«Мемуары американской примадонны»

ГЛАВА XXVIII. СНОВА СКВОЗЬ МОРЯ

Я была рада вновь отправиться в Англию. Впрочем, прощание с родиной больше походило на овацию, нежели на расставание. Один из длинных столов парадного салона корабля был завален цветами, присланными мне друзьями и «поклонниками». Список моих попутчиков в этот раз оказался весьма именитым: в него вошли епископ Литтлджон, епископ Скарборо, епископ Кларксон и другие епископальные прелаты, направлявшиеся на конференцию в Лондоне; преподобный доктор Джон Холл; Морис Грау, Макс Стракош, Генри С. Джаретт, Джон Маккалох, Лестер Уоллак, генерал Ратбоун из Олбани, полковник Рамсей из британской армии, Фредерик В. Вандербильт и Джозеф Андреде, миллионер с Мыса Доброй Надежды. На палубе у меня взял интервью репортер газеты «Сан», и я заверила его, что еду за границу исключительно ради отдыха.

— Нет, — сказала я, — я не спою ни ноты. Как я могла бы, после такого сезона — ста пятидесяти ночей непрестанного труда. Нет; я буду вдыхать морской воздух и горный воздух, и увижу Париж — восхитительный Париж! При таком прекрасном лете впереди было бы тяжеловато работать.

Очутиться снова в Англии было все равно что вернуться в старые добрые времена. И все же я обнаружила множество перемен. Одной из них стало положение моего старого друга Джеймса Маккензи, который занимался ост-индской торговлей и имел прелестное имение в Шотландии, примыкавшее к владениям королевы, через которые та имела обыкновение ездить в экипаже в сопровождении несравненного Джона Брауна. Меня приглашали туда во время моего первого визита в Англию, но я не смогла принять приглашение. Когда я справилась о нем на сей раз, то узнала, что он был возведен в рыцарское звание за ссуду денег Принцу Уэльскому. Знакомая мне девушка рассказала в этом году трогательную историю о едва зародившемся романе, развернувшемся в шотландском имении сэра Джеймса. Принц, которого в Англии именовали «Воротнички и Манжеты» и который умер молодым, гостил у Маккензи в сезон охоты и познакомился там с моей подругой — до чего же хорошенькой американкой она была! Они полюбили друг друга, и хотя из этого, разумеется, ничего не могло выйти, они разыграли свою трогательную маленькую драму совсем как обычные молодые влюбленные.

- Приходите к обеду пораньше, - бывало, шептал принц. - У меня найдется для вас веточка вереска!

А когда они позже встретились в Лондоне, он привел ее в Мальборо-Хаус и показал королевские детские и шкафы, где до сих пор хранились его игрушки. Девушка едва не расплакалась, когда рассказывала мне об этом. С тех пор я не раз вспоминала эту маленькую историю.

- Он терпеть не мог, когда я делала ему реверанс, - говорила она. - Он обычно шептал довольно сурово: «Не делайте мне реверансов, если можете этого избежать, - я не выношу, когда вы это делаете!»

Моей новой партией в Лондоне в том сезоне была «Аида». Ведь я, конечно же, пела! Всё прошло настолько успешно, что Мэплсон (отец) захотел продлить мой контракт. Но я была очень, очень устала и по какой-то причине - вероятно, именно поэтому - не в лучшей своей «форме», если позаимствовать англицизм, поэтому решила поехать в Париж и отдохнуть, ожидая тем временем, пока не подвернется что-нибудь достаточно интересное, чтобы согласиться. Морис Стракош был моим агентом в Англии, но мне казалось, что его методы несколько устарели. Поэтому я рассталась с ним и решила, что обойдусь вообще без всякого агента. Я также отказалась от полковника Мэплсона. Мэплсон задолжал мне денег - впрочем, он задолжал всем. Бедная Тритьенс годами пела даром. Так что, когда, едва я успела обосноваться в Париже, полковник прислал мне настойчивое и умоляющее требование вернуться в Лондон и продолжать петь «Аиду», я пропустила это мимо ушей и ответила, что слишком устала.

Мое первое выступление в Лондоне в этом сезоне состоялось на Королевском концерте в Букингемском дворце, куда, как и прежде, меня «повелительнейшим образом пригласили». Присутствовало множество особ королевской крови, бесчисленное количество иностранных послов, герцогов, герцогинь, маркизов, маркиз, архиепископов, графов, графинь, лордов и виконтов. Ее Королевское Высочество принцесса Уэльская, я помню, была в плаще из кремового атласного парчового материала, отделанном алансонским кружевом и бархатом цвета фиалки; из драгоценностей на ней были алмазы, жемчуг и сапфиры. Ее тиара была бриллиантовой, и она была украшена множеством орденов. В американской прессе писали:

Мисс Келлог, приятно отметить, добилась полного триумфа и получила поздравления от принца и принцессы Уэльской и всех присутствующих... И ничуть не уступал этому великий триумф, завоеванный ею вечером 19 июня в образе Аиды - без сомнения, ее самой впечатляющей и амбициозной роли, которая принесла ей в Америке высшие похвалы от любителей музыки и широкой публики благодаря той глубине чувств, которую она вкладывает в драматическое действие и музыку. Критик лондонской газеты «Таймс», несомненно лучший в Лондоне, недвусмысленно хвалит превосходное исполнение мисс Келлог. То, что мисс Келлог добилась такого успеха как певица, станет радостной новостью для ее друзей, а то, что она добилась такого успеха как американская певица, будет еще лучшей новостью для тех, кто близко к сердцу принимает нашу национальную репутацию любителей и покровителей изящных искусств.

В лондонском интервью Макса Стракоша спросили о его планах на следующий сезон:

- Почему вы подумываете об исполнении опер на английском языке вместо итальянских?

- По двум причинам, - ответил он. - Первая заключается в том, что английский язык сейчас очень популярен, и подавляющее большинство людей в Англии и Америке предпочитают его. Особенно это заметно в Англии. Вторая причина в том, что, хотя Келлог ничуть не уступает итальянской оперной звезде, превосходит Герстер и несравненно выше Хоук, люди с устоявшимися взглядами всегда будут иметь своих фаворитов, и здесь возможны пристрастия; тогда как в английской опере Келлог стоит особняком, недосягаемая, неоспоримая королева.

- Что за разговоры я слышу о том, что в Нью-Йорке на передний план выходит множество богачей, готовых поддержать оперные начинания Мэплсона своими деньгами?

- Да это всё разговоры; вот именно. Такие разговоры ведутся уже много лет, но они ничего не предпринимают. Почему эти богачи, которые хотят оперу в Нью-Йорке, не дали денег мне? Я был готов выпустить любых артистов, каких они пожелают, если бы они гарантировали мне защиту от убытков. Но они ничего подобного не сделали, и я выводил ведущих артистов нашего времени на свой собственный страх и риск. Единственный человек из всей этой компании, кто чего-то стоит и так много говорит об опере сейчас в Нью-Йорк, - это мистер Беннетт. У него есть «Геральд», а это влияет.

- Что вы думаете об американцах как об оперной публике? - спросили его.

- Хотя в Америке много любителей музыки, угождать нашей публике тем не менее сложно, - ответил Макс. - Здесь, в Англии, для оперы существует огромная аудитория: люди, обладающие солидными состояниями, которым ничто не угрожает, которые хотят оперу и все прочие прекрасные и роскошные вещи и готовы платить за них большие деньги. В Америке тяжелые времена могут заставить каждого экономить, и, конечно же, первое, от чего отказываются, - это поход в оперу.

- Были ли все эти сплетни о спорах и ревности между Келлог и Гэри в прошлом сезоне рекламным трюком антрепренера ради известности?

- Боже мой, нет. Я понятия не имею, как родилась вся эта чепуха и вздор. Келлог и Гэри всегда были хорошими друзьями. Если бы Гэри была недовольна тем, как с ней обращались в прошлом году, стала бы она снова с нами сотрудничать? К тому же, какое соперничество вообще может быть между сопрано и контральто? Сопрано - это бесспорная примадонна, звезда труппы.

В Париже мы с мамой сняли квартиру на улице Шайо, чуть в стороне от Елисейских Полей. Первым делом в Париже я отказалась от предложения петь в Будапеште. Находясь в Париже, я, конечно, много пела, но всегда непрофессионально. Я прекрасно провела время в Париже и побывала везде: от конных выставок до опер. Это были те очаровательные дни, когда у мадам Адам был свой салон. Там я познакомилась с некоторыми из самых одаренных и блестящих людей эпохи. Она была редактором «Нувель Ревю», и именно благодаря ей я познакомилась с Кокленом. Он часто читал стихи на ее приемах; и было величайшей привилегией слышать его восхитительный французский язык и неподражаемую интонацию в непринужденной обстановке.

Дом, который я любила навещать больше любого другого, за исключением салона Адам, принадлежал Теодору Робену, который женился на богатой американской вдове и имел прекрасный особняк в парке Монсо. У него был очень красивый баритон, и сначала он учился с расчетом сделать карьеру; но он от природы был ленив, а женившись на деньгах, его лень вовсе не уменьшилась. Валентин Блэк был еще одним нашим другом, и мы провели немало вечеров в его доме, слушая, как Годар и Видор играют свои произведения. Видор был органистом в церкви Сен-Сюльпис и сочинил прекрасную лирическую музыку. Годар был очень маленьким человеком, страстно любящим музыку. Он обладал странным даром уметь точно копировать стиль другого композитора. Мало кто знает, например, что он написал всю речитативную музыку для «Кармен». Почти невероятно, что какой-то другой мозг, помимо мозга Бизе, мог столь удивительно уловить дух и настроение этой музыки.

В марте следующего года Клуб Стэнли устроил для меня обед, на котором мы с мамой были единственными присутствующими дамами. Мистер Райан был президентом клуба и представлял «Нью-Йорк Геральд». Там присутствовали зарубежные корреспонденты «Ивнинг Пост» и «Бостон Эдвертайзер», а рядом с Райаном сидел Ричард Уотсон Гилдер, представлявший «Сенчури Мэгазин». Также там были несколько поэтов и писателей и не один художник, чья картина висела в Салоне того года. Меня никто не просил петь; но мне самой захотелось, и я спела. После «Песни с бриллиантами» и «Полонеза» кто-то попросил исполнить «У реки Сувани». Я запела и была поражена контрастом между этой незатейливой негритянской мелодией, блестящим Клубом Стэнли и всем Парижем за окном.

Никто не может жить в атмосфере художественного Парижа и не интересоваться другими ветвями искусства помимо собственной. Это очаровательная черта французов: они ни капли не предвзяты, когда дело доходит до признания незнакомых форм гениальности. Самый тупой парижский художник будет плакать над «Патетической симфонией» Чайковского или неистово аплодировать какой-нибудь довольно громоздкой трагедии Расина в «Комеди Франсез». Я довольно хорошо знала Кабанеля (не то чтобы он, спешу добавить, был склонен развивать в ком-либо художественный вкус) и встретила Жюля Стюарта у Робенов, чей отец был величайшим коллекционером Фортуни в мире. Кажется, именно он отвел меня в тот год на выставку картин Барбизонской школы. Картины висели прекрасно, я помню, так что можно было проследить этапы их развития.

Примерно в то же время я впервые услышала Жозефину де Резке в Париже. Во всяком случае, это было где-то в семидесятые годы. Она была сопрано с прекрасным голосом, но не привлекательной внешностью. Ее шея была исключительно короткой и посажена так глубоко в плечи, что она едва избежала уродства. Она была типичной белокурой северянкой и еще молодой женщиной. Я слышала, что ей не нужно было петь ради денег. Несколько лет спустя она вышла замуж за богатого польского банкира и ушла со сцены. В то время, когда я впервые услышала ее, братья де Резке еще не пели. Я услышала ее в «Коре Лахорском», где также выступал Лассель. Никогда еще мне не доводилось слышать ничего более великолепного, чем исполнение Ласселем большой баритоновой арии. За ним последовал Морель в качестве баритона. Он тоже был великим артистом, с, возможно, большим интеллектуализмом в исполнении, чем у Ласселя. Лассель полагался исключительно на свой великолепный голос; в результате он так и не реализовал в своей карьере всего, что было возможно. На самом деле, если у вас есть один великий дар, вы должны развивать как можно больше других дарований, чтобы правильно преподнести и защитить этот единственный дар! Чуть позже я услышала Мореля в роли Яго. (Это напоминает мне об «Отелло» в Мюнхене, когда Фогель, тенор, пел фальшиво и чуть не испортил работу Мореля). Какой актер и какой ум! В Мореле чувствовался человек, который изучал свои партии по оригинальным сюжетам. Он сыграл большую роль в области костюма, но, как ни странно, он никогда не умел играть роли того, что я называю стихийной живописностью. Его Амонасро в «Аиде» был хорош, но выглядел слишком уж чистеньким и опрятным. Он выглядел так, будто только что из турецкой бани, безупречный, несмотря на свое нецивилизованное облачение. Тем не менее, он умел сыграть маленькую роль так, будто это была лучшая партия в пьесе; и у него были неподражаемая элегантность и мастерство, пусть даже при некотором отсутствии первобытного романтического начала. Но что это были за дни - какие удивительные певческие ансамбли! Сейчас я не слышу такого вокала, несмотря на сложную и дорогую оперу, которую ставят каждый год.

В дневнике моей матери за этот период я нахожу:

Луиза представлена Верди, и мы понятия не имели, что в результате она появится хоть в какой-нибудь газете...

Она ходила слушать «Осуждение Фауста» в прошлое воскресенье и говорит, что оркестр был очень хорош. Пение так себе. Вчера вечером она ходила слушать «Аиду» в оперном театре Грау, дирижировал Верди, а в партии Аиды выступала Краус. Хор и оркестр - прекрасные артисты. Что ж - она разочарована! Краус поет так фальшиво и обладает не таким сильным голосом, как Луиза. Она вернулась домой весьма гордая собой. Взяла свою оперу и все отметила. Говорит, ее темп был почти правильным; но всё же она разочарована. Краус меняет наряды. Луиза - нет...

Мы ходили на дебют мисс Ван Зандт. Она добилась настоящего успеха. Обладает очень легким звуком. Театр «Комик» мал. Она чрезвычайно стройна и, если не перегружать ее работой, разовьется в прекрасную артистку. Наша ложа примыкала к ложе Патти. Я села рядом с ней, и мы без промедления принялись болтать обо всем, что было интересно нам обеим. Она рассказала мне всю свою историю. Я была очень заинтересована; и провела самый приятный вечер. Была рада, что пошла.

В письме моей матери к моему отцу я нахожу еще одно упоминание о моей встрече с Верди:

«Луиза была приглашена на завтрак к Верди, композитору „Аиды“. Она сказала, что он был самым естественным, простым и самым милым (из музыкальных) человеком, каких она когда-либо встречала».

ГЛАВА XXIX. ОБУЧЕНИЕ И ЛЮДИ СО СРЕДНИМИ СПОСОБНОСТЯМИ

Я отправлялась за границу почти каждое лето, и именно во время одной из таких поездок, в 1877 году, я впервые встретила Лилиан Нордику. Это произошло на вечеринке в саду, устроенной фабрикантами шоколада Менье на их заводе недалеко от Парижа, после того как она вернулась из турне по Европе с оркестром Патрика Гилмора. Несколько лет спустя мы вместе пели в России, и мы всегда были хорошими друзьями. Во время турне Гилмора она была совсем еще девушкой, но укладывала волосы так, что казалась намного старше своих лет, и это подчеркивало ее удивительно волевой подбородок. Свой жизненный успех она всегда приписывала именно этому подбородку. Прежде чем стать оперной певицей, она перепробовала почти всё. Она была бухгалтером, работала на швейной машине и пела в малоизвестных хорах. Подбородок позволял ей справляться с такой рутиной. Молодая особа с подбородком, столь выражающим решимость и упорство, не могла быть сломлена. Уже тогда она сказала мне, что всегда держит перед глазами цель - столь высокую и трудную, что она казалась невозможной, и неуклонно, неустанно движется к ней, отметая всё, что стояло на пути, ведущем к ней. Годы спустя она снова говорила об этом, очевидно, пронеся эту идею через всю свою карьеру. «Когда я пела Эльзу, - говорила она, - я думала о Брунгильде, затем об Изольде...» Мое восхищение мадам Нордикой глубоко и безгранично. Ее дыхание и голосообразование близки к совершенству, какое только возможно, и, если бы я хотела, чтобы какой-нибудь молодой студент учился на примере, я могла бы сказать ему: «Иди послушай Нордику и делай всё как можно точнее, как она!» Немного найдется певиц - и их никогда не было много, - о которых можно было бы сказать такое. И одно из прекраснейших качеств этого великолепного вокала заключается в том, что она приложила к нему почти столько же усилий, сколько и Всемогущий Бог изначально. Когда я впервые познакомилась с ней, в ее драматических данных не было ничего выше соль-диеза. Она могла брать верхние ноты, но неуверенно и без силы. По сути, у нее был прекрасный меццо-сопрано; но она не могла надеяться на ведущие партии в большой опере, пока не овладела в совершенстве верхними нотами, необходимыми для завершения ее вокального арсенала. К тому же она подходила к этому «с таким рассуждением», как выражается один мой знакомый деревенский старик. Но только после контракта в России она отправилась к Сбрилья в Париж и занималась с ним до тех пор, пока не научилась петь верхнее до, пробирающее до глубины души. Это ее до в Inflammatus из «Stabat Mater» Россини было чем-то великолепным. Не многие певицы могут исполнить это так же успешно, как Нордика, хотя все они способны на определенные достижения в области «искусственных» нот. Фюрш-Нади, также меццо-сопрано, пришлось приобрести верхние ноты в чисто деловых целях, чтобы расширить свой репертуар. Она добилась нужных нот и необходимых партий; однако ее голос сильно потерял в качестве. У Нордики - никогда. Она приобрела всё и ничего не потеряла. Ее голос, расширяя диапазон, ничуть не пострадал ни в тоне, ни в тембре.

Именно Нордика первой рассказала мне о Сбрилье, отдав ему должное за ту помощь, которую он ей оказал. Как и все поистине великие натуры, она всегда была готова признать помощь, откуда бы ни получала ее. Некоторые люди - и среди них артисты, которым обучение у Сбрилья принесло неоценимую пользу, - хранят скромное молчание на тему своих занятий с ним, предпочитая, несомненно, чтобы публика думала, будто они достигли вокального совершенства исключительно благодаря своему несравненному гению. Вся моя подготовка проходила на родине, и я всегда очень гордилась тем, что критики и эксперты на двух континентах приводили меня в пример того, чего способно добиться американское музыкальное образование. Тем не менее, оказавшись в Париже в межсезонье, я воспользовалась близостью великого педагога Сбрилья, чтобы проконсультироваться у него. Я меньше всего хотела, чтобы он что-то делал с моим голосом, скорее мне хотелось, чтобы он сказал мне, что с моим голосом ничего делать не нужно. К моменту обращения к нему я пела уже двадцать лет. Сбрилья внимательно проверил мой голос и сказал:

- Мадемуазель, вы сберегли голос, потому что пели далеко вперед.

- Это потому, что меня много гоняли, - ответила я, - и мне приходилось ставить голос именно так в целях самообороны. Бывало, ночью я так уставала, что петь было все равно что качать воду насосом! Тогда я начинала петь совсем, совсем впереди и благодаря этому справлялась.

- Ах, вот оно что! - сказал он. - Вы пели на зубах - это лучшее в мире средство для сохранения голоса. При этом получается белый, плоский звук.

- Значит, я пою неправильно? - спросила я, зная, что первое, чему обычно должны научить великие вокальные мастера, - это как петь не надо.

- Мадемуазель, - сказал Сбрилья, - вы дышите по милости Божьей! Дыхание - это всё в пении, и я ничему не могу научить вас ни в том, ни в другом.

Метод Сбрилья был старым итальянским методом, известным преподавателям как диафрагмальный, - из всех форм вокальной подготовки она наиболее способствует выносливости и стабильности голоса. Я несколько раз ходила петь для него и однажды встретила Плансона, который пел в Марселе и из-за дефектной методики стал петь настолько фальшиво, что решил приехать в Париж в надежде найти кого-то, кто поможет ему справиться с этим. Он откровенно заявлял, что Сбрилья его «сотворил». Я частенько слышала, как он занимался в квартире маэстро, прислушиваясь из соседней комнаты, так что, встречаясь с ним, я могла поздравлять его с ежедневным улучшением звукоизвлечения. Фразировка и выразительность - вот что делает столь многих великих французских артистов; это и врожденное чувство общего эффекта. Французские актеры и певицы никогда не забывают оставаться живописными и гармоничными. Они могут фальшивить музыкально, но никогда - художественно. Немцы лишены этого чувства напрочь. Они индивидуалисты, эгоисты и думают вечно только о себе, а не о целом. Услышав Слезака, я подумала про себя: «Если бы только кто-нибудь сфотографировал этого человека и показал ему хоть раз, как он со стороны выглядит!»

Хуже всего для Сбрилья было бороться с тупостью людей. Они не понимали, когда у них получается хорошо, а когда плохо, и не верили ему, когда он им об этом говорил. Помню, я как-то зашла туда в тот момент, когда молодая канадка извлекала ноты для маэстро. У нее был хороший голос, и она могла бы добиться поистине прекрасного эффекта, если бы только умела слышать себя умом. После того как он поработал с ней некоторое время, она пропела восхитительную, правильно поставленную ноту.

- Хорошо! - воскликнул Сбрилья.

- Это было прекрасно, - вставила я.

- Это? Да ни за что на свете я бы так не спела! Это звучало как голос старухи! - воскликнула девушка, совершенно пораженная.

Сбрилья в исступлении взмахнул руками и выставил ее вон из дома. На этом для него с ней было покончено.

Сбрилья действительно любил преподавать. Для него было истинной радостью наносить последние штрихи на голос; делать для него то, на что, по-видимому, у Творца не хватило времени. Я знаю одного певца, который, когда ему сделали комплимент по поводу его огромных успехов, ответил без малейшего намерения согрешить противбожия:

- Да, теперь я пою хорошо, благодаря Сбрилья, - и, конечно же, le bon Dieu! - добавил он мысленно.

Каждому известно, что Сбрилья сделал для Жана де Резке, превратив его из неуспешного баритона в ведущего тенора мира. Сбрилья впервые встретил польского певца на какой-то парижской вечеринке, где де Резке сказал ему, что он разочарован, что его карьера баритона не была удачной и что он почти решил бросить всё и уйти со сцены. Он был богатым человеком и не зарабатывал на жизнь пением, в отличие от большинства профессионалов. Сбрилья слышал, как он поет. Он сказал:

- Месье де Резке, вы не баритон.

- Я и сам начинаю к этому склоняться, - с горечью произнес месье.

- Нет, вы не баритон, - повторил Сбрилья. - Вы тенор.

Жан де Резке рассмеялся. Тенор? Он? Но это же абсурд!

Тем не менее Сбрилья был невозмутимо уверен; а он был величайшим мастером пения во Франции, если не во всем мире. После недолгой беседы он убедил месье де Резке дать новой теории шанс, по крайней мере.

- Вы можете мне ничего не платить, - сказал великий педагог молодому человеку. - Ни единого франка с вас не возьму, пока не убежу вас в том, что мое суждение верно. Позанимайтесь со мной всего шесть месяцев, а потом я предоставлю решать вам - и всему миру!

Это было началом курса обучения, который вывел Жана де Резке на его необычайно процветающую и блестящую карьеру.

Говоря о Сбрилье, я перехожу мыслями от изучения вокала в целом к борьбе молодых певцов сначала за образование, а затем за признание. Мне хотелось бы внушить тем, кто подумывает о том, чтобы сделать карьеру, или хотел бы ее сделать, пользу от прочтения двадцать третьей и двадцать четвертой глав романа Джордж Элиот «Дэниэл Деренда», где она наглядно показывает, как много значит ранняя среда. Должна быть какая-то музыкальная атмосфера, пусть даже не продвинутого или образованного толка. Музыку нужно впитывать с воздухом, которым дышишь, и с пищей, которую ешь, так, чтобы она стала частью крови и тканей.

Печально видеть множество девушек с мыслью, что они обладают великими талантами, которые только предстоит развить за короткий период обучения, после чего они расцветут в качестве успешных певиц. Неблагоразумные друзья - абсолютно лишенные здравомыслия или музыкальной разборчивости - несут ответственность за те жестокие разочарования, которые так часто за этим следуют. Мне хочется крикнуть им, чтобы они отбросили эту мысль; или допускали ее только тогда, когда их поощряют те, кто благодаря опыту или подготовке способен по-настоящему судить об их талантах. То одна, то другая девушка выходит из семьи, где высшим музыкальным образованием был уличный шарманка, и верит, что собирается покорить мир. Она готова экономить, урезать себя в расходах и бороться, чтобы выйти на сцену, когда ей на самом деле следовало бы оставаться дома, гладить белье и мыть посуду, отведенную ей провидением, отличающимся проницательностью и здравомыслием. Клезнер сказал Гвендолен, которая хочет выйти на сцену в «Дэниэле Деренде»:

Вы упражняли свои таланты - вы декларируете - вы поете - с точки зрения гостиной. Моя дорогая фрейлейн, вы должны отучиться от всего этого. Вы еще не представляете, что такое совершенство. Вы должны избавиться от своих ошибочных восхищений. Вы должны знать, к чему вам нужно стремиться, а затем подчинить свой разум и тело нерушимой дисциплине. Ваш разум, я говорю. Ибо вы не должны думать о знаменитости. Выбросьте эту свечу из глаз и смотрите только на совершенство. Вы, конечно, ничего не заработаете. Вы долгое время не сможете получить ангажемент. Вам понадобятся деньги для себя и вашей семьи...

Ребенок бродячего артиста, который помогает отцу зарабатывать шиллинги, когда ему исполняется шесть лет, - ребенок, который наследует поющий голос от долгой череды хористов и учится петь так же, как учится говорить, - имеет более вероятное начало. Любое великое достижение в актерском мастерстве или музыке растет вместе с ростом. Всякий раз, когда артист мог сказать: «Пришел, увидел, победил», это происходило в результате терпеливых тренировок. Гениальность поначалу - не более чем великая способность подчиняться дисциплине. Пение и актерское мастерство, подобно тонкой ловкости жонглера с его чашами и шариками, требуют настройки органов на всё более тонкую и надежную точность эффекта. Ваши мышцы - всё ваше тело - должны работать как часы, безупречно, вплоть до волоска. Это работа весны, до того как привычки устоялись.

Это демонстрирует то, на чем я не могу не настаивать всем сердцем: невозможность вырвать людей из их привычной среды и сделать из них что-то стоящее. В мире есть место для каждого, и, оставайся каждый на своем месте, было бы меньше путаницы и меньше горестных несоответствий. Пение - это не просто вокал. Это духовное. Нужно быть внутри музыки тем или иным образом; нужно слушать ее часто или даже слышать, как о ней говорят. Простое прослушивание разговоров о ней дает шанс впитать некоторые музыкальные идеи, пока формируется твое ментальное отношение. Обучение в классах до известной степени создает музыкальную атмосферу; то же самое дает прослушивание пения других людей или чтение биографий музыкантов. Всё это лучше, чем ничего - намного лучше, - и всё же они никогда не заменят подлинного музыкального окружения в детстве. Воспитание в доме, где знают, любят и обсуждают известных композиторов, где на фортепиано исполняется лучшая музыка и где определенные критерии оценки являются частью интеллектуальной жизни обитателей, само по себе составляет огромное музыкальное образование. Молодой студент усвоит таким образом больше подлинного музыкального чувства, суждения и знаний, чем за годы учебы в консерватории.

Снова и снова я получала письма с просьбами о совете и мольбами прослушать голоса девушек, которым сказали, что у них есть талант. Это душераздирающее дело. Примерно у одной из шестидесяти есть что-то похожее на голос, и тогда, в девяти случаях из десяти, у нее нет возможности получить образование. Трудно сказать девушке, что для успеха на сцене женщине необходимо многое помимо голоса. Это кажется таким - ну да! - таким самонадеянным - сказать ей:

- Мое бедное дитя, вы должны обладать сценической выправкой и индивидуальностью; хорошими зубами и умением одеваться; изяществом манер, драматическим чувством, высоким интеллектом и склонностью к иностранным языкам, помимо множества других важных вещей, которые слишком многочисленны, чтобы их перечислять, но которые вы обнаружите довольно быстро, если попытаетесь двигаться дальше без них!

Импульсивная и сердечная подруга навещала меня однажды, когда я получила письмо от молодой женщины, которую я назову «Э. Х.», с просьбой разрешить ей прийти и спеть для меня. Я прочла записку в отчаянии и швырнула ее подруге.

- Что ты собираешься с этим делать? - спросила она, пробежав ее глазами.

- Ничего. У девушки нет таланта.

- Откуда ты знаешь? - запротестовала подруга.

- По ее письму. Это вопиюще безграмотное письмо. Я абсолютно уверена, что она не умеет петь.

- Ты очень не добра! - упрекнула меня подруга. - Ты должна по крайней мере прослушать ее. Ты можешь лишить надежды истинный гений...

- Послушай-ка, - перебила я, - «Э. Х.», судя по всему, невежественна и необразованна. К тому же она признается, что бедна. Все эти факты вместе взятые создают ужасное препятствие. Ей пришлось бы быть чудом, чтобы добиться успеха вопреки им.

- Я оплачу ей дорогу сюда, чтобы она могла повидаться с тобой, - заявила моя дорогая подруга, упорствующая в благих делах, подобно многим другим заблуждающимся филантропам.

Я ответила ей, что она может взять на себя эту ответственность, если хочет, но я не буду иметь никакого отношения к тому, чтобы подобным образом вселять в девушку ложные надежды. - Это немного жестоко по отношению к ней, - сказала я, - занимать деньги на поездку только для того, чтобы ей сказали, что она не умеет петь. Впрочем, поступай по-своему и привози ее.

Она приехала. Я увидела, как та приближается по подъездной дорожке, и просто указала на нее своей заблуждающейся подруге. Любой с первого же взгляда на «Э. Х.» понял бы, что петь она не умеет. Она сутулилась, шаркала ногами и была безнадежно заурядна в каждом дюйме. Дело было не просто в ее простоте, а в чем-то гораздо худшем. Она была совершенно безнадежна. Оказалось, бедная душа, что она работала горничной в отеле. Люди слышали, как она поет за работой, и сказали ей, что ее голос нужно развивать. Это был, как водится, случай неблагоразумных друзей, и, кстати, сам факт того, что человек увлекается такой похвалами, уже сам по себе является признаком определенного отсутствия интеллекта. У этой девушки не было темперамента, слуха, данных, вкуса, никаких преимуществ в плане прослушивания музыки. Мне пришлось сказать ей:

- У вас красивый голос, но больше ничего, и ни малейшего намека на карьеру. Забудьте обо всем этом, ведь нужно обладать чем-то большим, чем несколько приятных нот.

Она заплакала, и я тоже. Ненавижу говорить девушкам такие неприятные правды.

Другая девушка пришла ко мне с матерью. Она была полна собой, а мать была точно так же поглощена ею. Она участвовала в небольших сельских мероприятиях в том маленьком городке Коннектикута, где жила. Голос у нее был неплохой, но ноты она извлекала неправильно. Преподаватель поощрял ее и обещал ей успех. Но преподаватели делают это, многие из них! Не знаю, можно ли их в этом винить.

- Вы дышите неправильно, - сказала я этой коннектикутской девушке. - Вы неправильно извлекаете звук. У вас нет опыта, и вы, конечно, верите своему преподавателю. Но вы забываете об одной вещ. У вашего преподавателя есть необходимость жить, и вы платите ему за стимуляцию, даже если он делает это без всяких на то оснований.

Чего я не стала говорить ей дальше, хотя мне очень хотелось, так это то, что она не того склада, из которого получаются примадонны. Примадонна должна быть компактно, крепко сложена, с крепкой спиной, поддерживающей ее тяжелый труд, и приподнятой грудью, чтобы звуки выливались свободно. Племянница Брет Гарта, которая некоторое время выступала в большой опере, опускала грудь по мере того, как у нее кончалось дыхание, и, когда я видела, как она это делает, я говорила:

- Она поет хорошо, но петь долго не будет!

Так оно и вышло.

Моя коннектикутская девушка была крупной и нескладной, растянутой особой, каковые никогда, никогда не одариваются мощным голосом.

Есть еще кое-что, о чем очень важно подумать каждой девушке, собирающейся на оперную сцену. Есть ли у нее средства на эксперименты, или ей приходится зарабатывать на жизнь тем или иным способом? Если имеет место первое, ей не повредит поиграть со своим голосом, обжечь пальцы, если понадобится, и вернуться к маме и папе без особого ущерба от этого опыта. Я отчасти сочувствую преподавателям в том, что они не высказываются до конца свободно в подобных случаях. Нет никаких причин лишать девушку даже одного отдаленного шанса, если она может позволить себе им воспользоваться. Но бедным девушкам нужно говорить правду. Поэтому я сказала своей юной коннектикутской подруге:

- Дорогая, вы пытаетесь содержать себя и мать, не так ли? Хорошо. А теперь представьте, что вы продолжаете и обнаруживаете, что не можете - что вы тогда будете делать? К чему вы приспособлены? За что вы можете взяться? Чему вы научились? Посмотрите, как мало певцов добиваются успеха, и если вы не одна из них, разве вы не окажетесь совершенно неприспособленной к жизненной борьбе на других поприщах?

Этим я говорю то же самое четырем пятым всех девушек-певиц, которые в деревнях, в магазинах, в школах, повсюду, жаждут стать великими. Они валом валивали ко мне в Париже и Милане, умоляя дать хоть сколько-нибудь денег на дорогу домой. Я отправила обратно в Америку немало неудачниц, и душа моя болела от их разочарования и крушения надежд. Но они не хотят следовать советам или предупреждениям. Им предстоит учиться на собственном горьком опыте. Они никогда не бывают благодарны ни за отговорки, ни за поощрение. Если вы скажете им первое, они сочтут вас эгоистичным пессимистом; а если второе - они воспримут это не иначе как должное. Как я уже упоминала ранее, я знала лишь одну благодарную девушку, да и та обладала заурядными способностями. Эмма Эбботт, для которой я действительно сделала очень многое, была благодарна лишь потому, что знала: этого от нее ждет широкая публика. Я полагаю, она искренне думала, будто всё, что я сделала, - лишь немного ускорило ее успех и что в помощи моей она на самом деле не нуждалась. Возможно, и не нуждалась. Но эта другая девушка, которой я дала немного незначительных советов, написала мне потом самое признательное письмо, отметив, что мои советы были для нее бесценны. Это было единственное слово искренней благодарности, услышанное мной от молодой певицы; и я сохранила ее письмо как диковинку.

Я считаю, что в Чикаго больше будущих примадонн, чем где-либо еще на земле, во всяком случае, было больше. Никогда не забуду, как я назначила на один из четверговых полудней в Городе Ветров прослушивание двенадцати соискательниц оперной славы - миловидных, свежих, зацикленных на себе молодых девушек по большей части. Одна из них была особенно хорошенькой и особенно напористой. Она щедро критиковала остальных, но сама петь не спешила. Она много рассуждала о своем голосе, утверждая, что пела для Теодора Томаса и тот сказал ей, будто для ее голоса нет зала достаточного размера! Столь колоссальное самомнение настроило меня против нее заранее, и должна признаться, у меня возникло небольшое любопытство послушать этот «феноменальный орган». Он оказался совершенно бесполезным. У нее не было ни силы, ни качества, ни осмысленности. Зато она умела производить много шума, о чем я ей и сказала. В воскресенье ко мне стали заходить знакомые, переполненные статьей, появившейся в одной из газет тем утром. Все начинали с:

- Доброе утро, Луиза! Дорогая моя! Вы видели...

В статье, которая была совершенно открыто передана в газету той самой молодой леди, чей голос так восхитил Теодора Томаса, описывалась моя недоброжелательность к начинающим певцам, мое ревнивое нежелание хвалить соискателей, мое стремление отбить охоту у обладательниц хороших голосов!

На самом деле я всегда была другом молодых девушек, особенно начинающих певиц. Далеко не желая обидеть или обескуражить их, я часто шла на все, чтобы помочь им продвинуться. И я верю, что каждый раз, когда мне приходилось говорить юной и жаждущей успеха девушке, что впереди ее не ждет профессиональный триумф, это ранило меня почти так же больно, если не сильнее, как и ее. Ибо я всегда чувствую, что калечу, даже убиваю нечто прекрасное, отговаривая ее - даже когда знаю, что это необходимо и полезно.

Еще одна вещь, о которой мне хотелось бы, чтобы молодые начинающие артисты помнили: если стоит петь музыку песни, то точно так же стоит петь и слова, а по-настоящему петь слова невозможно, если не петь их смысл. Интересно, понятно ли я выражаюсь? Однажды девушка с очень милым голосом исполнила для меня «Славную розочку» Невина - ту самую маленькую негритянскую песенку, которую мадам Нордика исполняла так очаровательно. Когда девушка закончила, я сказала:

- Дорогая моя, вы читали эти слова?

Она посмотрела на меня с недоумением. Я знаю, она думала, что я сошла с ума.

- Потому что, - продолжила я, - если вы перечитаете поэтический текст перед тем, как снова петь эту песню, вы обнаружите, что это вам поможет.

Она, полагаю, «прочла» слова, иначе она не смогла бы их правильно произнести; но она не сделала ни малейшей попытки вникнуть в дух этой маленькой песни. Ей не представился образ розовощекого младенца, засыпающего под любящее журчание мамы. Она не прочувствовала песню, даже если заучила слоги. Девушки ненавидят работать. Они, даже в большей степени, чем юноши, хотят найти легкий путь к мастерству и успеху. Труд и усилия - для них жестокие слова. Они хотят гламура и веселья сразу. Что бы они сказали о благородном и вдохновляющем примере старика Э. С. Джаффрея, шестидесятилетнего купца, которого я знала когда-то, решившего в этом возрасте выучить итальянский язык, чтобы читать Данте в оригинале?

Лучший способ - как я уже говорила и буду настаивать - для каждого научиться петь заключается в подражании и усвоении. У моего друга Франческетти, римского джентльмена, бедного, но знатного происхождения, есть классы, которые я всегда посещаю, бывая в Вечном городе, и где обучение поставлено наилучшим образом. Он критикует каждого студента в присутствии остальных, и, если остальные слушают хотя бы сколько-нибудь осмысленно, они извлекут из этого пользу. Но нужно слушать, а затем слушать, и продолжать слушать, и наконец начать слушать всё сначала. Вы должны держать наготове и свой слух, и свой ум.

Подобно тому как Фор, услышав плохого баритона, сказал себе: «Это моя нота! И как это у него получается?», вы должны быть готовы учиться как у самых скромных, так и у самых маловероятных источников. Никогда не забывайте, что Фор научился у поистине плохого певца тому, чему его не смог научить ни один хороший. Помните также и то, что Патти переняла один из своих гибких приемов, слушая самого Фора; и что эти великие артисты не считали ниже своего достоинства признать это. Я сама никогда не ходила слушать Патти без того, чтобы не изучить прекрасное, вынесенное вперед положение ее голоса, и не вернуться домой немедленно, чтобы попытаться повторить его.

Тем не менее, после всех усилий помочь можно лишь позволить молодым певцам во всем убедиться самим. Если бы мы могли извлекать пользу из чужого опыта, в доктрине реинкарнации не было бы нужды. Но как бы мне хотелось - о, как бы мне хотелось - спасти некоторых безрассудных девушек от погружения в океан искусства, куда половина из них отправляется без карты, без компаса и даже без мореходной лодки.

Лучшая метафора приходит ко мне при воспоминании об известном маяке, который я когда-то посетила. Скалы вокруг были усыпаны мертвыми птицами - жалкими, маленькими, полными рвения созданиями, которые всю ночь разбивали крылья и выколачивали жизнь о большой вращающийся свет. Так и маяк успеха манит молодых, амбициозных певцов. И так они разбивают о него свои крылья.

ГЛАВА XXX. ЖАЖДА СТРАНСТВИЙ И К ЧЕМУ ОНА МЕНЯ ПРИВЕЛА

Тот сезон 1879 года в Париже был поистине удивительным; и все же, прежде чем он завершился, меня охватила странная лихорадка беспокойства, которая заставляет птиц мигрировать и срывает с мест цыганские таборы. У меня она проявилась в результате переутомления и слабого здоровья; как инстинктивная жажда лекарства в виде перемен. Предшествующий лондонский сезон был утомительным, а в Париже у меня не было ни минуты на настоящий отдых. Хотя дни были наполнены приятнейшим и интереснейшим образом, они были заполнены до краев, и я была очень, очень устала. Итак, во власти бродяжного духа мы упаковали чемоданы и отправились в Экс-ле-Bен. У нас не было ни малейшего представления о том, что мы станем делать дальше. Моя мама тоже чувствовала себя неважно, и моей цветнокожей горничной Элизе приходилось большую часть времени ухаживать за ней, так что я была вынуждена думать о деталях надлежащего сопровождения. Мы находились в уединенном французском поселке, а я была примадонной - лакомой добычей для сплетен и пересудов. Поэтому я пригласила из Парижа свою знакомую, очаровательную молочную англичанку, навестить меня. Я помню, она очень интересовалась Америкой. Она постоянно расспрашивала меня о «Соединенных Штатах» и особенно интересовалась моими рассказами о расовых беспорядках. Тот факт, что они были почти полностью спровоцированы ирландскими католиками в Нью-Йорке, так взволновал ее, что она сочла своим долгом пойти поговорить об этом со священником в Эксе. Именно она также произнесла однажды фразу, которая показалась мне одновременно забавной и многозначительной.

- Дорогая, скажи мне, что такое «масляные орехи»?

- Никогда о таких не слышала, - ответила я.

- О да, дорогая Луиза, должна была! Они есть во всех американских книгах!

Конечно, она имела в виду орехи масленичного дерева, как я со смехом ей объяснила. Мгновение спустя она задумчиво заметила: «Знаешь, я никогда не беру в руки американский роман, чтобы не прочитать какого-нибудь описания еды!»

Думаю, сказанное ею было сущищей правдой. Я замечала это и после. Хотя я не считаю, что на практике мы являемся жадной до еды нацией, мы действительно любим читать и слушать о вкусных вещах.

Вскоре, поскольку мать чувствовала себя лучше и во мне не было особой нужды, я решила совершить небольшую поездку, оставив ее в Эксе с Элизой. Не совсем одна, конечно. До такой степени эмансипации я никогда не доходила. Но я попросила мою английскую подругу поехать со мной, и в один прекрасный день мы отправились на поиски всего забавного, что могло встретиться на нашем пути. Всю жизнь меня так держали в рамках заведенного порядка, мои приходы и уходы были столь упорядочены и разумны, что мне безумно хотелось немного побродить по-настоящему, по-цыгански, без помех в виде дорожного расписания. Никакие путешествия не сравнятся по прелести с таким. Это был Дон Кихот, если я правильно помню, кто позволил своему коню бродяжничать куда ему вздумается, «полагая, что в этом и заключается самая суть приключений».

Сначала мы отправились в Женеву, а оттуда через перевал Симплон в Италию. Мы предавались мечтам среди озер, изучая путеводители, чтобы решить, где остановиться в следующий раз. И так продолжалось до тех пор, пока через некоторое время мы не добрались до Вена. Через три часа после моего прибытия туда меня разыскал Альфред Фишофф, австрийский импресарио.

— Куда вы направляетесь? — поинтересовался он.

— Никуда. В этом-то вся прелесть!

— Ах! — с пониманием отозвался он. А затем спросил: — Как вы смотрите на то, чтобы петь?

Хотя я находилась в поездке ради удовольствия, эта мысль меня прельстила, ибо я всегда любила петь.

— Петь где? — переспросила я.

— Здесь, в Вене.

— Я не могу. Я не пою по-немецки, — возразила я.

— Вы могли бы петь als Gast (в качестве гостьи), — сказал он.

В конце концов все уладилось, и, могу добавить, я была единственной примадонной, помимо Нильссон, которой когда-либо разрешалось петь по-итальянски в Императорском оперном театре, в то время как остальные артисты пели по-немецки. Письмо моей матери к отцу, написанное в то время, проливает свет на ее точку зрения.

«Луиза телеграфировала насчет Элизы и ее костюмов. Сначала я думала, что она сошла с ума, но оказывается, она все-таки в своем уме. Прекрасный венский ангажемент...»

Путешествовать по Германии в те дни было непростым делом. Немецкие железнодорожные чиновники не говорили ни на каком другом языке, кроме немецкого, к тому же они никогда не отличались гибкостью и быстротой соображения, в отличие от итальянцев. Во Франции или Италии вас понимали, говорите вы на их языке или нет, но тевтону требуется, чтобы все переводили на его собственный непереводимый язык. Когда мать наконец собрала мои костюмы, она написала длинный документ, переведенный на немецкий язык, обо всем, что должна была делать Элиза и куда она должна была отправиться, и вручила его ей, чтобы та могла предъявлять его в дороге и продвигаться к следующему чиновнику без объяснений и осложнений. И таким образом Элиза и мои костюмы благополучно добрались до меня. Она была хорошей путешественницей и хорошей горничной. Она также пользовалась большой популярностью в той части света. С чернокожими на Континенте не было связано никакого особого клейма. Многие из них цветом кожи не уступали индусским и магометанским особам королевской крови, которые время от времени совершали там поездки. Так что, куда бы мы ни отправлялись, моя добрая чернокожая Элиза имела оглушительный успех.

В Вене было много интересного для меня, не только как в известной зарубежной столице, но и как в диковинке. За свою долгую жизнь и после многих и разнообразных впечатлений я никогда не бывала в городе, до такой степени поглощенном собственными интересами и традициями. У несчастного грешника, тщетно бьющегося в врата рая, пожалуй, больше шансов на успех, чем у честолюбивого чужака, который стремится к признанию в обществе венской аристократии. Если когда-либо доведется услышать от американца, что он или она были приняты в венском высшем свете, слушающие могут в душе посмеяться и гадать, что же это было за общество. Это невозможно сделать. Наличие приставки к имени, поместья, всех мелких признаков «благородства» не просто требуются, на них настаивают. Полагаю, будет безопасно утверждать, что никто без титула, причем признаваемого австрийцами за таковой, не может быть принят в ближний круг. Даже дипломатические представители республик не освобождены от этого правила. У них могут быть сокровища Индии, а их жены могут обладать красотой самой Елены, и все же их не допускают. По этой причине Австрия является крайне сложным постом для республиканских миссий. Республиканские представители не задерживаются там надолго. Обычно сообщают, что они отозваны по дипломатическим соображениям, или у них ухудшилось здоровье, или придумывают какое-то иное оправдание для сохранения лица, чтобы удовлетворить демократическую общественность. Вена была, и, полагаю, остается, самым скучным двором во всем мире. Немецкий двор некогда носил звание самого скучного, но при нынешнем кайзере он несколько оживился. А Австрия! Венское общество абсолютно не интересуется ничем и никем за пределами своего священного Ближнего круга.

Однажды я совершила тяжкий этикетный промах. Зять Мейербера, барон хороших кровей, навещал меня, и навестить меня зашел корреспондент The London Daily Telegraph, с которым я была знакома в светской обстановке, а не по работе. Хотя из своего зарубежного опыта я знала, что это, возможно, едва ли правильно, я, вполне естественно, представила их друг другу. К моему удивлению, барон напрягся, а молодой англичанин почувствовал себя несколько неловко. Должна сказать, однако, что англичанин перенес это лучше, чем барон. Когда австриец ушел, мой знакомый газетчик сказал мне, что я совершила светский faux pas, познакомив их. Знакомства между титулованными особами и «простолюдинами», как их сурово называют, абсолютно под запретом. Барон не мог встретиться с газетчиком!

В качестве показательного примера: англичанин с весьма выдающимися связями прибыл в Вену во время одного из придворных балов. Он обратился в свое посольство за приглашением, но ему ответили, что это совершенно невозможно. Венский этикет был слишком строг и так далее. Поэтому он не пошел на бал. Но так получилось, что немного позже, когда он отправился с визитом к британскому послу, он между делом упомянул, что у него есть титул куртуазности, но он никогда не пользуется им в путешествиях.

— Почему же вы не сказали об этом? — воскликнул посол. — Я мог бы с легкостью достать вам приглашение, если бы вы только объяснили!

Даже опера была весьма официальной и имперской. Придворный театр содержался правительством, а его управляющий носил звание интенданта и был весьма важной персоной. В мои времена это был барон Гофман; и они с баронессой часто приглашали меня к себе домой и предоставляли в мое распоряжение ложи в опере — последняя любезность, в которой постоянным артистам оперы никогда не разрешалось быть уверенными. Императорский оперный театр в Вене — пожалуй, самая совершенная оперная организация из существующих, и особенно в то время труппа была богата прекрасными примадоннами. Мадам Матерна считалась величайшей драматической певицей из живших тогда. Мадемуазель Бьянки была изумительной колоратурной певицей, равной Герстер. Мадам Эн была самой поэтичной из примадонн и весьма напоминала Нильссон. О славе Лукки излишне говорить снова.

Я исполнила в Вене семь партий: «Лючию», «Бал-маскарад», «Миньон», «Травиату», «Трубадура», «Марту» и один акт «Гамлета» — разумеется, сцену безумия. Именно во время «Марты» мне сделали один из самых приятных комплиментов в моей жизни. Доктор Ганслик был тогда величайшим музыкальным критиком Европы, выдающимся и высокообразованным музыкальным ученым, пусть он и вел войну против Вагнера и новой школы. К изумлению всего театра, в антракте он в одиночку заглянул за кулисы, чтобы навестить меня и выразить свои поздравления. Лишь однажды до этого другой певец удостаивался подобной чести с его стороны. Он был воплощением любезности и на страницах своей газеты Neue Freie Presse написал эти памятные слова:

«Мисс Келлог — артистка первого порядка, единственная, кто может сравниться с Патти. Впервые после ухода Патти мы услышали то, что можно назвать пением! Я поздравляю Вену с тем, что она услышала столь колоссальную артистку!»

Позже меня снова пригласили к Гофманам познакомиться с господином Гансликом и его женой; и они были лишь двумя из множества выдающихся и интересных людей, которых я встретила в доме интенданта. Соннентталь был одним из них, великим актером из Придворного театра. И Фанни Эльслер была другой. Интересно, сколько людей сегодня знают хотя бы имя Фанни Эльслер, танцовщицы, которая пленила юного короля Рима и так долго жила с ним? О ней упоминается в «Орленке». Когда я встретила ее, ей было за семьдесят, и она была очень тихой и скучной. В Австрии ее чрезвычайно уважали, и она занимала крайне достойное положение.

Я выучила по-немецки столько, чтобы иметь возможность петь по-немецки для интенданта и его друзей, с неведомо каким акцентом. Они всегда были очень вежливы по этому поводу, не раз говоря мне: «Какой нежный акцент!» Но с моим немецким публика обошлась не столь любезно в один прекрасный вечер. Разговорный диалог в «Миньон» просто должен был быть понятным, и поэтому я овладела им, как мне казалось, вполне приемлемо. Но где-то в нем я совершила то, что наши английские друзья называют ужаснейшим «промахом». По сей день не знаю, что такого страшного я могла сказать, но это привело зрительный зал в экстаз от восторга. Вся публика громко, от души и долго смеялась; и признаюсь, я была изрядно смущена. Но, учитывая все обстоятельства, венская публика была приятна для выступлений. У них есть один маленький обычай, или манера, которые определенно воодушевляют. Когда им что-то очень нравится, они не прерывают действие аплодисментами, а вместо этого по всему залу проносится тихое «Ах!». Это был неописуемо утешительный звук, который подстегивал певицу делать все возможное, чтобы угодить им. Я пела Филину в «Миньон», и венцам, к моему вечному за это багодарности, понравилась моя роль. Я вспомнила Джаррета и те «деревянные жесты», которые он закрепил за мной в этой партии, и было чрезвычайно приятно слышать, как люди в австрийской столице заявляли, что я представляю собой «изысканное создание в духе Ватто!». Конечно, немцы и австрийцы были настолько привязаны к несколько героическому стилю пения Матерны, что, полагаю, любые менее напряженные приемы вполне могли показаться им бессильными, однако — к слову о Матерне и неизбежном сравнении моей работы с ее творчеством — Fremden Blatt была так любезна, что напечатала:

«Великий голос, мощные высокие ноты и ошеломляюще страстные интонации услышаны не были. И все же она умеет петь полным, сильным голосом, с высокими нотами и с изящной страстностью!»

Это выражение «изящная страстность» осталось в моем лексиконе навсегда, ибо оно является вершиной неуклюжей фразеологии даже для немецкой газеты.

Я хочу процитировать доктора Ганслика еще раз; это столь прелестная и удивительная вещь для цитирования:

«Из ее уст, — сказал этот прославленный критик, говоря о вашей покорной слуге, — мы услышали самые тяжелые и резкие мелодии Верди в утонченном и смягченном исполнении».

Можно ли в это поверить? Эдуард Ганслик действительно применил прилагательные «тяжелые» и «резкие» к музыке Верди! В это трудно поверить, пока не прочтешь, но сказанное им зафиксировано на бумаге.

К слову о «нежном акценте»: в одном случае вся прелесть тевтонского языка открылась мне в совершенно поразительной форме. Это было в «Роберте-Дьяволе», которого я слушала в Вене. Пример, который поразил меня, был в великой сцене, во время которой он занимается магии в пещере и заставляет мертвецов восстать, чтобы они могли исполнить балет позже. Алиса бродит вокруг, а дьявол находится в сильнейшем волнении, как бы она не увидела или не расслышала что-либо из его колдовства.

— Was hast du gesehen? — произносит он.

— Nichts! — отвечает она.

— Nichts? — повторяет он.

— Nichts, — настаивает она.

Это «Nichts!» повторялось снова и снова, пока весь театр не заполнился эхом и отзвуками «нихтс-тс-тс-тс!», напоминающими шипение кошек. Ничто не могло быть менее музыкальным.

— Боже мой, Альфред, — сказала я Фишоффу, который был со мной в то время, — неужели они не могут заменить это на «Nein»?

Но он посмотрел на меня с шоком при одной мысле о столь кощунственном изменении текста!

Немецкие партитуры полны громких, звенящих пассажей, построенных на гортанных, шипящих, плевковых согласных. Но тут надо помнить, что либреттисты во всем мире — это, по-видимому, люди с весьма посредственным интеллектом, которые мало смыслят в музыке или пении. Я не могу избавиться от ощущения, что по своей природе и воспитанию немецкие авторы оперных текстов страдают от дополнительной помехи традиционной косности. Даже одна из величайших опер всех времен, «Фауст», страдает от того, что построена на немецком сюжете. По крайней мере, пожалуй, стоит сказать, что она страдает в искрах, живости, драматическом блеске. В более глубоких, поэтических смыслах она остается неуязвимой для времени, места и индивидуальной точки зрения. Я никогда полностью не ценила партию Маргариты, пока не столкнулась с немецким народом вблизи. Тогда я на личном опыте узнала, почему она была столь скучна, ограничена и лишена воображения. Подобные черты, как я внезапно осознала, присущи не только отдельным людям; они расовые. Любая шестнадцатилетняя девушка из среднего класса, конечно, могла быть обманута Фаустом с помощью Мефистофеля, но то, что Гретхен была немкой, делало все это в сто раз проще.