«Мемуары американской примадонны»

В сентябре того же года мы ездили в Эдинбург посмотреть руинированное аббатство Мелроз. По правде говоря, в памяти у меня четко отложились всего две вещи о Шотландии. Во-первых, у руин полковник Стеббинс поднял кусочек крошащегося камня, заговорил о странном воздействии на него времени и уронил его. Обернулся гид, или экскурсовод, или как там звали человека, который пичкал нас достопримечательностями.

— Вы, американцы, — проклятие этой страны! — резко воскликнул он.

Мое второе отчетливое воспоминание, связанное со значительным дискомфортом и досадой, заключается в том, что я оставила один резиновый галош в озере Ломонд.

Вот и всё о Шотландии. Мы пробыли там недолго и вскоре вернулись в Лондон, готовые к работе.

Наши репетиции были довольно забавными. Казалось странным, что можно пройти через сцену, не испачкав подол юбки. Английские театры невероятно чисты, если вспомнить, какой грязный, закопченный и пыльный город Лондон. Наша опера шла в старом «Друри-Лейн», хотя мы всегда называли его «Театром Его Величества», поскольку таково было наименование оперной труппы. Меня позабавило, когда выяснилось, что один участник труппы, крупный молодой бас по имени «синьор Фоли», на поверку оказался не кем иной, как Уолтером Фоули, парнем из моих родных мест в окрестностях Хартфорда. Я всегда звала его «ирландским итальянцем из Коннектикута».

Мы открылись 2 ноября «Фаустом». Поднялась небольшая буря возмущения: как это молодая американская примадонна посмела сходу броситься на партию Маргариты! Тот факт, что эта юная американка уже исполняла ее раньше других артисток (за исключением Патти и Титьенс) и что, как всеобще считалось, она кое-что в ней понимала, не имел ни малейшего значения. Англичане — признанные идолопоклонники и носящие дурную славу холодные люди по отношению к новичкам. Они цепляются за какую-нибудь неистребимую память о бедняге, чей голос угас много лет назад; и несомненно, именно извращенное проявление этой верности своим любимцам заставило их так невзлюбить мысль о выборе Маргариты для дебюта новой молодой артистки. Но на самом деле, пусть и в немного ином масштабе, это до боли напоминало мне первые дни «Линды», когда итальянцы с такой злобой обвиняли меня в том, что я отнимаю у них хлеб. Легко представить, в каком ужасном нервном напряжении я пребывала, зная, что Нильссон удерживает все рекорды по Маргарите в «Театре Его Величества», а Аделина поджидает в «Ковент-Гардене» с убийственной сладостью, чтобы посмотреть, что я сделаю с ее любимой партией. Когда настала первая ночь, ни у кого не нашлось для меня доброго слова; все были равнодушны, и я честно не знаю, что бы я делала, если бы не Сантли — милый, великодушный Сантли. Он был нашим Валентином, тем единственным, великим, несравненным Валентином, для которого Гуно написал Dio possente. Я дрожащими шагами пересекала сцену для своего первого выхода, чувствуя себя совершенно испуганной и одинокой и выглядя, смею полагать, почти столь же несчастно, сколь и ощущала себя, как вдруг теплая, сильная рука мягко легла мне на плечо.

— Мужайтесь, крошка, мужайтесь, — произнес Сантли, улыбаясь мне и похлопывая меня по плечу, словно я была совсем маленьким, несчастным и испуганным ребенком.

Я улыбнулась ему в ответ, и внезапно почувствовала себя сильной, полной надежд и храбрости. Я вышла на сцену с удивительным, твердым ощущением, что в конце концов у меня все получится.

Полагаю, у меня действительно все получилось. Зал был набит битком, и очень скоро я почувствовала поддержку публики. Меня много раз вызывали на бис, один раз даже посреди акта, после сцены в церкви, что, насколько мне известно, было беспрецедентно. Полковник Кеппел, адъютант принца Уэльского (тогда я и не помышляла о том, сколь известным суждено стать имени Кеппела в связи с именем его августейшего господина), заходил за кулисы в антракте, чтобы поздравить меня от имени принца. Во время последующих спектаклей его высочество оказал мне честь приехать лично. Лондонские газеты, которых я, откровенно говоря, смертельно боялась, писали восхитительные вещи. Вот как приветствовала меня одна из них: «…У нее лишь один недостаток: будь она только англичанкой, она была бы просто безупречна!» Редакционные заметки в «Атенеуме» за авторством Чорли, этой горгоны английской критики, содержали следующий абзац:

У мисс Келлог поистине голос, оставляющий желать лучшего разве что в мелочах, и своим обращением с ним она доказывает, что ее учеба была и усердной, и правильной. По сути, несмотря на столь юный возраст, она — всесторонне искушенная певица; по крайней мере, в той школе, к которой последовательно тяготеет музыка месье Гуно и которая существенно отличается от колоратурной школы Россини и итальянцев эпохи до Верди. Одно из главных достоинств ее пения — безупречная четкость произношения исполняемых слов. Она никогда не приносят смысловое значение в жертву звучанию, но сообразует словесный текст с музыкой так, будто придает каждому из них равное значение. Она кажется в совершенстве владеющей итальянским языком, и мы вполне можем поверить, что она говорит на нем бегло и правильно. Эти очевидные достоинства в сочетании с изящной фигурой, лицом, полным интеллекта, и несомненными драматическими способностями составляют набор привлекательных качеств, которым можно только позавидовать, и с легкостью объясняют интерес, возбужденный мисс Келлог в самом начале и поддерживаемый ею до конца.

Но о, как же я была благодарна этому доброму Сантли за то, что он подстегнул мою храбрость в самый нужный момент! Он всегда был прекрасным другом, равно как и прекрасным певцом. Я восхищалась им от всего сердца — и как артистом, и как человеком, причем не только тем, кем он был, но и тем, из каких низов он поднялся. Поначалу он был всего лишь клерком у корабельного маклера. Более того, он служил в конторе моего знакомого в Ливерпуле. Оттуда он поднялся до вершин музыкального искусства. И тем не менее этот мой знакомый никогда не проявлял ни малейшего интереса к Сантли и никогда не хотел признавать положение Сантли. Просто потому, что тот некогда занимал столь низкое положение, этот знакомый — а в остальном человек неплохой — всегда был нетерпим и недоверчив к успехам Сантли и даже никогда не соглашался пойти послушать, как он поет. Правда, Сантли так и не смог полностью избавиться от влияния своего раннего окружения, что характерно для многих людей его национальности. Вдобавок к этому некоторые люди столь искренни, простодушны и серьезны, что не уживаются с искусственной средой, и я думаю, Сантли был одним из них. И он был дорогим человеком, добрым. Его жену, родственницу Фэнни Кембл, я знала не очень близко, так как она была больным человеком.

Clara Louise Kellogg as Linda, 1868

From a photograph by Stereoscopic Co.

9-го числа мы повторили «Фауста», а 11-го дали «Травиату». Это тоже, я уверена, должно было раздражать Аделину. Любопытная деталь: в то время как опера «Травиата» была в Лондоне не только разрешена, но и горячо любима, пьеса «Дама с камелиями» — которая, как всем нам известно, фактически представляет собой либретто «Травиаты» — была строжайше запрещена английским цензором! «Травиата» принесла мне больше вызовов на сцену, чем когда-либо прежде. Британская публика действительно начинала меня любить!

15-го числа последовала «Марта». Это была еще одна партия, в которой мне пришлось бросить вызов сравнению с Нильссон, любившей ее, хотя мне никогда не нравился ее классический стиль в этом образе. Опера шла на итальянском, но «Последнюю розу лета» я спела по-английски, как балладу, и публика была в восторге. На мне было голубое атласное платье в роли Марты, которое, увы, сгорело во время пожара в театре вскоре после этого.

Затем последовала «Линда ди Шамуни», вторая партия, которую мне довелось исполнять. Я была рада спеть ее снова, да еще и в Англии, и газеты отзывались о ней как о «великом и триумфальном успехе» для меня. Как только мы дали эту оперу, Гай, импресарио в «Ковент-Гардене», решил, что настало время продемонстрировать Патти в этой партии. И он незамедлительно — даже поспешно — возобновил «Линду» для нее. Впрочем, мне всегда казалось, что публика отдала «Линду» мне в молчаливое владение. Ардити, наш дирижер в «Театре Его Величества», написал для меня вальс, который я исполняла в финале оперы, — «Вальс Келлог» (The Kellogg Waltz), — а в самой партии я носила прелестный новый костюм: простое желтое платьице с передником из голубого муара и крошечными бледно-розовыми розами. Сочетание розового и желтого всегда было моим любимым. Я надевала его в начале своих выступлений в роли Виолетты, а позднее, также в «Травиате», на мне был вариант той же гаммы, который мои лондонские друзья прозвали моим «платьем-радугой». Оно состояло из юбки из гроденаппля цвета, известного как абрикосовый, отделанной лиловыми и бледно-бирюзовыми тонами; верхняя юбка была подобрана с обеих сторон бирюзовыми бантами, а шлейф был из гладкой бирюзовой ткани. В те дни я относилась к своим костюмам со всей серьезностью — впрочем, как и во все остальные дни! Это последнее платье было творением Ворта и вызывало всеобщее восхищение. Не раз мне доводилось получать письма с вопросом, где оно сшито.

Английская публика была ко мне чрезвычайно сердечна и добра, неизменно ценя мою работу. Но я всем сердцем верю, что по своей природе и наотмашь англичанин — народ не музыкальный. Они не любят ни пыла, ни страсти, ни великих моментов — ни в жизни, ни в искусстве. Музыка Моцарта, мирно и просто льющаяся вперед, — это как раз то, что подходит им лучше всего. Они обожают ее. Точно так же они обожают Россини и Генделя. Они считают грохочущие эмоциональные кульминации более продвинутых композиторов экстравагантными; и как по инстинкту, так и по убеждениям они не любят неумеренности и крайностей во всем. По своему темпераменту, натуре и артистическому складу они воистину просты и примитивны. Я помню, как в мой первый год в Лондоне все женщины распевали:

My mother bids me bind my hair And lace my bodice blue!

Она текла так сладко и мягко, не говоря уж о пресности, что, конечно же, пользовалась популярностью у викторианской Англии.

Наконец, 3 декабря последовал «Дон Жуан». Я исполняла Церлину так же, как делала это в Америке. Позже я стала предпочитать Донну Анну. Но в Лондоне Донну Анну пела Титьенс. Сантли был Альмавивой, а мадам Синико — Донной Эльвирой. Следующей весной, когда мы давали спектакль со «звездным составом», Эльвирой была Нильссон. У меня с собой не было костюма Церлины, а решение поставить оперу приняли в спешке, поэтому я достала свое старое платье Розины и надела его — и оно подошло ничуть не хуже, чем если бы у меня было новое.

Опера прошла блестяще, настолько блестяще, что два дня спустя, 5-го числа, мы дали ее снова на матинэ — или, как тогда было модно говорить, на «утреннем представлении». Успех повторился. Однако я подхватила страшнейшую простуду и в скверном расположении духа вернулась в отель мисс Эдвардс, чтобы поотлежаться несколько дней и прийти в форму к следующему спектаклю. Но следующему спектаклю в старом «Друри-Лейн» было не суждено состояться.

На следующий вечер около половины десятого мы с мамой и полковником Стеббинсом беседовали в нашей гостиной при поднятых шторах. Вдруг я увидела над крышами домов красное зарево и указала на него.

— Пожар! — воскликнула я.

— И судя по всему, в стороне театра! — произнес полковник Стеббинс.

— О, надеюсь, «Театру Его Величества» ничто не угрожает! — воскликнула мама.

Сначала мы и подумать не могли, что горит сам театр, но полковник Стеббинс поспешно отправил своего камердинера на разведку. Пока его не было, в большой спешке прибыл посланец от герцогини Сомерсет с расспросами о том, всё ли со мной в порядке. Затем последовали другие вести от друзей со всего Лондона, и вскоре слуга вернулся, подтвердив доходившие до нас слухи. В «Театре Его Величества» вспыхнул пожар из-за столярной мастерской под сценой, и к утру здание выгорело дотла.

В это время Ардити как раз проводил там оркестровую репетицию, и последней музыкальной пьесой, прозвучавшей в старом театре, стал «Вальс Келлог».

Мистер Макгенри С фотографии Брейди

ГЛАВА XIV ЧЕРЕЗ ПРОЛИВ

Титьенс почувствовала запах дыма, но ей сказали, что жгут всего лишь стружки. К счастью, никто не пострадал, и хотя часть наших костюмов погибла, мы, артисты, в конце концов пострадали не так уж сильно. Но нашему сезону, разумеется, был положен внезапный конец, и мы все разъехались работать и отдыхать до весеннего сезона, когда Мейплсон потребует нашего возвращения.

Мы с мамой без промедления отправились в Париж. Мне хотелось побывать на «Континенте» еще с детства, и должна признаться, в глубине души я почти приветствовала пожар, который освободил меня для осмотра достопримечательностей и приключений после каторги гримерок и репетиций. Пересекая пролив, я стала героиней парохода, потому что хотя меня и укачало, но не настолько, чтобы сдаться. Помню, как заставляла себя сидеть, ходить и даже разговаривать с мрачным и свирепым чувством, что скорее умру, чем признаю себя побежденной такой глупой и отвратительной тошнотой; особенно после того, как благополучно пересекла океан. Все остальные на борту были тяжелобольны, и я полагаю, что в живых меня удерживала отчасти гордость.

В Париже мы сначала остановились в отеле «Лувр», где чуть не замерзли насмерть. Как только смогли, мы перебрались в комнаты, где можно было отогреться и хоть немного согреться, хотя за все время нашего проживания во французских домах температура так и не показалась нам по-настоящему комфортной. Мы пересмотрели уйму спектаклей, побывали в соборах и картинных галереях и накупили одежды. По сути, мы делали все положенные вещи, поскольку были полны решимости извлечь максимум из каждой минуты нашего отпуска. Как ни странно, одним из развлечений, запомнившихся мне отчетливее всего, была постановка «Путешествий Гулливера» в театре «Шатле». Это была скучнейвейшая пьеса в мире, но декорации и эффекты оказались великолепны.

Французские театры не вызвали у меня особого восточника. Напротив, они показались мне очень ограниченными и разочаровывающими. Я ехала во Францию в ожидании, что каждый парижский спектакль станет откровением. Вероятно, я уважаю французское искусство не меньше других, однако считаю, что им восхищаются гораздо сильнее, чем того требует справедливость. Возьмите, к примеру, парик мадам Карвалью, да и ее костюм тоже. И тем не менее все мы обращались к парижанам как к авторитету в театральных делах. Изображения первой выдающейся Маргариты дают прекрасное представление о французских сценических эффектах шестидесятых годов. Несколько лет назад я слушала в Париже «Тангейзера». То, как там блуждали пилигримы, укрепило меня в моем мнении. Вся постановка была неэффективной, и указания Вагнера попирались каждые несколько тактов. Французы все галлицизируют. Они попросту не способны проникнуть в ментальную точку зрения никакой другой страны. Хотя принято считать их столь легкими на подъем и адаптивными, по правде говоря, они — самая упрямая, зацикленная на одной идее, однобокая раса на земле, за исключением разве что итальянцев. «Фауст» Гуно — яркий тому пример: немецкий сюжет, трактованный французами. В нем осталось на редкость мало тевтонского. Гете вытравили насколько это было возможно. Французов захватила драма, но поэзия и символизм не значили для них ровным счетом ничего. Будучи французами, они не знали что делать с его поэзией и символизмом. Французы расцвечивают и переиначивают чужую мысль точно так же, как расцвечивают и переиначивают чужую фразеологию. Они делают это более тонким способом, чем привычные трудности перевода с одного языка на другой. Этот процесс скорее сродни алхимии, чем переводу — превращению слов, мыслей, поступков в совершенно иной элемент. Как идиотски звучит, когда Гамлет поет:

Être — ou n'être pas!

Впрочем, возможно, в этом не полностью виноваты французы. Шекспира вообще никогда не следует класть на музыку.

Существует также вопрос традиций. Мне может показаться, будто я противоречу сама себе, критикуя определенную французскую школу за ее слепую и фанатичную приверженность традициям; однако во всем должна быть умеренность, а косная ригидность глупых старых форм столь же нехудожественна, сколь и легкомысленная разнузданность изменчивых новых. Можно вливать старое вино в новые меха, но делать это нужно очень осторожно. Французские артисты учатся большему, когда покидают Францию. Маурель — хороший тому пример. Посмотрите, как он вырос и развился, когда отправился в Англию и Америку и ему позволили самостоятельно разрешать творческие задачи и идеи.

Однажды во время пребывания в Париже мне захотелось разнообразить и освежить свой костюм Маргариты, внести туда кое-где новые, но уместные штрихи. Я не планировала переделывать партию, только наряды девушки. Всегда ощущая Большую оперу Меккой для нас, артистов издалека, я поспешила туда и поднялась по огромной лестнице, чтобы засвидетельствовать свое почтение директору. Месье никогда о мне не слышал. Французы принципиально никогда ни о ком не слышат за пределами Франции. Тот факт, что я была всего-навсего первой и самой знаменитой заморской Маргаритой, не имел значения. Тем не менее он был очень любезен. Он достал свои чудесные альбомы с костюмами, которые открыли для меня множество новых идей и восхитили бесчисленными свежими возможностями. Я увидела неисследованные области в направлении правильного костюмирования и восторгалась эскизами, а месье наблюдал за моим энтузиазмом со скучающей вежливостью. Там был один особенно очаровательный эскиз тяжелой шателени в средневековом стиле из серебра. Я мысленно представила ее висящей на лифе Маргариты. Я сказала об этом м-ру директору, но он со вздохом покачал своим величественным голосом... то есть головой.

— Слишком богато. Маргарита была слишком бедна, — произнес он с утомленной краткостью.

— О нет! — живо и страстно пояснила я. — Она принадлежала к зажиточному классу — к бюргерам, разве вы не помните? Маргарита и Валентин владели своим домом, и, хотя они, конечно, были крестьянского происхождения, подобная шателене кажется мне именно тем предметом, который вполне могла иметь любая немецкая девушка.

— Слишком богато, — невозмутимо вставил месье.

— Но, — возразила я, — знаете, это мог быть фамильной драгоценностью, и…

— Слишком богато, — вежливо повторил он и добавил спокойным, мечтательным голосом, закрывая альбом: — Полагаю, мадемуазель совершит ошибку, если когда-нибудь попытается сделать что-то новое!

Что до осмотра парижских достопримечательностей, то за тот первый визит мы с мамой нагулялись вдоволь. Иногда я бывала очарована, но чаще — разочарована. В моей жизни было немного «достопримечательностей», которые оправдали бы мои «большие ожидания» или оказались бы наполовину столь прекрасными, как мои мечты. Такова плата за слишком живое воображение: ничто не способно сравниться по совершенству с тем, что рисует фантазия. Вид на Монблан с террасы дома Вольтера близ франко-швейцарской границы — один из немногих в моем опыте, что показался мне прекраснее, чем я могла вообразить. Из всех дворцов, где мне довелось побывать (а их насчитывалось немало), единственный, который показался мне настоящим дворцом, — это Фонтенбло. Небольшой, но изысканный, он выглядел оазисом покоя и красоты, словно его девизом вполне мог быть: «Как быть счастливым, но коронованной особой!»

К слову о коронованных особах: пока мы были в Париже, мистер Макгенри, наш английский друг из Холланд-Парка, организовал мне аудиенцию для представления бывшей королеве Испании, бурбонской принцессе Кристине, столь любимой многими испанцами. Я была в восторге, поскольку меня никогда не представляли особам королевской крови, а испанская королева казалась весьма грандиозной персоной, даже если в данный момент она и не правила. Кристина отошла от дел в Испании и вышла замуж за герцога де Риенсарес. Они жили в прекрасном дворце на Елисейских Полях. Сейчас на этом месте сплошные магазины, но некогда оно выглядело очень внушительно, особенно парадный вход, который, если мне не изменяет память, выходил на улицу Сент-Оноре. Мистер и миссис Макгенри сопровождали меня, и после того, как нас впустили, нас провели по мраморной лестнице в так называемую Залу камео — небольшое аскетичное помещение, заполненное камеями с изображением Бурбонов. Королева Кристина предпочитала жить в маленьких и непритязательных комнатах; они в меньшей степени напоминали дворец.

Я обнаружила, что «монархия на дому» выглядит едва ли не простейшим образом из всех мыслимых; конечно, не столь просто, как у старой вдовствующей герцогини Сомерсет, но вполне скромно. Королева и герцог де Риенсарес вошли без церемоний. На королеве было строгое и простое черное платье, не доходившее до пола на дюйм или два. Это был совершенно практичный и удобный наряд, отлично подходящий для ведения хозяйства или уборки комнаты. На плечах августейшей дамы висела небольшая красная клетчатая шаль, какую не стал бы носить ни один американец. Она обладала испанской смуглостью, а ее черные волосы были стянуты в узел размером с серебряный доллар на затылке. Мне никогда не доводилось видеть ее en grande toilette, а потому я не знаю, выглядела ли она когда-нибудь менее похоже на респектабельную экономку. У нее были восхитительные манеры, и она держалась чрезвычайно любезно. Наряду со всей гордостью Бурбонов ей был присущ и бурбонский дар располагать к себе людей и заставлять их чувствовать себя непринужденно. Разумеется, она обладала колоссальными познаниями и говорила по-итальянски так же безупречно, как по-испански. Герцог казался безобидным и милым. Он немногословенствовал, держался на вторых ролях и выглядело полностью акклиматизировавшимся к своему жизненному положению заурядного мужа королевы.

Наш визит в итоге оказался не таким уж тяжелым испытанием. Совершенно инстинктивно я сделала реверанс, пятилась из комнаты и соблюдала прочие правила этикета, положенные при представлении особам королевской крови. Поскольку аудиенция была частной, меня сочли излишним предварительно инструктировать, и когда я пятясь покидала августейшее присутствие, стараясь по возможности сохранять позу реверанса, то перехватила взгляд мистера Макгенри, который смотрел на меня с одобрением и весельем.

— Ну, — сказал он, когда мы благополучно оказались в коридоре и я выпрямилась, — я бы сказал, что вы всю жизнь привыкли иметь дело с дворами и коронованными особами! Вы держались так, будто на этом выросли!

— О, — ответила я, — это все благодаря моей оперной подготовке. На сцене мы учимся тому, как обращаться с королями и королевами.

Не прошло и двух недель после этого, как мне предложили контракт в Мадридской опере из расчета 400 долларов за вечер — по тем временам в Испании очень неплохо. Подозреваю, что это предложение поступило окольными путями благодаря влиянию королевы Кристины. Мне хотелось поехать в Испания, но мать не позволила мне согласиться. Мы были едва ли не пионерами путешествий в современном понимании и не имели никого, кто мог бы дать нам авторитетное представление о других странах. Люди пугали нас климатом, заявляя, что он нездоровый, а также публикой, которая, по их словам, отличалась капризностью и грубостью. Предупреждение насчет публики напугало меня больше всего. Я бы никогда не стала возражать против того, чтобы мои усилия встречали молчанием в случае неодобрения, но я чувствовала, что не переживу то, что, по словам окружающих, являлось испанским обычаем шикать. Мне также говорили, что испанская публика крайне переменчива и ее трудно завоевать. Поэтому мы отклонили предложение Мадридской оперы, и я так никогда и не пела ни в Испании, ни в Италии, главным образом из-за страха перед привычкой шикать.

В тот же год я впервые услышала Кристину Нильссон — в «Марте» в «Театр-Лирик», а позднее в «Гамлете» на той же сцене вместе с Фором. Вскоре после этого и Нильссон, и Фор были зачислены в труппу Большой оперы. Партия Офелии была написана для Нильссон и создавалась целиком вокруг ее голоса. Она стала первой исполнительницей этой роли, спев ее изысканно, а Амбруаз Томас сделал ей комплимент, использовав две ее главные сопрановые мелодии из старинных шведских народных песен. Нильссон умела петь шведские мелодии так, что можно было сойти с ума или разбить себе сердце. Я снова и снова приходила от них в абсолютный восторг. Была одна восхитительная песенка, которую она называла Le Bal, где юноша приглашает девушку на танец, а она ужасно застенчива. Она была пустяковой, но донельзя милой и содержала минорную мелодию, типично северную. То были благословенные дни до того, как ее голос испортился. В связи с этим упомяну, что именно Кристина Нильссон, услышав пение сестер Гудвин Way Down upon the Swanee River, впервые представила ее на сцене на бис.

Говоря о Нильссон, я хочу упомянуть, что присутствовала в тот вечер (гораздо позже), когда она фактически погубила верхний регистр своего голоса. У нее было пять верхних нот, качество которых не напоминало ничьи другие из слышанных мною и обладало особым очарованием. Тгегедия разыгралась во время спектакля «Волшебная флейта» в Лондоне, а я сидела в ложе Ньюкаслов, располагавшейся близко к сцене. Нильссон исполняла Царицу ночи — одну из ее самых удачных ранних партий. Вторая ария из «Волшебной флейты» знаменитее и менее сложна, чем первая, а также более эффектна. Нильссон прекрасно знала о неэффектности финала первой арии на двух самых слабых нотах сопранового диапазона: ля натуральной и си-бемоле. Я никогда не могла понять, почему такой мастер, как Моцарт, решил использовать их именно так. В этой песне нет кульминации. Приходится с трудом и быстро карабкаться наверх, а затем резко останавливаться посредине. Это устрашающий шаг; и в ту ночь Нильссон взяла эти две заключительные ноты грудными голосами.

Кристина Нильссон в роли Царицы ночи С фотографии Пьера Пети

— Великие небеса! — выдохнула я. — Что она делает? О чем эта женщина думает?!

Разумеется, я понимала: она делает это ради мощи и вибрато, а также чтобы придать этой изнурительной кульминации хоть какую-то выразительность. Но назвать это фатальной попыткой — значит сильно преуменьшить. Она тут же напрочь убила определенное качество своего голоса и уже никогда его не восстановила. Даже в тот вечер ей пришлось вырезать вторую великую арию. Ее прекрасные высокие ноты исчезли навсегда. Вероятно, эта катастрофа стала результатом последнего удара после непрекращающегося напряжения, которому она подвергала свой голос. После этого она, подобно Марио, стала прибегать к драматизму, чтобы компенсировать утраченное. Она, классическая и холодная артистка, преисполнилась выразительности и экспрессии. Но поздняя Нильссон сильно отличалась от той Нильссон, которую я впервые услышала в Париже зимой 1868 года, когда она не просто безупречно пела, но со своими светлыми волосами и широким лбом являла собой живую Офелию. Как я уже говорила, ее Гамлетом в том раннем спектакле был баритон Фор. Он был великим артистом, замечательным актером в любой партии, за которую брался. Его голос не поражал воображение, но его спасали — и более чем спасали — его стиль и мастерство. Он был на редкость образованным, музыкальным человеком, чье благородство осанки и элегантность манер с легкостью заставляли забыть о некоторой неблагодарности его голоса. Именно у ФОра хватило ума и упорства научиться петь определенную ноту у по-настоящему плохого певца. У того плохого певца в голосе была всего одна хорошая нота, и она как назло оказалась худшей у Фора. И вот вечер за вечером великий артист ходил слушать и изучать этого посредственного исполнителя, пытаясь перенять, как тот берет эту ноту. И ведь преуспел! Это яркий пример его тщательного и отточенного подхода к любому делу. Он был крупным мастером, а для крупных мастеров, особенно в пении, музыка почти математически точна.

Аделина Патти, тоже покинувшая Лондон на зиму, пела в Париже в Итальянском театре. Я ходила слушать ее посредственное выступление в «Эрнани». Эта опера никогда не входила в число выигрышных для нее партий. Аделина обладала необыкновенным шармом и огромной властью над самыми разными мужчинами. Де Кокс, Николини, Морис Стракош, женившийся на сестре Аделины Амелии, — все они обожали ее и считали, что все, что бы она ни делала, непременно правильно лишь потому, что это делает она. Николини, бывший звездным тенором, певшим по всей Италии, прежде чем она его заполучила, был готов забыть о том, что у него когда-то были жена и дети. Морис годами служил ее «менеджером и представителем» и в этом качестве мирился с невероятными сложностями в сложившейся ситуации. Существует долгая и мрачная история о том, как жена Николини объявилась в Италии, когда Николини, Морис и Аделина находились там же. История завершилась тем, что Николини спустили с лестницы пинками, а пресса прокомментировала этот эпизод метким двустишием Шиллера о том, что «жизнь трудна, а искусство весело!»

Сами имена Парижа и Мориса Стракоша в сочетании друг с другом вызывают в памяти образ Наполеона III, который в дни своей молодости и изгнания был очень близок с Морисом. Бежав из крепости Гам, Луи Наполеон провел некоторое время в Лондоне, и они с Морисом часто обедали или завтракали вместе. Кстати, несколько лет спустя на обеде у Макгенри в Холланд-арке шевалье Виккофь рассказал мне, что именно он спас Наполеона из Гамской тюрьмы, протащив ему одежду контрабандой и подготовив для него лодку. Морис любил рассказывать об одном довольно забавном случае, имевшем место в лондонский период. Параллельные костюмы Луи Наполеона обычно находились в закладе, и в одну из ночей, когда ему понадобилось пойти на какой-то вечер, он явился в апартаменты Мориса, чтобы одолжить его фрак. Мориса не было дома; тем не менее Луи Наполеон все равно взял парадный костюм, присовокупив к нему все ордена и регалии Мориса. Ублажив себя этим нарядом, он отправился на вечер. Вскоре после этого явился Морис, собиравшийся одеваться на тот же прием, и крикнул камердинеру, чтобы тот подал его вечерний туалет.

— Их надел мистер Бонапарт, сэр, — ответил слуга, и Морис остался дома!

Наполеон III был человеком со множеством слабостей. И тем не менее он держал слово и помнил своих друзей — когда мог. Став императором, он немедленно послал за Морисом Стракошом и предложил ему руководство Итальянским театром, но Морис отклонил эту честь. В те дни он был слишком занят «представлением» Патти, чтобы интересоваться какими-либо другими ангажементами. Впрочем, он давал уроки пения императрице Евгении и всегда сохранял хорошие отношения как с ней, так и с императором.

Когда я находилась в Париже в 68-м году, Наполеон и Евгения были у власти в Тюильри, и изо дня в день я видела их проезжающими в экипажах за великолепными лошадями. Париж жил чрезвычайно весело и в то же время несколько зловеще, поскольку в воздухе витало повсеместное ощущение сгущающихся над трон туч. Вспоминая тот период, я порой цитирую про себя стихотворение Оуэна Мередита «У итальянцев»,

At Paris it was at the opera there ... . . . . . . . . . .

The Emperor there in his box of state Looked grave, as if he had just then seen The red flag wave from the city gate, Where his eagles in bronze had been.

Двор Тюильри отличался ослепительной пышностью, и мы привыкли к роскошным туалетам и великолепным выездам в Булонском лесу, но однажды я вернулась домой с особо восторженным описанием увиденной мной «иностранной принцессы». Ее одежда, лошади (она правила форейтором), экипаж, ливреи, слуги — всё, в моем наивном и еще невежественном представлении, выдавало в ней какую-то знатную венценосную особу, нанесшую визит. Как же я была уязвлена и как надо мной смеялись, когда моя «принцесса» оказалась одной из самых известных куртизанок Парижа! Даже тогда было трудно отличить эти два мира друг от друга.

Уникальным персонажем в Париже был доктор Эванс, дантист императора и императрицы. Он был американцем, остроумным и талантливым человеком. Я помню, как он смеясь хвастал:

— Я заглядывал в рот каждой коронованной особе Европы!

Когда Бонапартишек постигло бедствие, он доказал, что способен служить коронованным особам иными способами, нежели пломбированием зубов. Именно он помог бежать императрице, и этот факт сделал его изгнанником из Парижа. Годы спустя он навестил меня в Лондоне и поведал кое-что о той мрачной и драматической поре бегства. Он тосковал по Парижу, который так долго был его домом, но этот милый человек оставался столь же весел и очарователен, как прежде.

В общей сложности мы провели в Париже совсем немного времени. Два месяца из середины той зимы ушли на путешествие по Континенту, после чего в марте мы вернулись во французскую столицу. Отправляясь в путь из Парижа, мы сначала держали курс на Ниццу. Стояло Рождество, и было холодно как на грех. Почему мы выбрали для начала поездки именно этот день из всех возможных? Наш рождественский обед состоял из холодного супа, проглоченного на вокзале. Рождество! Я была готова заплакать!

ГЛАВА XV. МОЙ ПЕРВЫЙ ОТПУСК НА КОНТИНЕНТЕ

Казалось невероятным жить в праздности. С тринадцати лет я работала и училась так систематически, что приучить себя к отдыху было все равно что осваивать новый и сложный урок. Прежде всего потребовалось время, чтобы научиться расслабляться; нервным людям не дано постигать это искусство естественным путем или обладать им инстинктом. Для них оно — искусственный результат болезненного опыта. Всю жизнь я расходовала энергию на пределе возможностей и восстанавливала ее так быстро, как только могла, вместо того чтобы порой дать ей полежать под паром. Когда я выбивалась из сил, матушка тотчас готовила крепкие бульоны с рисом, мясом, овощами и всем прочим, что считала питательным, чтобы подстегнуть мою увядающую жизненную силу; после чего я снова принималась за работу с еще большим усердием. Завершив одно дело, я бросалась — всеми нервами, телом и мозгом — в другое. Быть артистом — само по себе тяжелое испытание; но быть американским артистом — о! К темпераментной возбудимости и интенсивности добавляется расовая нервозность; и счастливы те, кто не сгорает в финальном костре чрезмерно энергозатратных усилий. Когда я пела, то неизменно находилась в лихорадочном состоянии перед поднятием занавеса. Весь день накануне я испытывала беспокойство до отчаяния. Вместо того чтобы отпустить себя и приятно обмякнуть, дабы сберечь силы для самого выступления, я изыскивала сотню второстепенных способов растратить свою нервную энергию. Я вела себя почти так же скверно, как венская примадонна Мари Виллt. Рассказывают, будто репортер из венской газеты пришел взять у нее интервью волно днем перед тем, как ей предстояло петь в «Трубадуре» в Королевской опере, и поинтересовался у уборщицы в вестибюле, где он может найти фрау Виллт.

— Здесь, — отозвалась уборщица, приподнявшись, чтобы спокойно взглянуть на него.

Когда молодой человек выразил удивление и недоверие, она пояснила, продолжая мыть пол мыльной водой, что неизменно наводит чистоту в день своего выступления. — Это занимает меня, — заключила она нравоучительно.

Подумать только, сколько сил ушло на ту швабру, хотя они могли бы пригодиться для партии Леоноры! Но не мне осуждать подобный образ действия, поскольку я поступала весьма похожим образом. Если я не занималась мытьем полов в буквальном смысле, то все же умудрялась находить другие, столь же действенные способы растратить свои силы перед выходом на сцену. И тем не менее я находилась здесь, действительно отдыхая, без малейшей возможности работать, даже если бы мне этого захотелось!

Когда мы прибыли в Ниццу, лимоны и апельсины на деревьях и небо, синее, как расписной фарфор, показались мне несколько неестественными, словно театральные декорации. Еще не усвоив урок расслабления, я быстро заскучала и снова захотела куда-то ехать. Тем не менее мы пробыли там около месяца. Матушке, казалось, там нравилось. Она завели много знакомств и проводила по нескольку часов ежедневно, выписывая маленькие этюды — совсем прелестные этюды — ярко-красочных полевых цветов, росших вокруг. Впрочем, пожалуй, несколько выдержек из дневника, который матушка вела во время этой поездки, будут здесь вполне уместны. Заглавные буквы и курсив принадлежат ей.

25 дек. — Рождественское утро. Солнце светило два часа. Выехали в Ниццу. Прибыли в 5 часов вечера. Очень холодная ночь. Вагоны обогревались полыми цинковыми досками [ящиками], наполненными кипятком, которые меняют каждые три часа на различных станциях. Несмотря на шали и теплые вещи, страдали от холода. До прибытия в двенадцать часов в Марсель не было никакой еды, где [мы] получили скверный холодный суп и жалкую чашку чаю. Прибыли в отель «Люксембург» в Ницце в 6:30 вечера. Город и отели переполнены людьми со всех концов света. Страдающие ревматизмом спешат сюда ради солнца — явления, которое редко увидишь зимой в Париже или Лондоне. Ницца — это просто курортное местечко без воды, если не считать Средиземного моря, которое едва ли не врывается в холлы отелей. Здесь говорят на всех языках, поэтому любому народу нетрудно получить желаемое. Улицы усыпаны толченым мелом. Все прогуливаются пешком так, будто побывали на мельнице «у жерновов».

Во время нашей прогулки [сегодня, 27 дек.] мы встречаем менее чем за двадцать минут столько же разных национальностей или представителей каждой из них. Бедная почвой, бедная красками, бедная вкусом — такова Ницца. Отели составляют город. Розы цветут вдоль дорог в изобилии. Сады отелей желтеют от апельсинов. Улицы обсажены пальмами, ни у одной из которых нет тенистых деревьев, способных дать тень хотя бы для одного человека за раз — ни почвы, ни силы — солнце творит все созревание. Все поспевает по необходимости, а не из-за почвы.

Суббота, 28. — Ясное прекрасное утро. Пляж заполнен гуляющими. В двенадцать часов мы с Луизой совершили долгую прогулку в сторону Вильфранша — солнце очень жаркое — встретили Ричарда Палмера, который только что приехал. Насладились утром; освежились нашей прогулкой. Заходили мистер Стеббинс и Чарли. Поездка в экипаже в 5. Вечером жгли на очаге дрова, делая комнаты и сердца уютными в прямом противовес реву дикого моря у самых наших ног. Хозяин отеля прислал свое пианино для Луизы. Корзинные фаэтоны с двумя пони арендуются здесь за один франк в час — красивые леса, но пыльно.

29-е. — Воскресенье. — Великолепное утро. Море гладкое, как стекло. Женщины выстроились вдоль пляжа, расстилая белье для отбеливания. Здесь идет короткий разбавленный сезон итальянской оперы. Прошлым вечером анонсировали «Эрнани». Никакого запаха от Средиземного моря нет, никаких водорослей, никаких ракушек, абсолютно чистый бесплодный пляж. Не верю, что оно даже соленое. Пойду отведать, чтобы удовлетворить янки любопытство. Здесь есть две ирландские наследницы, чй совокупный вес в золоте составляет 9000 фунтов, и то, на цыпочках ливрейные лакеи и снобы кланяются и шаркают ногами — зрелище не для слабонервных. Они всегда одеты одинаково. Мы мерзнем настолько, что держим небольшой дровяной огонь утром и вечером в очень примитивном камине размером 18 на 18 дюймов. Каминные решетки выполнены в виде двух чугунных голов и бюстов дев. Мехи прилагаются.

Час дня. — Взяли двойной корзинный фаэтон с пони, мы с Луизой на переднем сиденье, она правит серой и гнедой пони. Поехали в Вильфранш, где стоит на якоре американский флот. Увидела старый флаг еще раз, что живее всего отозвалось в моем сердце и пробудило давнюю тоску по дорогому старому месту.

30-е. Никаких писем. Никаких вестей о багаже. Монотонное море поет «Тсс» через размеренные интервалы, ни одна волна не выше другой даже на дюйм. Это не может быть настоящим морем, это Средиземное море, иначе оно хоть иногда меняло бы свой тон. Вчера проехали через старую итальянскую часть города. Дома в 6 или 7 этажей. Улицы ровно такой ширины, чтобы проехала ослиная тележка. Никак не могут разминуться. Одной приходится пятиться назад.

Вторник, 31. Совершили нашу обычную прогулку. Послушали оркестр в Общественных садах. Это бедная, бесплодная страна. Полагаю, тарелки здесь вылизывают жители, а не собаки. Это место слишком бедно для них. Единственные люди с цветущим видом здесь — это священники. Они лопаются от внутреннего удовлетворения и радости. Быв в Париже в октябре прошлого года, мы слышали об удивительнейшей паре серег, подаренных Аделине Патти джентльменом, скрывавшимся под именем Халил-бея, стоивших миллионы! Когда мы снова оказались в Париже в декабре, был большой шум вокруг частной картинной галереи очень богатого человека, который понес тяжелые и крупные потери за игорным столом. Наши друзья пытались добиться для нас разрешения их посмотреть, но из-за какой-то оплошности мы не смогли. По прибытии в Ниццу в один из дней среди жаждущих царили великое смятение и волнение. Слуги стояли по углам, и признаки какого-то события были весьма отчетливы. Наконец загадка разрешилась. И мы узнали, что из Санкт-Петербурга прибыл великий князь. Турок! Который разделял нашу участь (порядок вещей в Ницце с ног на голову: там начинают жизнь с верхушки и продвигаются вниз) и снял комнаты на 6-м этаже в сопровождении 2 слуг, один из которых специально следил за трубкой. Его звали Халил-бей — лет 50 на вид, твердое, китайское, чугунное лицо, отлитое при очень горячем железе — глубоко севшее в форму — один глаз почти слепой — короткие маленькие ступни — он, казалось, начинал расти с ног и становился все больше и шире по мере того, как поднимался вверх.

3-е. Он вращается в лучшем «обществе» здесь — имеет свою ложу в опере — откровенно рассказывает о своих проигрышах в карты — на столько-то миллионов франков — является влиятельным человеком даже в определенном кругу, и круг этот далеко не посредственный. Встретила его на вечернем приеме. Нашла его большим поклонником Патти в определенных партиях — с весьма здравым суждением о музыкальных делах в целом — и профессиональным игроком.

4-е. Дождь весь день. День, потерянный для комфорта снаружи и внутри.

5-е. Еще один день в том же роде. Утомлена созерцанием моря.

6-е. Проясняется. Солнце с перерывами.

7-е. Мистер Кинни заходил после обеда. Беседа касалась американцев в Европе. Пришли к выводу, что, как правило, в Европу едут и любят ее только те, кого называют «стремительными» [испорченными]. Мистер Б. сказал, что давал бы любому молодому американцу или американке ровно 18 месяцев в европейском обществе, чтобы растерять всю утонченность и все моральные принципы, молодым леди в особенности. Моральный принцип не может быть крепким, когда над тобой смеются за то, что ты краснеешь!

8-е. Мистер и миссис Л. заходили вечером. Просидели два часа. Обсуждали Европу в целом и решили, что Америка — единственное место, где могут жить пристойные люди. Смерть охватила всю Европу, это эпидемия, от которой нет лекарства. Смерть всякой нравственной ответственности. Смерть амбиций на пути добродетели. Смерть всех жизненных удобств. Последний человек, который умрет, будет унесен из-за карточного стола.

В моих собственных воспоминаниях о Ницце ярко выделяются два человека, главные герои матушкиного дневника: Халил-бей и адмирал Фаррагут. Халил-бей был сказочно богатым турком, который проводил жизнь в роскошных странствиях по лицу земли с огромной свитой прислужников, почти столь же живописных, как и он сам. Он был крупным, смуглым существом с убийственной внешностью, по-своему привлекательным зловещей, странной и пиратской красочкой. За ним тянулась бурная и мрачная репутация, и особую известность принесла ему безрассудная страсть к азартным играм, в которых ему, как говорили, сопутствовала невероятная удача. Он был оперным энтузиастом, слышавшим оперу в каждом городе Европы, и состоял в числе поклонников Аделины. Матушка терпеть его не могла, заявляя, что он похож на огромную змею. Впрочем, матушка вообще не терпела иностранных аристократов. В Ницце их было множество, и ее замечания отличались едкостью и часто попадали в цель. Я помню ее мимолетное определение маркиза де Талейрана (особого друга миссис Стивенс, американки из Хобокена, на которой он впоследствии женился) как «молодого человека из какой-то там лужи с лягушками»!

Адмирал Фаррагут, находившийся в гавани со своим флагманским кораблем «Хартфорд» и несколькими другими американскими военными судами, был окружен всеобщим вниманием, поскольку в ту пору являлся великим героем войны. Консул Соединенных Штатов устроил в его честь прием, предупредив заранее, что тот будет «типично американским». Единственным примечательным моментом этого мероприятия казалось изобилие и разнообразие спиртных напитков, которые неустанно разносили расторопные и убедительные официанты. У европейцев должно было сложиться потрясающее впечатление об американской жажде! Самому же адмиралу, однако, едва давали время хоть что-нибудь проглотить, так как все стремились задать ему вопросы и пожать руку.

Семейства Стеббинсов и Макгенри присоединились к нам, когда мы пробыли в Ницце совсем недолго, и после недолгого совместного пребывания мы отправились дальше — через Геную и Корнильскую дорогу в Пизу, а оттуда во Флоренцию. Во Флоренции мы снова встретили адмирала и нашли его тем более очаровательным, чем лучше узнавали. Там же, во Флоренции, нам довелось несколько раз увидеть семейство Гризи: мадам и трех ее дочерей. Гризи представляла собой, на мой взгляд, яркий пример певицы, которая рождается, а не создается. Когда она пела Адальджизу в «Норме» в Милане, ее ждал внезапный и оглушительный успех. На следующий день все бегали вокруг с вопросами: «Кто ее учитель? Кто поставил ей этот удивительный стиль и тон?» Саму Гризи расспрашивали об этом, и она назвала несколько имен педагогов, с которыми занималась. Но, излишне говорить, второй Гризи так и не появилось. В ее случае дело оказалось вовсе не в учителе. Заслугу часто приписывают наставнику, хотя на самом деле она принадлежит ученице или, скорее, le bon Dieu, который сотворил голосовые связки изначально. Ибо, как бы мы ни сходились или расходились во мнениях относительно фундаментальных требований к артисту — контроля дыхания, постановки голоса, тембровой окраски, интерпретации, — неизменным остается простой факт: главное, что необходимо певцу, — это голос! Одна маленькая история о Гризи запомнилась мне и показалась интересной. Рассказывали, будто в зрелые годы, когда тяжелые нагрузки стали давать о себе знать, она всегда после своей гибели в роли Лукреции Борджиа заказывала бокал пива, который подавали ей снизу через люк в полу, и выпивала его, лежа там полуповернувшись к зрителям. Так говорили; и мне этот план показался весьма здравым.

Директор железной дороги между Римом и Неаполем, мсье Де ла От, предоставил в наше распоряжение свой личный вагон. По нынешним временам вагонов, оборудованных ванными и парикмахерскими, библиотеками и письменными комнатами, это выглядело бы примитивно, но тогда это был последний писк железнодорожной роскоши. Я была очарована итальянскими пейзажами за окном поезда и, больше всего, живописными крестьянами, мимо которых мы проезжали. Их одежда причудливого кроя и ярких цветов точь-в-точь походила на сценические костюмы.

— Подумать только, — восторженно воскликнула я, выглядывая из окна вагона, — они же все словно только что сошли со сцены из «Фра-Диаволо»!

Мы действительно ехали через горы тех мест, где разворачивается действие «Фра-Диаволо», и местные жители жили в постоянном страхе перед бандами разбойников, кишевших в горах. Церлина и Фра-Диаволо буквально окружали их со всех сторон.

Мсье Де ла От устроил для нас восхитительный завтрак на одной из террас близ Неаполя: внизу расстилалась бирюзово-синяя бухта, над головой сияло изумительное итальянское небо, а перед нами возвышался Везувий. Среди гостей был американский художник Альберт Бирштадт, который впоследствии объявился в Риме, куда мы отправились дальше. Когда мы совершали восхождение на Везувий, моя матушка отметила в дневнике: «Там было по меньшей мере около сотни итальянских чертей, которые прыгали вокруг и вопили, набиваясь в проводники. Казалось, они только что выпрыгнули из горящей серы».

В Риме мы обедали у Шарлотты Кашман. Разумеется, это происходило за несколько лет до ее кончины, и трагическая болезнь еще не истощила ее силы. Она щедро делилась историями о своих друзьях — Карлейле, Теннисоне и других, с которыми только что рассталась в Англии. К нашей небольшой компании присоединились Эмма Стеббинс, добившаяся выдающихся успехов в скульптуре, а также художница Гарриет Хосмер и пара толковых мужчин. Стояла неделя карнавала, так что мне впервые довелось увидеть настоящее континентальное веселье. Прежде я никогда не наблюдала подлинного латинского жизнелюбия. Англосаксонская его разновидность обычно бывает тяжеловесной, грубой или пошлой. Но эти очаровательные люди обладали удивительным даром радоваться искренне и невинно. Они становились похожи на счастливых играющих детей. Они бросали конфетти, пели, смеялись и швыряли цветы. Для нас, более сдержанных и банальных американцев, наблюдавших со стороны, это был настоящий урок радости.

Во время пребывания в Риме меня представили Папе Пию IX — человеку невероятно обаятельному и доброжелательному, от которого исходила удивительная аура. Мне рассказывали, будто он страстно желал стать Папой и притворялся больным, дабы кардиналы не придавали особого значения тому, изберут они его или нет; чтобы они могли сказать (как в итоге и сказали): «Давайте выберем его: он все равно помрет!» Его благополучно избрали, и как только он оказался на папском престоле, его здоровье чудесным образом восстановилось! Во время аудиенции я не могла не улыбнуться при виде диковинных предметов, которые люди приносили для благословения святому отцу. Одна женщина принесла пару мраморных рук. Другая преподнесла понтифику его собственную фотографию; и Его Святейшество явно с трудом сохранял серьезное выражение лица, объясняя ей, что он действительно не может благословлять собственное изображение. Эти ватиканские приемы отличаются строжайшим этикетом относительно того, во что следует быть одетым, как себя вести и где стоять. Себасти, из знаменитого римского банкирского дома «Себасти э Реали», рассказывал об одном американском миллионере-иудее, которому удалось добиться приглашения на одну из таких избранных аудиенций; не имея возможности разглядеть Папу из-за толпы, он взобрался на стул ради лучшего обзора. В мгновение ока дюжина служителей оказалась рядом, сурово нашептывая: «Giù! Giù! Giù!» («Слезьте! Слезьте! Слезьте!»), а исраэлит спустился вниз, огорченно восклицая: «Откуда вы узнали?»

Меня не представляли нынешнему Папе, но из разговоров с римскими друзьями я делаю вывод, что его администрация, как водится, дело довольно запутанное. Правящая сила здесь — кардинал Рамполла, этакий Мефистофель церкви, для которого одна знатная маркграфиня держит салон и устраивает приемы, чтобы он мог встречаться с людьми на нейтральной территории.

На обратном пути мы пересекали Мон-Сени в почтовой карете. Из Ломбардии, где повсюду пахло цветами апельсина, мы поднимались все выше и выше, пока зеленеющих побегов становилось все меньше и они хирели, а воздух делался холоднее и разреженнее. На высоте от шести до семи тысяч футов мы наткнулись на снег и пересели в сани. Весь путь занял у нас одиннадцать часов — рекорд по тем временам. Подумайте об этом, вы, современные туристы, преодолевающие Мон-Сени за три часа! Но вам все же стоит позавидовать нашим карете и саням, ведь вам — о ужас! — приходится проделывать это через туннель, а не через горный перевал! Мы чувствовали себя настоящими искателями приключений, поскольку это предприятие всеобще считалось довольно рискованным. К первому марта мы вернулись в Париж, а до конца месяца мистер Джарретт и Ардити присоединились к нам с моим возобновленным контрактом с полковником Мейплсоном.

Прошло совсем немного времени, прежде чем мне потребовалось вернуться на сцену Друри-Лейн к началу полноценного лондонского сезона. Наступила весна, и Мейплсон был готов провести рекордный оперный сезон; поэтому мы попрощались с парижскими друзьями и снова устремились в Англию.

ГЛАВА XVI. КОЛЛЕГИ ПО ЦЕХУ

Дневник матушки гласит следующее:

25 марта. Выехали из Парижа в Лондон в сопровождении Ардити и мистера Джарретта. Ехали через Дувр и Кале. Очень укачало. На судне играл оркестр, чтобы внушить пассажирам мысль, будто все прекрасно и никакой морской болезни не существует. Прибыли в Лондон без десяти минут шесть.

28. Отправились на поиски дома. Комнаты слишком маленькие.

29. Поиски жилья. Грязные дома. Колоссальная разница между американским и английским бытом. Невозможно вытерпеть. Осмотрели десять. Вечер заходил полковник Чендлер. Мисс Джарретт ездила с нами.

30. Ездили снова. Видели надменную леди, заявившую, что хочет запросить баснословную цену за свой дом. Не сошлись.

1 апреля. Мы с мисс Джарретт и Лу возобновили поиски и почти отчаялись, когда Луиза обнаружила дом с вывеской «сдается». Так что мы заглянули туда без визитных карточек. Прелестно! Аккуратно и мило. Красивый большой сад, газон и т. д. Нас отвели к агенту, который им заведовал. Оказавшись на улице, мы втроем обнялись, и я завопила от радости. Она (хозяйка) оказалась первой, у кого нашелся дом «внаймы», не выкрашенный и не припудренный на дюйм в толщину.

2. Репетиция «Травиаты» к 4-му числу. Длилась три часа. Беттини, Сантли, Поли и «мисс Келлог».

3. Сценическая репетиция.

4. Первое появление мисс Келлог в «Травиате» в регулярном сезоне. Принц Уэльский заходил в конце 2-го акта и горячо поздравил ее. Также передал самые теплые поздравления от принцессы — великолепно — вызывали три раза — получила 8 букетов. Забыла пудру — послала Энни домой — слишком поздно — спешка, мазня, нервы, сбивчивое дыхание. Шампанское не удавалось откупорить достаточно быстро — суета и беготня — задержали оркестр на 5 минут — все прошло благополучно — в конце концов — состоялось блестяще. Мисс Джарретт, мистер Джарретт, Ардити, мистер Беннетт из прессы [критик газеты «Дейли телеграф»] заходили поздравить Луизу. Принц Уэльский был очень любезен — сказал, что помнит гостеприимство американцев по отношению к нему годы назад. [Луиза] Была в новом бальном платье — целиком белом с красными камелиями.

Эта несколько бессвязная летопись, набросанная моей матушкой, отрывочна, но правдива по духу. Никогда в жизни, ни до, ни после, я не нервничала так сильно, как перед нашим лондонским премьерным спектаклем в «Травиате»; нет, даже мой американский дебют не испытывал меня столь сурово. Все на свете шло наперекосяк из того, что только могло пойти наперекосяк в этот вечер. Я забыла пудру и юбку от платья, и моей горничной Энни пришлось мчаться домой на кебе, чтобы привезти их. Я порвала костюм во время первого выхода на сцену и была вынуждена играть весь акт с болтавшимся у ног шелковым шлейфом. Я вышла полузагримированной, впопыхах, нервная, задыхающаяся. Никогда я не пребывала в таком нервном состоянии. Но к моему удивлению, меня ждал огромный успех. После первого акта грянули аплодисменты, и я едва поверила своим ушам. Мне показалось крайним удивлением, что то, что я сочла столь неудовлетворительным, пришлось публике по душе. Несколько артистов, певших со мной, подходили ко мне в течение вечера сильно расстроенными.

— Вы что же, не понимаете, почему сегодня все на сцене шло так скверно? — говорили они. — Перед нами же jettatura!