимущество перед всеми прочими артистами в виде личного признания их успеха; хотя, конечно, художник и писатель живут в своих творениях, тогда как певец и актер превращаются лишь в предания. Но какие это предания! На тему актерских преданий Эдвин Бут писал:

В основном театральное предание столь же истинно для актера, сколь истинно то, что скульптор видит в Микеланджело, живописец — в Рафаэле, а музыкант — в Бетховене... Традиция, если прослеживать ее по чистым рукам к истоку, ведет человека так близко к Природе, как только может следовать ее служащее Искусство. Все, что Куин, Бартон Бут, Гаррик и Кук привнесли в сценическое мастерство — или, как мы теперь выражаемся, «мизансцену», — они унаследовали от предшественников; от Беттертона и, возможно, от самого Шекспира, который, хоть и не прославился как актер, прекрасно знал, какой должна быть игра; и то, что они унаследовали подобным образом, они в свою очередь завещали своему искусству, и мы не должны пренебрегать этим. Кин знал без всякого знакомства с Куком, который, в свою очередь, перенял это у Маклина и далее вплоть до Беттертона, как именно следует поступать и что делать. Сама великая Мать Природа, повторяющая свои уроки и сохраняющая монотонность в движении, форме и звуке, научила их этому. Должно быть определенное сходство во всем истинном!

Однако традиции пения уже не те, что прежде, ибо новая оперная школа не требует былой отточенности, хотя и нуждается в более мощном драматическом искусстве. Раньше тетрацини могли добиваться успеха исключительно за счет колоратурного вокала; но сегодня колоратурное пение не имеет большого влияния на публику, когда спадает новизна. Тем не менее оно отлично сочетается с более тяжелой музыкой, как в «Волшебной флейте» Моцарта или «Гугенотах», поэтому современным певцам приходится совмещать качества колоратуристов и драматических артистов. По поводу пения и методик я прилагаю газетное интервью, взятое у меня репортером в Париже в 1887 году. Ему показали новое бальное платье из белого муара с вплетенными в ткань листьями плюща, и он пишет:

Письмо Эдвина Бута Клару Луизе Келлог

Я критически осмотрел шуршащее сокровище и решил, что оно представляет собой полный успех. Шлейф был длинным, материал — роскошным, вкус — безупречным, и все же... недоставало главного элемента. Я не мог не задуматься о той трансформации, которой подверглось бы это царственное облачение, окажись оно хоть раз на точеных плечах знаменитой примадонны.