«Мемуары американской примадонны»

Одной из опер, поставленных нами на английском языке, была моя старая знакомая «Звезда севера». Она имела на английском языке не меньший успех, чем в оригинале. Мы выбрали ее для нашего гала-представления в Вашингтоне по случаю празднования двухсотлетия независимости, и в зале присутствовали мои дорогие друзья, президент и миссис Грант. Король Гавайев также почтил нас своим присутствием со свитой, заходил за кулисы и расточал мне экстравагантные комплименты. Его Гавайское Величество прислал мне чудесные гелиотропы, помнится, — мой любимый цветок и мои любимые духи. Во время одного из показов «Звезды севера» на дневном спектакле в театре Бута в Нью-Йорке произошел случай, напомнивший мне мой лондонский опыт работы с оркестром сэра Майкла Косты. Это было в третьем акте, в сцене лагеря. В палатке на сцене звучит квартет Петера, Даниловича и двух маркитанток почти без аккомпанемента, и я в роли Екатерины должна была подхватить оставленную ими ноту и начать соло по ее завершении. По замыслу оркестр должен был вступить вместе со мной — дело достаточно простое, если бы они не сбились с тональности. Удивительно, насколько относительной бывает высота звука, когда к ней обращаются внезапно. Даже очень натренированное слух часто дает сбой, когда кто-то задает неверную исходную ноту. Музыка больше, чем почти любое другое искусство, носит зависимый характер; каждый тон цепляется за другие тоны. Тот конкретный квартет строился на музыкальной фразе, начатой одной из сопрано и повторенной каждой. Она начала в тональности. Меццо взяла ее чуть-чуть низя. Тенор, подхватив фразу у меццо, опустился еще немного, а когда бас закончил ее, они пели на целый полутон ниже. Если бы я взяла атаку от их высоты звука, представьте себе ситуацию, когда вступает оркестр! У меня упало сердце, когда я увидела впереди неизбежный диссонанс. Настала последняя нота. Я позволила половине секунды молчания стереости фальшивый тон. Затем я сосредоточилась и взяла свое соло в исходной и правильной тональности. Опять этот «абсолютный слух»! Беренс выразил свое изумление после того, как опустился занавес.

После этого труппа не уставала экспериментировать с моим даром. У них вошло в привычку внезапно выкрикивать при любом звуке — свистке или колокольчике:

«Ну-ка, что это за нота? В какой тональности это было, мисс Келлог?»

Большинство наших переездов во время этих масштабных западных оперных турне были очень утомительными, хотя мы старались переносить их как можно легче, и директора железных дорог часто предоставляли в наше распоряжение специальные вагоны. Нас по-прежнему воспринимали как некий бродячий цирк, и жители городов, через которые мы проезжали, толпами выходили на станции. Я так много говорила о скверных гостиницах, встречавшихся нам в разное время в дороге, что чувствую себя обязанной упомянуть пагубный эффект, произведенный однажды поистине хорошей гостиницей. Это случилось в конце нашего первого сезона Английской оперы, и, несмотря на то, что мы были вымотаны пережитым, мы отправились в дополнительную концертную поездку. У нас был специальный спальный вагон, в котором, естественно, почти никто не спал; и к тому времени, как мы добрались до Уилкс-Барре, мы были изнурены еще сильнее. Гостиница оказалась хорошей, номера — тихими, а кровати — удобными. Каждый из нас немедленно лег спать, поскольку выступать нужно было лишь на следующий вечер, а Уильям Карлтон оставил на стойке распоряжение, что будет спать: «и не будите меня, если только не начнется пожар!» — заявил он. Строго следуя этим инструкциям, его никто не будил, и он проспал двадцать четыре часа. Когда он проснулся, пришло время отправляться в театр на спектакль, и... он обнаружил, что не может петь! Он так много спал, что кровообращение замедлилось, и он охрип как ворона. В результате нам пришлось менять программу в последнюю минуту.

Карлтон, как большинство нервных людей, был очень чувствительным и легко срывал голос, даже когда не спал двадцать четыре часа подряд. Однажды в «Трубадуре» его пронзила острая невралгическая боль в глазах как раз в тот момент, когда он начинал петь «Il Balen», и нам пришлось прерваться на середине. Во время этого же спектакля, неудачливого для нас, Уилфред Морган, исполнявший Манрико, выставил в смешном свете и себя, и меня. В финале первого акта оперы граф и Манрико, соперники за любовь Леоноры, обнажают шпаги и собираются броситься друг на друга, когда Леонора вмешивается и должна опуститься на плечо Манрико, после чего атака графа прекращается. Морган был дородного телосложения и неловок в движениях и по какой-то причине не смог меня поддержать, и мы оба с грохотом рухнули на пол. Серьезную драматическую ситуацию так легко превратить в фарс, что публике, поистине, было очень великодушно с ее стороны аплодировать этому курьезу, а не смеяться.

Рилофф, эксцентричный бельгиец, некоторое время был нашим музыкальным руководителем. Он страстно любил пиво и пил его утром, днем и ночью — особенно ночью. Даже наши репетиции не были священны для его жажды. Посреди одной из генеральных репетиций в костюмах он неожиданно остановил оркестр, отложил палочку и обратился к музыкантам:

«Ребята, мне непременно нужно выпить пива!»

После этого он поднялся и спокойно отправился в ближайшую пивную, пока мы ждали его благосклонного возвращения.

Ранее я уже упоминала, каким красивым и дерзким Фра-Дьяволо был Теодор Хабельман, и естественно, что другие певцы, с которыми мне довелось петь эту оперу позже, проигрывали в сравнении с ним. Обсуждая этот вопрос с кузиной-подростком, путешествовавшей со мной, мы как-то сошлись на мнении, помнится, что очень жаль, будто никто больше не умеет выглядеть в этой роли так же, как наш старый добрый Хабельман. Касл исполнял ее в то время, и исполнял очень хорошо, за исключением костюмов и общего грима. Но он был настолько чрезвычайно чувствительным и в то же время в каких-то вопросах настолько самоуверенным, что ему невозможно было прямо сказать, будто он плохо смотрится в этой роли. Наконец моей кузине пришла в голову блестящая идея написать ему анонимное письмо, якобы от какой-то поклонницы, в котором говорилось о том, как он блистателен, чудесен и неотразим, но также подсказывалось, как он мог бы сделать себя еще более обольстительным. Далее следовало описание внешности Хабельмана, и, к нашему великому удовлетворению, этот невинный маленький план сработал великолепно. Касл немедленно купил новый костюм и расхаживал в нем довольный как слон. Выглядеть он действительно стал гораздо более подобающе, что было для меня утешением, поскольку это поистине до слёз разочаровывает, когда мужчина выглядит неряшливо и непривлекательно, исполняя столь галантную песню, как:

Естественно, эти турне принесли мне всевозможные приключения, которые я давно забыла — мелкие происшествия «на дороге» и встречи с известными личностями. Среди них выделяются два случая: один серьезный, другой веселый. Первый — это эпизод, когда во время спектакля «Генрих VIII» я зашла за кулисы к дорогой мисс Кашман (это должно было быть в начале семидесятых, но точной даты я не знаю), игравшей королеву Екатерину. Она спросила, не буду ли я столь любезна спеть за нее соло. Я, разумеется, была очень рада это сделать и потому исполнила просьбу без долгих раздумий. Позже я задавалась вопросом: сколько же людей в зале догадывались, что это я пела Angels Ever Bright and Fair за сценой во время сцены умирания бедной, удивительной королевы! Другим памятным для меня событием тех дней стала встреча с Юджином Филдом. Это произошло в Сент-Луисе, где Филд работал репортером в одной из ежедневных газет. Он пришел в старый отель «Линделл», чтобы взять у меня интервью; но я принципиально не давала интервью прессе, поэтому моя матушка с самым суровым видом спустилась в приемную, чтобы спровадить его. Ожидавший молодой человек показался ей очень мягким по характеру и приятным, но она ледяным тоном бросила ему:

«Моя дочь никогда не принимает газетчиков».

«О, — произнес он с удивлением, — я певец и думал, что мисс Келлог сможет мне помочь. Я хочу поставить голос». (Именно так обычно выражаются соискатели подобных одолжений.) Матушка с подозрением посмотрела на молодого человека и указала на фортепиано.

«Спойте что-нибудь», — скомандовала она.

Филд послушно сел за инструмент и исполнил несколько песен. У него был приятный голос и выразительная манера пения, и матушка немедленно позвала меня. В результате мы провели с ним немало времени за пением, игрой и беседой. Для его газеты это был великолепный «эксклюзив», и, читая на следующий день интервью, ни я, ни моя матушка не держали на него зла, до того он нам понравился. После этого он приходил повидаться со мной всякий раз, когда я пела там, где ему случалось находиться, и мы всегда смеялись над его «интервью» со мной — кстати, единственным, которое удалось получить какому-либо репортеру в Сент-Луисе.

В одной концертной поездке — незадолго до авантюры с Английской оперой — мы прибыли поздно во второй половине дня в Толидо, где меня уже ждали остальные участники труппы. Петрелли, баритон, встретил меня на вокзале и сразу же заявил:

«В гостинице вас ждет странно выглядящая девушка, хочет, чтобы вы послушали ее пение».

«О боже, — воскликнула я, — еще одна кандидатка в те, кому предстоит услышать, что у нее нет никаких данных!»

«Она выглядит очень чудно», — заверил меня Петрелли.

По дороге на ужин я мельком увидела крайне непривлекательную особу и решила, что Петрелли прав. Она была до крайности заурядной, бесцветной и обладала большим вздернутым носом. После ужина я отправилась в свой номер переодеваться, как обычно делала в турне, поскольку гримерные в театрах были никуда не годными, и вскоре в дверь постучали — это пришла та девушка.

Она была бедно одета. У нее не было ни теплого пальто, ни калош, ни подходящей одежды вообще. Я стала расспрашивать ее, и она поведала мне жалостливую историю о лишениях и борьбе за выживание. Она жила тем, что кочевала из одной гостиницы в другую, пела в общественных гостиных, когда позволял управляющий, аккомпанировала себе на гитаре, а затем пускала по кругу тарелку или шляпу, чтобы собрать хоть какую-то мелочь.

«Вчера я пела здесь, — рассказала она мне, — и управляющий гостиницы собрал одиннадцать долларов. Это все, что у меня есть, — и вряд ли он отдаст мне большую часть!»

Разумеется, я, выросшая в оранжерейных условиях, была ужасно шокирована всем этим. Я не понимала, как девушка может преуспевать, занимаясь подобным делом. Кроме того, она рассказала, что заботится о матери, братьях и сестрах.

«Сейчас мне нужно сходить на почту и проверить, нет ли письма от мамы!» — воскликнула она через минуту, вскакивая с места. На улице лил проливной дождь.

«Покажи мне свои ноги!» — сказала я.

Она виновато усмехнулась, демонстрируя свои туфли, но в следующую секунду уже бросилась на поиски письма. Когда она вернулась в отель, я снова занялась ею, дала ей кое-какую одежду и взяла с собой в карете на концерт. Как только я допела первую песню, она стремглав бросилась ко мне.

«Дай мне заглянуть тебе в горло, — возбужденно завопила она, — мне нужно увидеть, откуда все это берется!»

После концерта мы заставили ее спеть для нас, и наш аккомпаниатор подыграл ей. Она прямо спросила меня, считаю ли я, что она сможет зарабатывать на жизнь голосом, и я ответила утвердительно. Ее нищета и стремление выбиться в люди, естественно, тронули меня, и я помогла организовать для нее сбор средств, чтобы она могла поехать на Восток. Матушка немедленно встретилась с владельцем гостиницы и договорилась, чтобы собранные им накануне вечером деньги были переданы ей. Говорят, будто именно я ответственна за появление Эммы Эбботт на оперной сцене, но мне будет простительно опровергнуть это утверждение. Я полагала, что она собирается петь в церквях, и, кажется, она так и делала, когда впервые приехала в Нью-Йорк. Она была той самой единственной на десять тысяч девушкой, которой действительно стоило помочь, и мы с матушкой, разумеется, помогли ей. Когда мы вернулись из концертного турне, я представила ее нужным людям и проследила, чтобы о ней должным образом позаботились. И она, как всем известно, добилась огромного успеха в опере, выступая во многих моих собственных ролях. Ровно через год после нашей первой встречи Эмма Эбботт уже сама обеспечивала себя. Она была способной девушкой, и я рада, что дала ей достойный старт, хотя, по правде говоря, она пробилась бы в любом случае, сделала я для нее что-нибудь или нет. Ее путь к успеху без посторонней помощи мог оказаться длиннее, но она все равно преуспела бы. Ею двигала всепоглощающая амбиция. И все же в такой упрямой решимости преуспеть есть немало достойного уважения. Разумеется, особой благодарности я от нее так и не дождалась. Из всех девушек, которым я помогала — а их было немало, — лишь одна оказалась по-настоящему благодарной, и это была та, для которой я сделала меньше всего. Эмма однажды написала мне цветастое письмо, изобилующее фразами вроде «когда великая примадонна озарила меня своим сиянием», «я была почти на небесах и помню каждое мгновение того, как вы пели и выглядели» и «я никогда не забуду всю вашу доброту ко мне». Но в мелочах, которые и имеют значение, она никогда на деле не выказывала ни малейшей признательности. Всякий раз, когда нас сталкивали лбами, она демонстрировала ревнивость и мелочность. Из-за отсутствия такта она наживала себе врагов повсюду и, например, так и не смогла прижиться в Лондоне, хотя в ее время отношение к американским певицам там становилось все более благожелательным.

Эмма Эбботт творила со своим искусством ужасные вещи, среди которых самым безобидным было включение в «Фауста» гимна «Ближе, Господь, к Тебе»! Причем сделала она это в Италии. Полагаю, она ввела его, чтобы потрафить американцам в зале, многие из которых аплодировали, хотя итальянцы демонстративно этого не делали. И при этом она вечно пыталась «очистить» сцену и либретто! У меня всегда складывалось ощущение, что у Эммы Эбботт было чересчур много характера. Другая черта, которая мне в ней не нравилась — это манера раздувать собственные успехи. Рассказывали, будто она зарабатывала в пять раз больше, чем на самом деле; но даже при этом ее доходы были немалыми, поскольку ради наживы она была готова пожертвовать многим, кроме морального облика. Поистине, из нее вышла отличная деловая женщина.

Я уже упоминала о трагической гибели Джорджа Конли в воде и о бенефисе, который Английская оперная труппа Келлог — Хесс устроила в пользу его вдовы. Конли также пел с Эммой Эбботт, и во время проведения бенефиса мы с ней выступали в одной программе. Она знала моего баритона Карлтона и вызвала его к себе перед выступлением. Она объяснила, что хочет, чтобы он участвовал с ней в «Маритане», а также проследил, чтобы все пожертвования от моих друзей и коллег были отправлены ей, дабы ее сбор оказался солиднее моего. Карлтон объяснил ей, что выступает с мисс Келлог, а потому все собранные им деньги перешлет ей. Кажется невероятным, что кто-то способен на столь мелкий поступок, и я могу расценивать это лишь как одну из множества жалких попыток уязвить меня и показать мне, что моя бывшая протеже теперь находится «на вершине лестницы».

Ее жажда наживы в конце концов косвенным образом и привела ее к гибели. Когда Юта еще была территорией, город Огден, где давали концерты многие гастролирующие труппы, был весьма первобытным местом. В концертном зале отсутствовала гримерная, там было холодно и гуляли сквозняки. Я всегда наотрез отказывалась петь в подобных театрах либо переодевалась в гостинице и приезжала на концерт тепло укутанной. Эмму Эбботт предупреждали, что сцена в концертном зале города Огдена пронизывающе холодна. Однако билеты раскупились хорошо, и сборы были значительными. Эмма одевалась в импровизированной гримерной, отгороженной ширмами, и, будучи уже сильно простуженной до этого, в тех условиях заболела еще сильнее; у нее внезапно развилось тяжелое воспаление легких, от которого она и скончалась, став жертвой собственной неосмотрительности.

ГЛАВА XXVI. ЛЮБИТЕЛИ И ПРОФЕССИОНАЛЫ

В семидесятых годах Нью-Йорк был музыкально интересен главным образом благодаря своим любителям. Это звучит отчасти как парадокс, но в то время в Нью-Йорке насчитывалось целое созвездие музыкальных любителей, чья выучка почти не уступала профессиональной. Это был чрезвычайно интересный и совершенно уникальный круг людей, удивительным образом стиравший традиционную грань между искусством и светским обществом.

Те из нас, кому посчастливилось знать тогдашний Нью-Йорк, теперь оглядываются вокруг с изумлением и трепетом. С позиций наших идеалов прежнего поколения кажется, что сегодня нет ни подлинной светской жизни, ни тех выдающихся заводил светского общества. Что же касается музыки... но, пожалуй, ушедшей со сцены примадонне подобает проявлять осмотрительность в сравнениях.

Миссис Питер Роналдс; миссис Сэмюэл Барлоу; ее дочь Элси, ставшая миссис Стивен Генри Олин; Мэй Каллендер; Минни Паркер — внучка миссис Хилл и впоследствии жена господина де Нёйвиля; — все они и многие другие составляли круг любителей, сочетавших музыку и светскую жизнь так, как это делали великие французские хозяйки салонов и их основательницы. Миссис Барлоу опережала всех в покровительстве музыке. Она была образованна, обладала художественным вкусом, много путешествовала за границей и наряду со своими прекрасными американскими задатками, воспитанием и тонким природным светским тактом переняла множество очаровательных зарубежных манер. Когда я вернулась в Нью-Йорк после пребывания по ту сторону океана, она однажды навестила меня и сказала:

— Луиза, ты так долго отсутствовала, что даже не представляешь, чем занимаются наши любители. Я хочу, чтобы ты приехала сегодня вечером ко мне домой и послушала, как они поют.

Как и все профессионалы, я была немного склонна воротить нос от самого слова «любитель», но в тот вечер я, конечно, отправилась к миссис Барлоу и редко когда проводила время столь упоительно в течение трех часов. Элси Барлоу пела восхитительно. У нее был ограниченный по диапазону голос, но необыкновенный музыкальный интеллект; я редко слышала, чтобы кто-то из профессиональных певцов исполнял музыкальное произведение с такой тонкой и прочувствованной трактовкой. Затем мисс Мэй Каллендер исполнила «Nobile Signor» из «Гугенотов» и поразила меня своим артистичным прочтением этой арии. Мисс Каллендер вполне могла бы стать оперной певицей, причем выдающейся, если бы пожелала. Юджин Один, баритон с Юга, также пел с очаровательным эффектом. Минни Паркер, выдающийся знаток музыки, получила свою очередь. Она блестяще и в полном соответствии с традициями Россини исполнила «Bel Raggio» из «Семирамиды». И я не могу не упомянуть Фанни Рид, сестру миссис Паран Стивенс, которая очень приятно спела арию из «Севильского цирюльника». В целом это был поразительный и озаряющий вечер, и я гордилась своей страной и обществом, способным породить таких любителей.

Миссис Питер Роналдс была еще одной очаровательной певицей из этого круга, как и миссис Молтон, носившая до замужества имя Лилли Гриноу. Обе обладали восхитительными и прекрасно поставленными голосами. Миссис Молтон училась за границей, но в массе своей любители того времени были чисто американским продуктом.

Я часто бывала у миссис Барлоу в ее загородном имении в Глен-Коу, Лонг-Айленд. Она была на редкость тактичной хозяйкой, и в ее доме не было никакой суеты или церемонности, лишь сердечное радушие и учтивость. Она первой в Соединенных Штатах попросила своих гостей-женщин привезти с собой горничных; и она ни разу за все время не попросила меня спеть, когда я гостила у нее. Я, конечно, пела, но у нее хватало хороших манер, чтобы не дать мне почувствовать себя хоть в малейшей степени обязанной. Американские хозяйки порой, безусловно, весьма странно себя ведут в этом отношении. Я уже упоминала Фанни Рид и миссис Стивенс в Бостоне и тот случай, когда мне пришлось играть роль Томми Таккера и петь за свой ужин; и теперь мне вспоминается другой случай, еще более непростительный, который косвенно доставил мне немало хлопот.

Как-то раз, когда я гостила в Чикаго и вокруг меня поднимали много шума как вокруг американской примадонны, только что прибывшей с триумфом из Европы, старые друзья моего отца устроили в мою честь прием. Я провела за границей почти четырнадцать месяцев и вернулась с привычками и манерами лучших представителей старых стран; и я упоминаю об этом особо, чтобы дать представление о том, каким шоком стало для меня такое обращение.

В день приема у меня была одна из моих сильнейших мигреней. Идти туда мне, естественно, не хотелось, но муж женщины, дававшей прием, заехал за мной и умолял показаться там хотя бы на несколько минут. Моя мать также убеждала меня сделать усилие и поехать. Я сделала его и поехала. Учитывая то, что произошло впоследствии, я хочу отметить, что на мне было платье из черного бархата работы Ворта, с тяжелым, длинным, элегантным пальто и в черной бархатной шляпе. Когда я приехала в дом, мне было так плохо, что я не могла стоять у дверей вместе с хозяйкой, принимая гостей, а осталась сидеть, надеясь, что не закричу в голос от пульсирующей боли в голове.

Дамы начали прибывать, и почти каждая из них была в полном вечернем туалете — среди бела дня! Помню, миссис Маршалл Филд пришла в замысловатой шали из игольного кружева и без шляпы.

Не прошло и получаса моего пребывания там, как меня попросили спеть! Я не привезла с собой нот, аккомпаниатора не было, а у меня так кружилась голова, что я едва различала клавиши рояля; тем не менее, поскольку эта просьба не была целиком виной моей хозяйки, я изо всех сил постаралась сыграть какое-то подобие аккомпанемента и спеть что-то — очень дурно, полагаю. Затем я отправилась домой и легла в постель.

Этот эпизод припоминали мне в течение восьми лет. Я не приезжала в Чикаго ни разу, чтобы не прочесть об этом в газетах, а друзья рассказывали мне, что и много лет спустя это продолжалось бурно обсуждаться. Утверждалось, что я была «нелюбезна», «груба» и что я «оскорбила гостей своим простеньким дорожным нарядом» (тени великого Ворта!); что я спела всего один раз и притом не попыталась выступить в полную силу; что я не стала есть изысканные угощения; не встала с кресла, когда мне представляли людей; и покинула дом менее чем через час, хотя прием давался в мою честь. Самым резким выпадом стала статья в одной из утренних газет, написанная женщиной, которая была среди гостей. Я не отвечала ни на нее, ни на любые другие нападки, потому что хозяин и хозяйка были старыми друзьями и очень переживали из-за этой истории; но я унесу воспоминание о Чикаго с собой в могилу. Совсем иначе обстояло дело с нью-йоркскими хозяйками, чьими представительницами были миссис Барлоу, миссис Роналдс и миссис Гилдер. К певице они относились скорее как к человеку, а не как к кому-то меньшему!

О вы, несчастные люди нового дня, которым незнакома память о том очаровательном месте встреч на Восточной Пятнадцатой улице: — восхитительной студии Гилдеров, перестройка которой из каретного сарая в студию-жилище стала едва ли не первой архитектурной работой Стэнфорда Уайта. Там была одна большая прекрасная комната, совмещавшая функции гостиной и общей комнаты, с красивым камином. Не раз и не два я разыгрывала там сцены из опер при свете огня перед лицом небольшой сочувствующей аудитории. К Ричарду Уотсону Гилдеру ходили все — по крайней мере, все те, кто чего-то стоил. В Нью-Йорке они уже тогда обладали той силой, которую сохраняли столь долгие годы. Какой-то педантичный энтузиаст однажды сказал о них: «Гилдеры были наделены божественным правом ставить печать признания на знак отличия».

Мисс Джанетт Гилдер вошла в мою жизнь еще в 1869 году. Я пела на концерте в Ньюарке, а она стояла за кулисами, слушая мою первую песню. Моя мама и моя горничная находились рядом с ней, и когда я сошла со сцены и мы попытались найти определенные ноты для биса, стопка нот упала ей под ноги. Высокая незнакомка тотчас же произнесла:

— Пожалуйста, позвольте мне подержать их для вас.

Весь ее облик выражал лучезарное восхищение. Я критически посмотрела на нее; и с этой маленькой услуги началась наша дружба.

Гилдеры жили тогда в Ньюарке. Их отец, служивший капелланом в 40-м Нью-Йоркском добровольческом полку, умер во время Гражданской войны. Его сыновья, Ричард Уотсон Гилдер и Уильям Х. Гилдер, также воевали в Гражданскую. Ричард Уотсон Гилдер поженился в 1874 году. Миссис Гилдер была в девичестве мисс Хелена де Кай, внучка Джозефа Родмана Дрейка, автора поэмы «Виновная фея».

В студии на Пятнадцатой улице я встретила много интересных людей. Я хорошо помню Хелен Хант Джексон. Тогда она была миссис Хант, задолго до того, как вышла замуж за мистера Джексона или написала «Рамону». Обладавшая чрезвычайно приятной внешностью, она была как раз такой полноты, которая свойственна истинно добродушным людям. А с миссис Фрэнсис Ходсон Бернетт я впервые встретилась там примерно в то время, когда вышла в свет ее повесть «Лисичка из Лоури», произведшая на всех нас глубокое впечатление. Джордж Кейбл был открыт Гилдерами, как и многие другие литературные светила, и мы с ним часто пели креольские мелодии перед их большим камином. Голос у него был странный и легкий, бесцветный, но чистый и прекрасно интонированный. В нем была лишь одна краска — поэзия его натуры, — и ее он щедро и изысканно вкладывал в свои рассказы о креольской жизни. Гораздо позже я побывала в старом Французском квартале Нового Орлеана, о котором он писал и чей дух был столь прекрасен. В доме Гилдеров я также впервые встретила Джона Александра после его возвращения из Парижа; и Джона Ла Фаржа, который привел с собой Окакуру, знатока японского искусства. Тогда я впервые познакомилась с Окакурой; и в тот же раз его представили Моджеске: мы обе были первыми театральными людьми, с которыми он сошелся в светской обстановке.

Позже, в 1879–1880 годах, я много общалась с Гилдерами в Париже, где у них была студия в Латинском квартале. В то время мистер Гилдер подготовил к изданию автобиографию Милле, которая впервые принесла художнику широкую известность в Америке; а в их парижской студии я познакомилась с Сарджентом, Бастьен-Лепажем и многими другими знаменитостями. Я помню, как щегольски — в стиле «Маленького лорда Фаунтлероя» задолго до появления этого юного лорда — всегда был одет Родман Гилдер, которому тогда было года три-четыре. В этот же период я ездила в Фонтенбло изучать барбизонскую школу и познакомилась с сыном Милле, который пытался писать картины, но так и не преуспел в этом.

Упоминание о Гилдерах наводит меня на мысль — пусть и косвенно — о Хелене Моджеске, которую я впервые увидела в Сакраменто в роли Адриенны Лекуврер. Я была просто очарована и думала, что никогда еще не видела столь тонкой и в то же время столь выразительной игры. Одной из причин, почему она произвела на меня такое сильное впечатление, было то, что я усвоила зарубежные стандарты актерского мастерства и была крайне огорчена, вернувшись домой и обнаружив на нашей сцене столь явную нехватку изящества и непринужденности. Ей были присущи зарубежные манеры — изящество и в то же время авторитетность великих французских и немецких актеров; и мне казалось, что ее должны услышать крупные критики. Поэтому я написала в Нью-Йорк Джанетт Гилдер восторженное письмо об этой актрисе, пропадавшей в долине Сакраменто. Общественно полезная деятельность Гилдеров по продвижению всего художественного была настолько известна и на протяжении стольких лет, что едва ли нужно добавлять: они заинтересовались польской артисткой и обеспечили ей возможность выступать на Востоке. Она пришла, увидела и победила; и потому я всегда буду чувствовать, что сыграла определенную роль в выводе Моджески на театральную сцену Нью-Йорка.

— Разве я тебе не говорила? — сказала я Джанетт Гилдер. В Хелене Моджеске всегда было для меня что-то весьма странное. Лично она никогда не нравилась мне и наполовину так сильно, как в качестве актрисы. Но она, безусловно, была великолепной актрисой. Однажды я встретилась с Джоном Маккалохом и говорила с ним о Моджеске, и он рассказал мне, что впервые она играла на польском языке в паре с его английским — Офелия напротив его Гамлета — где-то на Западе, кажется, в Сан-Франциско. По его словам, он первым убедил ее выучить английский язык, и он был полон восторга от того потрясающего впечатления, которое она производила уже в то раннее время. Поскольку я видела ее в Сакраменто примерно в тот же период, я могла обсуждать ее с ним со знанием дела и пониманием.

Хотя мне никогда не нравилась Хелена Моджеска лично, я любила многих людей театра и была знакома с ними, и за всю свою жизнь приобрела среди них немало настоящих друзей. Мне посчастливилось узнать старшего Сальвини в Америке. Случилось так, что он останавливался в том же отеле. Он выглядел как преуспевающий фермер; человек чрезвычайно простой — донельзя простой. Среди прочего он рассказал мне любопытную вещь: как бы мала ни была его роль, он всегда играл каждый последующий акт в более насыщенных тонах, поддерживая устойчивое крещендо, так что общее впечатление в самом конце складывалось в кульминацию. Я помню его в «Отелло», особенно его тонкую и прекрасную бессловесную игру. Когда Дездемона входила и рассказывала суду, как она была завоевана им, Сальвини лишь смотрел на нее и произносил всего одно слово: «Дездемона!» — но то, как он это говорил, заставляло «слезы подниматься в сердце и подступать к глазам».

С Ирвингом и Терри, которые неизменно входили в число моих близких друзей, я впервые познакомилась в Лондоне, в доме Макгенри в Холланд-парке. В то время воскресные обеды у Макгенри были целым институтом. Позже, когда они приезжали в Америку, я много с ними общалась; и я помню, как Эллен Терри сказала однажды после утреннего приема, данного мной в ресторане «Дельмонико»: — Какая великолепная женщина Джанетт Гилдер! Знаешь... — и она бросила на меня унылый взгляд, — ...я всегда ошибаюсь в мужчинах, но редко в женщинах!

Милая Эллен Терри! Она всегда была самой свежей, самой здоровой и самой непосредственной личностью на сцене: милой и искренней женщиной, с крепким, добрым сердцем и великим дарованием. В доме леди Макмиллан компания людей, преимущественно литераторов, обсуждала эту до мозга костей добропорядочную и респектабельную актрису — Мадж Робертсон, миссис Кендал. Предметом обсуждения была нравственность театральных людей, и миссис Кендал приводилась в пример как образец благонравия. Одна из присутствовавших дам подала голос из своего угла:

— Ну, — сказала она, — все, что я могу сказать, это то, что если бы я устраивала вечеринку для молодых девушек, я бы держалась как можно дальше от миссис Кендал и вместо этого пригласила мисс Терри. Дамочка Кендал только и делает, что рассказывает предосудительные истории, ведущие к возвеличиванию ее собственной чистоты, но вы за миллион лет не услышите ни единого непристойного слова из уст Эллен Терри!

Единственная жалоба, которую Генри Ирвинг высказывал на Нью-Йорк, заключалась в том, что ему «не с кем было играть». Он настаивал — и вполне справедливо, — что в Нью-Йорке нет класса праздных людей: что образованная богема, это игрище для людей с интеллектуальными вкусами и разнообразными интересами, в Нью-Йорке просто не существовала. Он бывало говаривал, что после театра и после ужина он не мог найти в своем клубе никого, кто стал бы обсуждать с ним современную драматургию или старые сценические традиции либо предложить ему обмен идеями и интеллектуальное товарищество.

Эллен Терри. С фотографии работы Сарони

Мы с ним вели множество приятных бесед, и сейчас я жалею, что не записывала то, что он рассказывал мне об актерском ремесле. Он очень много рассуждал об освещении сцены — теме, которую он изучал неустанно и в которой вечно экспериментировал. Его идеей было избавиться от теней на сцене, и в конце концов он добился этого эффекта, осветив кулисы очень ярко. До его радикальных реформ в этом направлении театры неизменно пестрели гротескными скоплениями света и тени. Сегодня искусство сценического освещения можно назвать достигшим совершенства.

Одной из интереснейших особенностей Генри Ирвинга было то, как он использовал малейшие мелочи, способные помочь ему в достижении нужного эффекта. Он прекрасно знал собственные ограничения и неизменно стремился компенсировать их. Например, у него напрочь отсутствовало любое музыкальное чутье; подобно доктору Джонсону, он даже не обладал способностью ценить прекрасные звуки и не любил ходить ни на концерты, ни в оперу. Но он понимал, насколько важна музыка в театре, и инстинктивно — с присущим ему необыкновенным сценическим чувством — угадывал, что придется по душе публике, даже если это не трогало его самого. Поэтому, если где-либо он слышал мелодию или последовательность аккордов, которые, как ему казалось, могли бы пригодиться где-нибудь, он тотчас велел их записать и таким образом собирал крупицы музыки всюду, куда бы ни направлялся. Наступал момент, чувствовал он, когда в какой-нибудь новой постановке возникала нужда именно в этой музыкальной фразе, и она у него уже была наготове. В этом и заключалось удивительное свойство Ирвинга: он всегда был готов.

Говоря об Ирвинге и его высказывании об отсутствии в Нью-Йорке образованного класса праздных людей, нельзя не вспомнить Вандербилтов, которые были ярчайшим воплощением этого самого отсутствия, ибо они обладали баснословным богатством и в то же время тогда едва ли наполовину понимали возможности, открываемые богатством. Уильям Х. Вандербильт всегда был моим добрым другом. Его отец, Корнелиус, основатель семьи, говаривал о нем, что у «Билла не хватило бы ума самому заработать деньги — ему пришлось оставить их в наследство!» Старик обычно добавлял: «Билл все равно ни на что не годен!» Вандербилты в те дни были простыми людьми, но обладали на редкость добрыми сердцами. «Билл» прошел курс практической работы на железнодорожном транспорте, занимая должность кондуктора на железной дороге Гудзона, с которой его только что повысили, когда я познакомилась с ним впервые. Он-таки оказался на что-то «годен», несмотря на пессимистические предсказания отца.

Мы с матерью проводили много летних месяцев в «Клерхерсте», моем загородном доме в Колд-Спринг-он-Хадсон. Железная дорога Вандербилтов, Нью-Йорк Сентрал, проходила через Колд-Спринг, так что моим рождественским подарком от Уильяма Х. Вандербильта ежегодно становился бесплатный проездной билет. Сначала он присылал его только мне, а затем стал включать и мою маму, пока это не вошло в привычный порядок вещей. Мы также изредка виделись с мистером и миссис Вандербильт в Саратоге, которая тогда была модным курортом, прежде чем Ньюпорт вытеснил ее с его более высокими стандартами церемонности и расточительства. Помню, как однажды я собралась попросить у Уильяма Х. Вандербильта совета насчет вложения денег.

— Вы, возможно, знаете какие-нибудь надежные ценные бумаги... — начала я.

— Не знаю! Не знаю! — горячо воскликнул он.

Затем он выразительно погрозил мне пальцем и произнес:

— Позвольте мне сказать вам то, что всегда повторял мой отец, и смотрите не забывайте этого никогда. Он говорил, что «умному человеку требуется, чтобы сделать деньги, а чертовски более умному — чтобы их сберечь!»

Мое имение в Колд-Спринг было местом, куда я отправлялась отдыхать между сезонами, прелестным угопком, обдуваемым ветрами с реки Гудзон, окруженным роскошными дубами. Когда посреди глухой ночи желуди падали на жестяную крышу веранды, они производили тревожный звук, похожий на крошечные призрачные шаги.

Однажды, когда я отправилась на поиски целебных травов в окрестностях, какие-то разбойники попытались остановить мою коляску, и с этого начались тревожные времена в Колд-Спринг. Выяснилось, что в наших краях орудует шайка грабителей со штаб-квартирой в пещере на горе Сторм-Кинг, прямо напротив нас. Они специализировались на грабежах поездов, а возглавлял их невысокий человек с настолько крошечными стопами, что его следы можно было легко обнаружить — обнаружить, но не так-то просто догнать! Полагаю, его так и не поймали. Однако он или его подручные околачивались вокруг нашего дома; и мы настолько встревожились, что обзавелись пистолетами. Именно тогда я научилась стрелять и устраивала стрельбы по мишеням. Отец бродил вокруг по темноте, паля из пистолета при каждом подозрительном звуке, так что на какое-то время ночи, усилиями желудей и пистолетов, выдались несколько беспокойными.

Летом я ездила в экипаже по всей округе и получала огромное удовольствие, останавливая своего пони — это был милейший пони, к тому же — и бродя вокруг в сборе цветов. Я никогда не проходила мимо родника, не остановившись испить из него. Во мне всегда жила страсть к лесам и ручьям; и в вопросах исследования новых дорог я была самой предприимчивой в семье. Проторенную тропу я могу вытерпеть лишь до известного предела; после этого мой дух восстает. Я обожаю коровью тропку.

Я также была мастерицей находить аир, который «так хорошо положить в носовой платок, чтобы взять с собой в церковь»! (В те дни мы носили носовые платки в руках.) Или укроп, или свежий фенхель, «чтобы пожевать во время длинной службы»! Теперь вкус укропа называют семенами тмина; но это не то же самое, или по крайней мере так не кажется. А еще была свежая, сладкая черная береза! Могло ли что-нибудь сравниться со вкусом черной березы? Нынешнее поколение с его чайными салонами и фонтанчиками с газированной водой не ведает освежающего вкуса этих лакомств, приготовленных самой Природой. Я нисколько не сомневаюсь, что Джон Берроуз ценит черную березу, будучи одним из тех, кто принадлежит к числу выживших сильнейших!

ГЛАВА XXVII. «ТРИ ГРАЦИИ»

В 1877 году я пустилась в авантюру, которой было суждено, несмотря на большой успех, стать одним из самых неприятных переживаний в моей профессиональной карьере. Макс Стракош и полковник Мэплсон-младший — Генри Мэплсон — организовали турне «Тройная звезда» по всей Америке, причем в состав этой троицы входили Мари Роз, Анни Луиза Кэри и Клара Луиза Келлог. Пресса окрестила нас «Тремя грациями» и исписала немало слащавой чепухи о «трех чистых и безупречных женщинах, выступающих вместе на оперной сцене, и т. д.». Такая классификация мне не нравилась. Здесь, по прошествии многих лет, я делаю официальную запись и заявляю свой протест. В то время все это служило рекламой для раскрутки турне, и, поскольку большую часть организационных вопросов брал на себя сам Мэплсон, мне приходилось оставлять это без внимания с исполненным достоинства молчанием.

Да и Генри Мэплсон был ничуть не лучше, чем следовало бы, ни в личной жизни, ни в деловых отношениях, в чем у его жен и у меня были причины убедиться. Я говорю «жен их» вполне сознательно, ибо жен у него было несколько. Мари Роз никогда по-настоящему не была за ним замужем, но, поскольку он называл ее миссис Мэплсон, ее следует причислить к их числу. Во время нашего турне «Тройной звезды» она исполняла роль жены Мэплсона и находила это положение несколько опасным. Она была мягкой и кроткой женщиной, с очень добрым нравом, послушной и поразительно простодушной, то и дело вызывая ярость своего антрепренера-«мужа» поступки, которые он считал неблагоразумными, ибо он вечно стремился держать под контролем любой эффект. Она редко жаловалась на обращение с ней, но никто не мог общаться с ними и не сочувствовать ей. До этой связи с Мэплсон Мари Роз была замужем за исключительно прекрасным человеком, молодым выдающимся американским певцом, который умер вскоре после свадьбы. У нее было два сына, один из которых, Раймонд Роз, годами выдавал себя за ее племянника. Полагаю, в настоящее время он является музыкальным директором с именем и успехом в Лондоне. Генри Мэплсон не унаследовал ни единой сильной черты своего отца, полковника Дж. М. Мэплсона из Лондона, который действительно кое-что смыслил в постановке опер, хотя у него и были свои недостатки и с ним было трудно иметь дело. Генри Мэплсон вечно недолюбливал меня и снова и снова ставил Мари в положение мнимого противостояния со мной; однако я никогда не держала на нее зла, ибо она была вполне невиновна. Где-то в глубине ее натуры таился и свой норов, только в пору нашего знакомства она была слишком запугана, чтобы давать ему выход. Когда она пела Кармен, она была самой кроткой по манерам цыганкой из всех, когда-либо заколотых ревнивым любовником — красивой Кармен, но чересчур милой и доброй для чего бы то ни было. Карлтон выступал в роли Эскамильо и как-то раз на репетиции сказал ей довольно резко:

— Вы недостаточно заигрываете со мной! Вы не вкладываете в это достаточно огня!

Мари на секунду вспыхнула.

— Я могу быть дьяволом, если захочу, — сообщила она ему.

Полковник Генри Мэплсон. С фотографии работы Дауни

Лишь очень немногие певцы, судя по всему, способны по-настоящему проникнуть в суть Кармен. Некоторые из современных исполнительниц подступают к ней ближе; но в мои дни существовал неписаный закон против реализма в эмоциях. В большинстве старых стандартных партий считалось вполне уместным идеализировать порывы и в целом облагораживать образ, но Кармен слишком ужасно человечна, чтобы извлекать выгоду из такого обращения. Ее невозможно приукрасить. При желании можно сыграть «Травиату» в изысканном ключе, но в цыганке Мериме нет ничего изысканного. Нет там и сентиментальности. Кармен — чисто, или, скорее, нечисто — стихийна, законченное маленькое животное. Впрочем, я обожала эту партию. Когда я разучивала ее, я раздобыла роман Проспера Мериме, прочла его и вникла в него до тех пор, пока действительно не постигла натуру этой девушки, что, между прочим, позволю себе заметить, было больше того, что сделал критик из «Нью-Йорк трибюн». Сомневаюсь, что он вообще читал Мериме, ибо утверждал, что моя трактовка Кармен слишком реалистична! В том же печатном органе годы спустя лестно отзывались об исполнении мадам Кальве, так что это, без сомнения, был случай из разряда «иные времена, иные нравы»! Кармен, разумеется, была для меня слишком низкой. Она написана для низкого меццо, и некоторые ее фрагменты я не могла петь без форсирования своего нижнего регистра. Хабанера шла очень хорошо благодаря транспонированию на полтона выше; но сцена гадания на картах — совсем другое дело. Бис «La Morte» лежит очень низко, и я не могла его поднять. К счастью, оркестр там совсем легкий, и я могла петь отрешенно, словно говоря про себя, сидя на трюмах: «Мое время приближается!»

2

В квартете с гаданием я договорилась с одной из девушек-цыганок — кажется, с Фраскитой — спеть мою партию и позволить мне спеть ее партию, которая была очень высокой, и тем самым разгрузить меня.

Партией, в которой я дебютировала во время совместных выступлений с Мари Роз и Кэри, стала «Аида». Мэплсон страстно желал, чтобы ее пела Роз, но Стракош отдал ее мне. В этой связи я помню, как один из критиков Мэплсона разразился гневной статьей по поводу того, что я сидела на низком стуле вместо ступеней возвышения во время возвращения Радамеса. Но ничто не могло помешать «Аиде» иметь успех, и она стала одной из моих любимейших партий. Год или два спустя, когда я пела ее в Лондоне, мой успех окончательно укрепился. Кэри исполняла в ней партию Амнерис и стояла сразу после той Амнерис, для которой ее написал Верди, хотя она несколько переигрывала. Я никогда не видела Амнерис, которая бы этого не делала. Есть в этой роли нечто кружащее голову. Говоря о моих новых партиях того периода, я не должна забывать упомянуть мою сцену безумия из «Гамлета»; а также одноактный фрагмент из «Лоэнгрина», пополнивший мой репертуар. «Лючия» всегда была одним из моих триумфов; и я считаю, что одним из моментов, сделавших мою Сенту интересной, было то, что я трактовала ее как девушку, одержимую почти мономанией. Она была глубоко ненормальным существом, и именно так я ее играла. Для меня было отрадой то, что немногие зрители здесь и там действительно оценили эту довольно тонкую трактовку. В поддержку такого прочтения в чикагской газете «Интер-оушен» появилось анонимное письмо, часть которого гласила:

«В своем воплощении этого странного характера (Сенты) мисс Келлог неуклонно верна идеалу великого композитора Вагнера. В ее игре, как и в пении, мы не видим ничего от женщины; лишь ненормальные проявления душевного расстройства. Автор осведомлен врачом, чьи многолетние наблюдения за душевнобольными позволяют ему судить об актерской игре мисс Келлог в этой роли, и он без колебаний заявляет, что она правдиво изображает жертву больного разума. Подобное воплощение может быть результатом лишь тщательного изучения умалишённых в сочетании с удивительной интуицией. Воплощение безумной Офелии в последнем акте „Гамлета“, представленное мисс Келлог в прошлую субботу, окончательно убеждает автора в том, что со времен Ристори ни одна женщина не обладает столь мощной силой в передаче проявлений безумия».

Клара Луиза Келлог в роли Аиды. С фотографии работы Мора

Та часть моего турне с Роз и Кэри под управлением Макса Стракоша, которая привела меня на далекий Запад, выдалась особенно утомительной. К счастью, финансовые результаты с лихвой компенсировали неприятности. Мне приходилось бороться не только с влиянием Мэплсона и его решимостью во что бы то ни стало продвигать Мари Роз, а также с тяжелым характером и выходками Анни Луизы Кэри, но я также подвергалась немалому смущению со стороны антрепренера по имени Бьянки, с которым в начале своей карьеры предварительно договаривалась о поездке в Калифорнию. Наше соглашение сорвалось, потому что он не смог собрать обещанную мне сумму; поэтому, когда я все же отправилась туда с Роз, Кэри и Стракошем, он затаил на меня жестокую обиду.

Анни Луиза Кэри была, строго говоря, контральто; тем не менее ей удавалось слыть меццо и даже пробовать силы в полноценных сопрановых партиях вроде «Миньон». Едва ли стоит упоминать, что она меня недолюбливала. Что до меня, то она доставляла бы мне совсем мало хлопот, если бы пожелала оставить меня в покое. Я не желала с ней общаться в свете, но профессионально всегда относилась к ней с безупречной учтивостью и была бы рада поддерживать с ней самые дружеские отношения в мире, как веду себя со всеми певицами, с которыми выступаю на сцене. Однако Анни Луиза Кэри распорядилась иначе. «Трибюн» как-то опубликовала пространную передовицу, в которой Макс Стракош описывался шагающим взад и вперед по комнате в полном расстройстве и восклицающим: «О, какие напасти! Ради Бога, не разваливайте мою труппу!» Это было несколько преувеличено; но смею полагать, доля правды в этом была больше, чем вымысла. Бедному Максу и впрямь доставалось хлопот!

Макс Стракош родился в Австрии и, прожив большую часть из двадцати пяти лет в этой стране, считал себя американцем. Он начал свою карьеру с Пароди, где-то на заре нашей оперной истории. Пароди была великой драматической певицей — единственной женщиной своего времени, — привезенной в качестве соперницы Дженни Линд. Позже Макс Стракош работал с Тальбергом, после чего был связан с импортом различных оперных трупп, в чьих списках значились такие певцы, как мадам Гаццанига, мадам Кулсен, Альбертини, Стиджелли, Бриньоли и Сузини. Во всех этих ранних начинаниях он сотрудничал со своим братом Морисом. Сам он мог бы стать музыкантом, но Морис посоветовал иначе. И потому, как он выражался, он всегда нанимал своих артистов «на слух»; то есть заставлял их петь ему и таким образом судил об их пригодности. Морис обычно говаривал ему: «Если ты всего лишь технический музыкант, ты можешь судить лишь о том, что понравится музыкантам. Если у тебя общая музыкальная культура и ты знаешь публику, ты можешь определить, что понравится публике». И, как иногда добавлял Макс: «Я убедился, что во многих случаях это верно. Джаретт, выступавший агентом Нильссон и Лукки, не практикующий музыкант. Не является им и Морелли, который представляет собой великого импресарио; не является им и Мэплсон. Но они знают, чего хочет публика, и дают ей это». После того как он прекратил совместное с братом руководство оперными постановками, Макс гастролировал с Готшалком, с Карлоттой Патти и впервые привез в Америку Нильссон. Капуль, Кампанини и Морель — все они появились на американской оперной сцене под его началом.

— Находятся ли ваши артисты в трудном управлении? — поинтересовался у него репортер из Сан-Франциско.

— В некоторых отношениях да, — последовал его ответ. — У них есть определенные оперы, которые они хотят петь, и они отказываются учить другие. Публика устает от этого и требует новизны. С миссис Келлог таких проблем не бывает никогда. Она знает сорок опер и знает их превосходно. У нее удивительная музыкальная память. Она труженица и учит все новое, что издается. Она пробила себе путь к своему нынешнему высокому положению шаг за шагом. Она уверена в своем положении. У нее независимое состояние, но она любит свое искусство и свою страну. Однако она не обязана ограничиваться Америкой. У нее есть предложения из Лондона, Парижа и Санкт-Петербурга, и, вероятно, в следующем сезоне она посетит эти города. Сейчас она находится в зените своих возможностей. Она выучила «Поля и Виргинию», весьма очаровательную оперу, написанную для Капуля, которая будет поставлена здесь впервые в Соединенных Штатах. Если мы проведем наш запланированный оперный сезон здесь, она впервые споет Валентину в «Гугенотах».

Этот же репортер описал Макса следующим образом:

Его можно встретить почти в любой час в «Палас-отеле», когда он не занят мириадами музыкантов — оперными певцами, давным-давно застрявшими на этом побережье, молодыми вокалистами с голосами, требующими прослушивания, хористами в поисках работы, инструменталистами, желающими играть в его оркестре, и людьми, приходящими по самым невообразимым делам, — или же разглядывающим диковинки города. Он вечно находится в состоянии вибрации; у него язык беспрестанно в движении и тело никогда не в покое. Он экспрессивен, как французец. Он говорит со всеми покачиваниями, кивками, пожиманиями плечами и нервными подергиваниями самого рьяного парижанина. У него ярко выраженный иностранный акцент. Когда он говорит, его голос пробегает по всему звукоряду, останавливаясь лишь на до диезе выше нотного стана. В обеденном зале он привлекает внимание гостей и официантов своей порывистой манерой. Увлекшись темой беседы, он взмахивает руками в стороны, подвергая опасности жизни соседей своими ножом и вилкой, поднимается с места, делает вычурные жести... Его приветствие всегда сердечно и сопровождается рукопожатием наподобие патентных тисков или нежного сжатия пресса для сена.

Мадмуазель Ильма де Мурска, «Венгерский соловей», сопровождала нас часть времени в этом турне. Она была известной Аминой в «Сонамбуле» и участвовала в наших звездных составах «Дон Жуана». Говорили, что у нее было пять мужей. Я знаю точно, что у нее было мелово-белое лицо, пояс из чистого золота и менажерия из змей и ящериц, которых она возила с собой. Это все, что я помню с какой-либо отчетливостью о Мурске.

Все это кажется таким далеким, далеким прошлым; и я замечаю, что в памяти ярче всего запечатлеваются смехотворно незначительные вещи. Например, мы давали дополнительные концерты, разумеется, и один из них длился так долго, благодаря бисам и всеобщему энтузиазму, что Стракошу пришлось отправить распоряжение задержать поезд, на котором мы уезжали. Но публика требовала еще и еще, и в конце концов мне пришлось выйти на сцену и сказать:

— Меня ждет поезд! Если я спою еще раз, я опоздаю на него!

Тогда публика со смехом согласилась меня отпустить.

Еще один забавный маленький эпизод произошел в Сан-Франциско, когда я действительно впервые сорвалась посреди сцены. Это было — дайте подумать — кажется, это случилось в наш последний сезон английской оперы, а не во время турне «Трех граций», поскольку происходило в «Талисмане», но упоминание Калифорнии наводит меня на эту мысль. С нами ехали шесть русских певцов. Позже все они вступили в хор греческой церкви. Один из них был маленьким человечком ростом футов пяти, с приятным голосом, но крайне нервным складом характера. В «Талисмане» была незначительная роль воина-крестоносца, который должен был выбежать на сцену и пропеть фразу о том, что лодки и кони святого Георгия приближаются с обеих сторон; я не помню точных слов. Единственным человеком, способным пропеть этот «огрызок», был наш пятифутовый русский друг. Ему полагалось надеть огромный сарацинский шлем и нести шестифутовый щит; а выбегать на сцену ему приходилось бегом. Я, исполнявшая роль леди Эдит Плантэгенет, обернулась, чтобы увидеть, как этот бедный коротышка ковыляет под необъятным щитом, и услышать дрожащий от испуга голос, выдающий сдавленно: «Синьор, плавучие лодки святого Георгия и плоты, и фланги, и танки...» Я попыталась запеть: «Предатель! Предатель!», но продвинулась лишь до слов «Предат...», как меня одолел приступ смеха, и занавес пришлось экстренно опустить!

Я также помню визит, который мне нанесла китаянка. Я купила кое-что в китайской лавке в Сан-Франциско, и жена торговца, одетый по самому строгому протоколу и в сопровождении четырех слуг, пришла навестить меня и выразила желание, чтобы я нанесла ей ответный визит. Итак, кузина, находившаяся со мной, и я отправились туда, ожидая увидеть интерьер в китайском духе; но мы обнаружили самую банальную американскую обстановку и окружение. Позже мы побывали в Чайнатауне и в одном из опиумных притонов, где воочию наблюдали весь процесс курения опиума тамошними мужчинами, лежавшими на нарах вдоль стены словно на полках. Именно в этой поездке, направляясь на Запад, когда мы прибыли на узловую станцию в Юте, чтобы свернуть в Солт-Лейк-Сити, мы обнаружили, что все пути забиты траурным поездом — платформами с украшениями и сиденьями, оставшимся от похорон Бригама Янга.

Но самым сильным воспоминанием из всего того западного турне — да-да, даже сильнее неурядиц между Анни Луизой Кэри и мной — выделяется сознание того, каких замечательных друзей я приобрела лично и профессионально, коллективным свидетельством чего служит оставшаяся у меня большая золотая брошь в форме лиры, поперек которой проходит эмалевая нотная строка из «Фауста», искусно выгравированная в золоте с алмазами вместо нот. На обороте высечено:

«На прощание от любящих тебя друзей».

В том же году я пела на трехлетнем фестивале Генделя и Гайдна в обществе Бостона. Эмма Тёрсби, высокое колоратурное сопрано, выступала вместе с нами. С ней были Чарльз Адамс и М. У. Уитни. Кэри тоже пела. Для тогдашнего Бостона это было весьма яркое музыкальное событие. Именно в Бостоне, хотя и чуть позже, меня навестил фон Бюлов и, говоря о занятиях на фортепиано, показал свои пальцы, на кончиках каждого из которых красовались очень жесткие мозоли. Продолжая беседу, он заметил насчет Вагнера: «Ах, он женился на моей вдове!» Во время выступления в Бостоне однажды вечером, в ходе турне «Трех граций», на представлении «Миньон», один присутствовавший газетчик отметил любопытный факт: в исполнении этой итальянской оперы лишь один из главных солистов пел на своем родном языке. Кэри была американкой, Роз — француженкой, Том Карл (Кэрролл) — ирландцем, Верди (Грин) — американцем, как и я сама. Единственным итальянцем был новый тенор Фраполи.

Брошь «Фауст», подаренная Кларе Луизе Келлог

В 1878 году во время поездки на Запад я помню, как в каком-то месте в Канзасе поставила себе целью спеть в воскресенье в приюте ради удовольствия его обитателей. Мы и раньше часто проделывали подобное, особенно в Ютике. Итак, мы отправились в тюрьму, чтобы спеть заключенным. Я сказала труппе: «Я собираюсь петь ради удовольствия, и в программе не будет ни единого гимна!» Когда мне рассказали о находившихся там отъявленных головорезах, я едва не испугалась. Охрана выглядела особенно внушительно. Я сама аккомпанировала себе и пела негритянские мелодии. У меня никогда не было такой аудитории из всех моих благодарных слушателей. Уверена, никогда еще я не доставляла столь огромного удовольствия, как тем преступившим закон узникам где-то на просторах Канзаса.