«Записки революционера»

IX

Дикая паника охватила придворные круги в Петербурге. Александр III, который несмотря на свое колоссальное телосложение и силу не был очень храбрым человеком, отказался переезжать в Зимний дворец и удалился в дворец своего деда Павла I в Гатчине. Я знаю это старое здание, спланированное как крепость Вобана, окруженное рвами и защищенное сторожевыми башнями, с вершин которых тайные лестницы ведут в кабинет императора. Я видел в кабинете люки для внезапного сбрасывания врага на острые скалы в воде внизу, и потайную лестницу, ведущую в подземные тюрьмы и в подземный ход, выходящий к озеру. Все дворцы Павла I были построены по схожему плану. Тем временем вокруг Аничкова дворца, в котором жил Александр III, когда был наследником престола, была прорыта подземная галерея, снабженная автоматическими электрическими приспособлениями для защиты от подкопов революционеров.

Была создана тайная лига для защиты царя. Офицеров всех чинов заманивали в нее тройным жалованьем и принуждали заниматься добровольным шпионажем во всех слоях общества. За этим, разумеется, последовали забавные сцены. Два офицера, не зная, что оба состоят в лиге, во время поездки в поезде затевали друг с другом крамольный разговор, а затем принимались друг друга арестовывать, чтобы в последний момент обнаружить, что их старания пропали даром. Эта лига существует и поныне в более официальном виде под названием «Охрана», и время от времени пугает нынешнего царя самыми разнообразными вымышленными опасностями, дабы оправдать свое существование.

В то же время под предводительством брата царя Владимира была создана еще более тайная организация — Священная лига, чьей целью было противодействие революционерам различными способами, одним из которых являлось убийство тех эмигрантов, которые считались руководителями недавних заговоров. Я входил в их число. Великий князь яростно упрекал офицеров лиги в трусости, сожалея, что среди них не нашлось никого, кто взялся бы убить таких эмигрантов; и один офицер, бывший пажом в то время, когда я учился в пажеском корпусе, был назначен лигой для выполнения этой конкретной задачи.

Дело в том, что находившиеся за границей эмигранты не вмешивались в работу Исполнительного комитета в Петербурге. Притворяться, будто руководишь заговорами из Швейцарии, в то время как те, кто находился в Петербурге, действовали под постоянной угрозой смерти, было бы чистой бессмыслицей; и, как мы неоднократно писали со Степняком, никто из нас не принял бы сомнительную задачу составлять планы действий, не находясь на месте. Но, конечно, планам петербургской полиции было на руку утверждать, будто они бессильны защитить царя, поскольку все заговоры замышлялись за границей, а их шпионы — в чем я твердо уверен — с избытком снабжали их желаемыми донесениями.

Скобелеву, герою турецкой войны, тоже предлагали вступить в эту лигу, но он наотрез отказался. Из посмертных бумаг Лорис-Меликова, часть которых была опубликована его другом в Лондоне, следует, что, когда Александр III взошел на престол и колебался, созывать ли Собрание видных деятелей, Скобелев даже предлагал Лорис-Меликову и графу Игнатьеву («лживому паше», как его прозвали константинопольские дипломаты) арестовать Александра III и принудить его подписать конституционный манифест; после чего Игнатьев, как утверждают, донес на этот план царю и тем самым добился своего назначения премьер-министром, в каковой должности он прибегал, по совету бывшего парижского префекта полиции г-на Андриё, к различным стратагемам, чтобы парализовать революционеров.

Если бы русские либералы проявили тогда хотя бы умеренную храбрость и некоторую способность к организованным действиям, Национальное собрание было бы созвано. Из тех же посмертных бумаг Лорис-Меликова следует, что Александр III некоторое время был готов созвать Национальное собрание. Он уже принял такое решение и объявил о нем своему брату. Старый Вильгельм I поддерживал его в этом намерении. Лишь когда он увидел, что либералы ничего не предпринимают, в то время как партия Каткова усердно работает в противоположном направлении — причем г-н Андриё советовал ему раздавить нигилистов и указывал, как именно это следует сделать (письмо бывшего префекта на этот счет было опубликовано в упомянутых бумаге), — Александр III окончательно решил заявить, что останется самодержцем Империи.

Через несколько месяцев после смерти Александра II я был выслан из Швейцарии по постановлению союзного совета. Я не затаил обиды на это. Преследуемый монархическими державами из-за убежища, которое Швейцария предоставляла эмигрантам, и загнанный в угол угрозами официальной российской прессы устроить массовую депортацию всех швейцарских гувернанток и горничных, коих в России множество, правители Швейцарии, изгнав меня, доставили некоторое удовлетворение российской полиции. Но я весьма сожалею ради самой Швейцарии, что этот шаг был предпринят. Это было одобрение теории о «заговорах, замышляемых в Швейцарии», и признание слабости, которой другие державы воспользовались немедленно. Два года спустя, когда Жюль Ферри предложил Италии и Германии раздел Швейцарии, его аргументом должно было стать то, что само швейцарское правительство признало Швейцарию «рассадником международных заговоров». Эта первая уступка привела к еще более высокомерным требованиям и, безусловно, поставила Швейцарию в гораздо менее независимое положение, чем то, которое она могла бы занимать в противном случае.

Указ о высылке был вручен мне сразу после моего возвращения из Лондона, где я в июле 1881 года присутствовал на анархистском конгрессе. После того конгресса я провел несколько недель в Англии, написав для газеты «Newcastle Chronicle» первые статьи о положении дел в России с нашей точки зрения. Английская пресса в то время была эхом мнений госпожи Новиковой — то есть Каткова и российской государственной полиции, — и я был бесконечно рад, когда мистер Джозеф Кауэн согласился предоставить мне гостеприимство своей газеты для изложения нашей точки зрения.

Я только что воссоединился с женой в высоких горах, где она останавливалась недалеко от жилища Элизе Реклю, когда меня попросили покинуть Швейцарию. Мы отправили наш нехитрый багаж на ближайшую железнодорожную станцию и пешком направились в Эгль, в последний раз наслаждаясь видом столь любимых нами гор. Мы пересекли холмы короткими путями и посмеялись, когда обнаружили, что срезанные дороги ведут к долгим петлям; а когда мы достигли подножья долины, то зашагали по пыльной дороге. Комичный эпизод, который неизменно случается в подобных обстоятельствах, был обеспечен одной англичанкой. Богато одетая дама, полулежащая рядом с джентльменом в наемном экипаже, проезжая мимо, бросила несколько брошюр двум бедно одетым бродягам. Я поднял брошюры из пыли. Она, очевидно, была из тех дам, которые считают себя христианами и почитают своим долгом распространять религиозные трактаты среди «развращенных иностранцев». Полагая, что мы непременно нагоним даму на железнодорожной станции, я написал на одном из памфлетов известный стих, касающийся богатых и Царства Божьего, а также сходные по смыслу цитаты о фарисеях как злейших врагах христианства. Когда мы прибыли в Эгль, дама подкреплялась в своем экипаже. Она, очевидно, предпочитала продолжать путешествие в этом экипаже по прекрасной долине, нежели быть запертой в духоте железнодорожного поезда. Я вежливо вернул ей памфлеты, сказав, что добавил в них нечто, что она может счесть полезным для собственного поучения. Дама не знала, наброситься ли на меня или принять этот урок с христианским терпением. Ее глаза быстро сменяли друг друга, выражая оба побуждения.

Моя жена собиралась сдавать экзамены на степень бакалавра естественных наук в Женевенском университете, и поэтому мы поселились в крошечном французском городке Тонон, расположенном на савойском берегу Женевского озера, и прожили там пару месяцев.

Что касается смертного приговора Священной лиги, то мне пришло предупреждение из самых высоких кругов России. Мне стало известно даже имя дамы, которую прислали из Петербурга в Женевьеву в качестве главного центра этого заговора. Поэтому я просто сообщил об этом факте женевскому корреспонденту газеты «Times», попросив его опубликовать информацию, если что-нибудь случится, и поместил соответствующую заметку в «Le Révolté». После этого я больше о том не беспокоился. Моя жена отнеслась к этому не столь легкомысленно, а добрая крестьянка мадам Сансо, которая предоставляла нам стол и ночлег в Тононе и узнала о заговоре иным путем (через свою сестру, служившую няней в семье русского агента), окружила меня трогательной заботой. Ее коттедж находился за городом, и всякий раз, когда я отправлялся в город по вечерам — порой для того, чтобы встретить жену на вокзале, — она неизменно находила повод отправить со мной своего мужа с фонарем. «Погодите всего мгновение, месье Кропоткин, — говаривала она, — мой муж идет в ту сторону за покупками, а вы же знаете, он всегда носит с собой фонарь!» Либо же она отправляла своего брата следовать за мной на расстоянии так, чтобы я этого не замечал.

X

В октябре или ноябре 1881 года, как только жена сдала экзамены, мы переехали из Тонона в Лондон, где прожили почти двенадцать месяцев. Прошло всего несколько лет с той поры, и тем не менее я могу сказать, что интеллектуальная жизнь Лондона и всей Англии была тогда совсем иной, чем она стала чуть позже. Всем известно, что в сороковые годы Англия стояла едва ли не во главе социалистического движения в Европе; но в последовавшие годы реакции это великое движение, глубоко затронувшее рабочие классы и в котором уже было сказано все то, что ныне выдвигается в качестве научного или анархистского социализма, остановилось. О нем забыли как в Англии, так и на континенте, и то, что французские писатели называют «третьим пробуждением пролетариев», в Британии еще не началось. Труды сельскохозяйственной комиссии 1871 года, пропаганда среди сельскохозяйственных рабочих и предшествовавшие усилия христианских социалистов, безусловно, сделали что-то для подготовки почвы; но всплеск социалистических настроений в Англии, последовавший за публикацией книги Генри Джорджа «Прогресс и бедность», еще не произошел.

Год, который я тогда провел в Лондоне, был годом истинной ссылки. Для человека, разделявшего передовые социалистические взгляды, там не было атмосферы, которой можно было бы дышать. Не было никаких признаков того оживленного социалистического движения, которое я нашел столь развитым по своему возвращении в 1886 году. О Бернсе, Чемпионе, Харди и других рабочих лидерах еще не было слышно; фабианцы не существовали; Моррис еще не объявил себя социалистом, а тред-юнионы, ограниченные в Лондоне лишь несколькими привилегированными профессиями, враждебно относились к социализму. Единственными активными и открытыми представителями социалистического движения были мистер и миссис Хайндман с очень небольшим числом сгруппировавшихся вокруг них рабочих. Осенью 1881 года они провели небольшой конгресс, и мы шутя говорили — хотя это было близко к истине, — что миссис Хайндман приняла весь этот конгресс у себя дома. Более того, более или менее социалистическое радикальное движение, несомненно происходившее в умах людей, не заявляло о себе откровенно и открыто. Значительное число образованных мужчин и женщин, появившихся в общественной жизни четыре года спустя и, не связывая себя социализмом, принявших участие в различных движениях, связанных с благополучием или просвещением масс, и создавших ныне почти в каждом городе Англии и Шотландии совершенно новую атмосферу реформ и новое общество реформаторов, тогда еще никак себя не проявляли. Разумеется, они существовали; они думали и говорили; все предпосылки для широкого движения наличествовали; но, не находя тех центров притяжения, которыми впоследствии стали социалистические группы, они затерялись в толпе, не знали друг друга или оставались в неведении относительно самих себя.

Чайковский тогда находился в Лондоне, и, как в прошлые годы, мы начали социалистическую пропаганду среди рабочих. Поддерживаемые несколькими английскими рабочими, с которыми мы познакомились на конгрессе 1881 года или которых преследования против Джона Моста привлекли к социалистам, мы ходили в радикальные клубы, рассказывая о русских делах, о хождении нашей молодежи в народ и о социализме вообще. У нас были смехотворно малочисленные аудитории, редко насчитывавшие более дюжины человек. Время от времени какой-нибудь седобородый чартист поднимался среди слушателей и говорил нам, что все, о чем мы толкуем, уже было сказано сорок лет назад и приветствовалось тогда с энтузиазмом толпами рабочих, но что теперь все умерло и никакой надежды на возрождение не осталось.

Мистер Хайндман только что опубликовал свое превосходное изложение марксистского социализма под заглавием «Англия для всех»; и я помню, как однажды летом 1882 года настойчиво советовал ему основать социалистическую газету. Я рассказывал ему, с какими малыми средствами мы начинали издавать «Le Révolté», и предрекал определенный успех, если он предпримет такую попытку. Но общая перспектива была столь бесперспективной, что даже он считал это начинание обреченным на провал, если у него не будет средств на покрытие всех расходов. Возможно, он был прав; но когда менее чем три года спустя он основал «Justice», она нашла горячую поддержку среди рабочих, и к началу 1886 года существовало уже три социалистических издания, а Социал-демократическая федерация превратилась в влиятельную организацию.

Летом 1882 года я выступал на ломаном английском языке перед шахтерами Дарема на их ежегодном собрании; я читал лекции в Ньюкасле, Глазго и Эдинбурге о русском движении и был встречен с энтузиазмом: после собрания толпа рабочих громко приветствовала нигилистов на улице. Но мы с женой чувствовали себя в Лондоне настолько одинокими, а наши попытки пробудить социалистическое движение в Англии казались столь безнадежными, что осенью 1882 года мы решили снова переехать во Францию. Мы были уверены, что во Франции меня вскоре арестуют; но мы часто повторяли друг другу: «Лучше французская тюрьма, чем эта могила».

Те, кто склонен рассуждать о медлительности эволюции, должны изучить развитие социализма в Англии. Эволюция медленна; но темпы ее неравномерны. В ней бывают периоды затишья и периоды внезапного прогресса.

XI

Мы снова поселились в Тононе, сняв жилье у нашей прежней хозяйки, мадам Сансо. К нам присоединился брат моей жены, который умирал от чахотки и приехал в Швейцарию.

Никогда я не видел столько русских шпионов, как за те два месяца, что оставался в Тононе. Во-первых, как только мы сняли жилье, в другую часть дома вселился подозрительный тип, выдававший себя за англичанина. Толпы, буквально толпы русских шпионов осаждали дом, пытаясь проникнуть внутрь под любыми предлогами или просто прогуливаясь парами, тройками и четверками перед нашими окнами. Могу себе представить, какие чудесные донесения они стряпали. Шпион обязан докладывать. Если бы он просто заявил, что целую неделю простоял на улице, не заметив ничего загадочного, его бы быстро перевели на полупансион или уволили.

Тогда была золотая пора российской тайной полиции. Политика Игнатьева принесла плоды. Существовало два или три конкурирующих друг с другом полицейских ведомства, каждое из которых имело в своем распоряжении неограниченные денежные средства и вело самые дерзкие интриги. Полковник Судейкин, например, начальник одного из отделений, сговариваясь с неким Дегаевым, который в конце концов его и убил, выдал агентов Игнатьева революционерам и предложил террористам все возможности для убийства министра внутренних дел графа Толстого и великого князя Владимира; добавляя, что после этого он сам будет назначен министром внутренних дел с диктаторскими полномочиями, а царь окажется полностью в его руках. Подобная деятельность русской полиции завершилась впоследствии похищением князя Баттенбергского из Болгарии.

Французская полиция также была настороже. Вопрос «Что он делает в Тононе?» не давал им покоя. Я продолжал редактировать «Le Révolté» и писал статьи для «Британской энциклопедии» и «Newcastle Chronicle». Но какие донесения можно было составить на этом основании? Однажды местный жандарм нанес визит моей хозяйке. С улицы он услышал стук какого-то механизма и пожелал доложить, что у меня в доме устроена тайная типография. Поэтому он зашел в мое отсутствие и попросил хозяйку показать ему печатный станок. Она ответила, что никакого станка нет, и предположила, что жандарм мог расслышать шум ее швейной машины. Однако его не убедило столь прозаичное объяснение, и он заставил хозяйку запустить машину, в то время как сам прислушивался внутри дома и снаружи, чтобы убедиться, что услышанный им стук был именно тем самым.

— Что он делает целыми днями? — спросил он хозяйку.

— Он пишет.

— Он не может писать целыми днями.

— В полдень он пилит дрова в саду, а каждый день после полудня, с четырех до пяти, совершает прогулки. (Дело было в ноябре).

— Ах, вот оно что! Когда начинает смеркаться? (A la tombée de la nuit?) И он записал в блокнот: «Никогда не выходит иначе как в сумерки».

Я не мог хорошо объяснить в то время столь пристальное внимание русских шпионов; но оно должно было иметь какую-то связь со следующим. Когда Игнатьев был назначен премьер-министром, он по совету бывшего парижского префекта Андриё изобрел новый план. Он заслал в Швейцарию рой своих агентов, и один из них предпринял издание газеты, которая слегка ратовала за расширение провинциального самоуправления в России, но чьей главной целью было бороться с революционерами и сплотить вокруг своего знамени тех эмигрантов, которые не сочувствовали терроризму. Это, безусловно, было средством посеять раскол. Затем, когда почти все члены Исполнительного комитета были арестованы в России, а двое из них нашли убежище в Париже, Игнатьев отправил в Париж агента с предложением перемирия. Он обещал, что из-за заговоров времен правления Александра II больше не будет никаких казней, даже если избежавшие ареста попадут в руки правительства; что Чернышевский будет освобожден из Сибири; и что будет назначена комиссия для пересмотра дел всех сосланных в Сибирь без суда. С другой стороны, он просил Исполнительный комитет пообещать не совершать покушений на жизнь царя до окончания его коронации. Возможно, упоминались и реформы в пользу крестьян, которые намеревался провести Александр III. Соглашение было заключено в Париже и соблюдалось обеими сторонами. Террористы приостановили боевые действия. Никто не был казнен за соучастие в прежних заговорах; те же, кто был арестован позже по этому обвинению, были заточены в российскую Бастилию в Шлиссельбурге, где о них ничего не было слышно в течение пятнадцати лет и где большинство из них находится до сих пор. Чернышевский был возвращен из Сибири и приговорен к проживанию в Астрахани, где был отрезан от всяких связей с интеллектуальным миром России и вскоре умер. Комиссия проехала по Сибири, освободив некоторых ссыльных и определив сроки ссылки для остальных. Мой брат Александр получил от нее дополнительные пять лет.

Когда я находился в Лондоне в 1882 году, мне также однажды передали, что человек, выдававший себя за подлинного агента русского правительства и способный это доказать, желает вступить со мной в переговоры. «Передайте ему, что если он явится ко мне в дом, я сброшу его с лестницы», — таков был мой ответ. Следствием этого, полагаю, стало то, что, хотя Игнатьев считал царя огражденным от покушений Исполнительного комитета, он опасался, как бы анархисты не предприняли какую-нибудь попытку, а потому хотел убрать меня с дороги.

XII

В течение 1881 и 1882 годов анархистское движение получило значительное развитие во Франции. Широко бытовало мнение, будто французский склад ума враждебен коммунизму, и в рамках Международного товарищества рабочих вместо него проповедовался «коллективизм». Коллективизм означал тогда совместное владение орудиями производства, причем каждая отдельная группа должна была решать для себя, следует ли вести потребление продуктов на индивидуалистических или коммунистических началах. На самом деле французский склад ума был враждебен лишь монашескому коммунизму, фаланстеру старых школ. Когда Юрская федерация на своем конгрессе 1880 года смело объявила себя анархистско-коммунистической — то есть сторонницей свободного коммунизма, — анархизм завоевал широкие симпатии во Франции. Наша газета начала распространяться в этой стране, с французскими рабочими велась оживленная переписка, и в Париже, а также в некоторых провинциях, особенно в Лионском регионе, быстро развилось значительное анархистское движение. Когда в 1881 году я пересекал Францию по пути из Тонона в Лондон, я побывал в Лионе, Сент-Этьене и Веэнне, читая там лекции, и обнаружил в этих городах значительное число рабочих, готовых принять наши идеи.

К концу 1882 года в Лионском регионе разразился страшный кризис. Шелкоткацкая промышленность была парализована, и нужда среди ткачей была столь велика, что толпы детей каждое утро стояли у казарменных ворот, где солдаты раздавали то, что могли уделить от своего хлеба и супа. С этого началась популярность генерала Буланже, который разрешил подобную раздачу продовольствия. Шахтеры этого региона также находились в крайне шатком положении.

Я знал, что брожение велико, но за одиннадцать месяцев пребывания в Лондоне потерял тесную связь с французским движением. Через несколько недель после возвращения в Тонон я узнал из газет, что шахтеры Монсо-ле-Мин, возмущенные придирками ультракатолических владельцев шахт, начали своего рода движение: они проводили тайные собрания, поговаривали о всеобщей забастовке; каменные кресты, воздвигнутые на всех дорогах вокруг шахт, были сброшены или подорваны динамитными патронами, которые широко используются шахтерами при подземных работах и часто остаются у них на руках. Лионская агитация также приобрела более насильственный характер. Анархисты, которых в городе было довольно много, не позволяли проводить ни одно собрание оппортунистических политиков без того, чтобы не добиться слова для себя, — в крайнем случае штурмуя трибуну. Они выдвигали резолюции о том, что шахты и все необходимое для производства, а также жилые дома должны принадлежать нации; и эти резолюции принимались с восторгом, к ужасу буржуазии.

Среди рабочих росло ежедневное озлобление против оппортунистических муниципальных советников и политических лидеров, а также против прессы, которая легкомысленно относилась к острейшему кризису и ничего не предпринимала для облегчения повсеместной нищеты. Как водится в такие времена, ярость беднейших слоев обратилась прежде всего против мест развлечений и разврата, которые становятся лишь тем заметнее в периоды отчаяния и нужды, поскольку олицетворяют для рабочего эгоизм и распущенность имущих классов. Особо ненавидимым рабочими местом было подземное кафе в театре Белькур, которое работало всю ночь и где ранним утром можно было видеть газетчиков и политиков, пирующих и пьющих в компании веселых женщин. Не проходило ни одного собрания, чтобы в адрес этого кафе не прозвучало какого-нибудь угрожающего намека, и одной ночью чья-то неизвестная рука взорвала в нем динамитный патрон. Рабочий-социалист, оказавшийся там случайно, бросился затушить зажженный бикфордов шнур патрона и погиб, в то время как несколько пирующих политиков получили легкие ранения. На следующий день динамитный патрон взорвали у дверей призывного пункта, и ходили слухи, что анархисты намереваются взорвать огромную статую Богоматери, стоящую на одном из лионских холмов. Нужно пожить в Лионе или его окрестностях, чтобы осознать, до какой степени население и школы все еще находятся в руках католического духовенства, и понять ту ненависть, которую мужская часть населения испытывает к духовенству.

Имущие классы Лиона охватила паника. Около шестидесяти анархистов — все они были рабочими, за исключением одного буржуа Эмиля Готье, находившегося в регионе с лекционной поездкой, — арестовали. Лионские газеты в то же время принялись подстрекать правительство к моему аресту, представляя меня главарем агитации, прибывшим из Англии для руководства движением. Русские шпионы вновь начали демонстративно разгуливать в заметных количествах по нашему маленькому городку. Почти каждый день я получал письма, очевидно написанные агентами международного сыска, в которых упоминался какой-то динамитный заговор или таинственно сообщалось, что на мое имя отправлены партии динамита. Я собрал целую коллекцию таких писем, надписывая на каждом «Police Internationale», и полиция забрала их при обыске в моем доме. Однако они не осмелились предъявить эти письма в суде и никогда не вернули их мне. В декабре в доме, где я останавливался, был произведен обыск на русский манер, а моя жена, направлявшаяся в Женеву, была арестована на вокзале в Тононе, и у нее также провели обыск. Но, разумеется, ничего компрометирующего ни на меня, ни на кого-либо еще обнаружено не было.

Прошло десять дней, в течение которых я мог совершенно свободно уехать, если бы того пожелал. Я получил несколько писем с советами скрыться — одно из них от неизвестного русского друга, быть может, члена дипломатического корпуса, который, судя по всему, знал меня и писал, что я должен немедленно уехать, иначе стану первой жертвой договора о выдаче преступников, который готовились заключить Франция и Россия. Я остался на месте; и когда газета «Times» поместила телеграмму о том, что я исчез из Тонона, я написал в редакцию письмо, указав свой адрес и заявив, что раз арестовано столько моих друзей, я не намерен уезжать.

В ночь на 21 декабря мой шурин скончался у меня на руках. Мы знали, что его болезнь неизлечима, но видеть, как на твоих глазах угасает молодая жизнь после мужественной борьбы с và185;смертью — это ужасно. Мы оба были совершенно сломлены. Спустя три или четыре часа, когда забрезжило тусклое зимнее утро, в дом пришли жандармы, чтобы арестовать меня. Видя, в каком состоянии находится моя жена, я просил разрешить мне остаться с ней до окончания похорон, давая честное слово явиться к тюремным дверям в назначенный час; но в этом мне отказали, и в ту же ночь меня увезли в Лион. Уведомленный телеграфом, немедленно приехал Элизе Реклю, окруживший мою жену всей деликатностью своего великого сердца; приехали друзья из Женевы; и хотя похороны были абсолютно светскими, что было внове для этого маленького городка, половина населения присутствовала при погребении, чтобы показать моей жене: сердца бедняков и простых савойских крестьян были с нами, а не с их правителями. Когда шел мой суд, крестьяне следовали за ним с сочувствием и каждый день приходили из горных деревень в город за газетами.

Другим случаем, тронувшим меня до глубины души, стал приезд в Лион английского друга. Он прибыл от имени человека, весьма известного и уважаемого в британских политических кругах, в чьей семье я провел много счастливых часов в Лондоне в 1882 году. Он привез с собой значительную сумму денег для внесения залога за мое освобождение и одновременно передал мне послание моего лондонского друга о том, что мне не следует ни капли беспокоиться о залоге, но необходимо немедленно покинуть Францию. Каким-то загадочным образом ему удалось повидаться со мной свободно — не в двухрешетчатой железной клетке, в которой мне разрешались свидания с женой, — и он был потрясен моим отказом принять предложенную им помощь точно так же, как я был тронут этим знаком дружбы со стороны человека, которого вместе с его удивительно прекрасной женой я уже успел столь высоко оценить.

Французское правительство желало провести один из тех крупных процессов, которые производят впечатление на обывателей, однако привлекать арестованных анархистов к суду за взрывы не представлялось никакой возможности. Для этого потребовалось бы предать нас суду присяжных, которые по всей вероятности нас оправдали бы. Вследствие этого правительство избрало макиавеллиевский путь преследования нас за принадлежность к Международному товариществу рабочих. Во Франции существует закон, принятый сразу после падения Коммуны, в силу которого людей можно предать суду исправительной полиции за принадлежность к этой ассоциации. Максимальное наказание по нему составляет пять лет тюремного заключения; а суд исправительной полиции всегда неизменно выносит те приговоры, которых требует правительство.

Суд начался в Лионе в первые дни января 1883 года и продолжался около двух недель. Обвинение было нелепым, поскольку всем было известно, что никто из лионских рабочих никогда не вступал в Интернационал, и оно полностью развалилось, о чем можно судить по следующему эпизоду. Единственным свидетелем обвинения выступал начальник лионской тайной полиции, пожилой человек, к которому в суде относились с величайшим уважением. Его отчет, должен признать, был вполне точен в отношении фактов. Анархисты, говорил он, завладели умами населения, они сделали невозможными собрания оппортунистов, потому что выступали на каждом таком собрании, проповедуя коммунизм и анархизм и увлекая за собой аудиторию. Видя, что до сих пор он был справедлив в своих показаниях, я рискнул задать ему вопрос: «Доводилось ли вам когда-нибудь слышать в Лионе о Международном товариществе рабочих?»

— Никогда, — угрюмо ответил он.

— Когда я вернулся с лондонского конгресса 1881 года и сделал все от меня зависящее, чтобы воссоздать Интернационал во Франции, преуспел ли я?

— Нет. Они нашли его недостаточно революционным.

— Благодарю вас, — сказал я и, повернувшись к прокурору, добавил: — Вот вам и все обвинение, разрушенное вашим собственным свидетелем!

Тем не менее нас всех осудили за принадлежность к Интернационалу. Четверо из нас получили максимальное наказание: пять лет тюрьмы и сто фунтов стерлингов штрафа; остальные получили от четырех до одного года. По сути, наши обвинители никогда и не пытались доказать что-либо в отношении Интернационала. О нем совершенно забыли. Нас просто просили говорить об анархизме, и мы говорили. О взрывах не было сказано ни слова; а когда один или два лионских товарища пожелали прояснить этот момент, им прямо заявили, что судят их не за это, а за принадлежность к Интернационалу, к которому принадлежал я один.

В подобных процессах неизменно случаются комичные эпизоды, и на этот раз поводом к нему послужило одно мое письмо. Для построения всего обвинения не было ровным счётом никаких оснований. У французских анархистов были проведены десятки обысков, но обнаружили лишь два моих письма. Обвинение постаралось выжать из них максимум. Одно было адресовано французскому рабочему, который чувствовал себя унылым и падшим духом. В письме я рассуждал с ним о великих временах, в которые мы живем, о грядущих грандиозных переменах, о зарождении и распространении новых идей и тому подобном. Письмо было коротким, и прокурор не смог извлечь из него большой выгоды. Что касается второго письма, то оно насчитывало двенадцать страниц. Я написал его другому французскому другу, молодому сапожнику. Он зарабатывал на жизнь изготовлением обуви в собственной комнате для одного магазина. С левой стороны у него стояла небольшая железная печка, на которой он сам готовил себе ежедневную еду, а справа — маленький табурет, на котором он писал длинные письма товарищам, не вставая с низкой сапожной скамьи. Изготовив ровно столько пар обуви, сколько требовалось для покрытия расходов на его чрезвычайно скромное существование и для отправки нескольких франков старой матери в деревню, он проводил долгие часы за написанием писем, в которых с удивительным здравым смыслом и умом развивал теоретические принципы анархизма. Сейчас он писатель, хорошо известный во Франции и повсеместно уважаемый за честность своего характера. К несчастью, в ту пору он мог исписать восемь или двенадцать страниц почтовой бумаги, не поставив ни единой точки или даже запятой. Однажды я уселся за стол и написал ему пространное послание, в котором объяснял, как наши мысли подразделяются на группы предложений, которые должны выделяться точками; на отдельные предложения, которые должны разделяться запятыми; и, наконец, на придаточные, которые заслуживают милости быть отмеченными хотя бы запятыми. Я объяснял ему, насколько улучшатся его сочинения, если он предпримет эту простую предосторожность.

Это письмо было зачитано прокурором перед судом и вызвало у него самые патетические комментарии: «Вы слышали, господа, это письмо, — продолжал он, обращаясь к суду. — Вы вслушались в него. На первый взгляд в нем нет ничего особенного. Он дает урок грамматики рабочему... Но...» — и тут его голос задрожал от глубокого волнения, — «но оно было написано вовсе не для того, чтобы помочь бедному рабочему в учебе, которую тот, по причине, вероятно, своей лени, не смог получить в школе. Оно было написано не для того, чтобы помочь ему честно зарабатывать на жизнь... Нет, господа, — оно было написано для того, чтобы внушить ему ненависть к нашим великим и прекрасным институтам, чтобы лишь тем вернее влить в него яд анархизма, чтобы сделать из него еще более страшного врага общества... Будь проклят тот день, когда Кропоткин ступил на землю Франции!» — воскликнул он с поразительным пафосом.

Мы не могли удержаться от мальчишеского смеха все то время, пока он произносил эту речь; судьи таращились на него так, словно хотели сказать, что он переигрывает свою роль, но он, казалось, ничего не замечал и, увлекаемый собственным красноречием, продолжал говорить со все более театральными жестами и интонациями. Он действительно изо всех сил старался заслужить награду от русского правительства.

Вскоре после вынесения приговора председательствующий судья был повышен до магистрата суда присяжных. Что же касается прокурора и другого судьи — в это трудно поверить, — российское правительство пожаловало им русский орден Святой Анны, и республика разрешила им его принять! Знаменитый русско-французский союз берет свое начало именно с Лионского процесса.

Этот продолжавшийся две недели процесс, в ходе которого блестящие анархистские речи, освещавшиеся всеми газетами, произносили такие первоклассные ораторы, как рабочий Бернар и Эмиль Готье, и во время которого все подсудимые держались чрезвычайно твердо, непрерывно проповедуя наши доктрины, оказал мощное влияние на распространение анархистских идей во Франции и несомненно в известной степени способствовал возрождению социализма в других странах. Что касается приговора, то он настолько мало оправдывался ходом судебного разбирательства, что французская пресса — за исключением изданий, преданных правительству — открыто порицала судей. Даже умеренный «Journal des Economistes» осудил приговор, который «ничто в ходе судебного разбирательства не позволяло предвидеть». Схватка между обвинителями и нами была выиграна нами в общественном мнении. Немедленно в Палату депутатов был внесен законопроект об амнистии, набравший около ста голосов в свою поддержку. Он выносился на рассмотрение регулярно каждый год, с каждым разом завоевывая все больше сторонников, пока мы не были освобождены.

XIII

Суд завершился, но я оставался в лионской тюрьме еще пару месяцев. Большинство моих товарищей подали апелляции на решения суда исправительной полиции, и нам приходилось ждать их результатов. Вместе с еще четырьмя товарищами я отказался принимать какое-либо участие в этой апелляции в высшую инстанцию и продолжал работать в своей пистоли. Мой большой друг Мартен, портной из Вьенна, занял соседнюю с моей пистолью камеру, и поскольку мы уже были осуждены, нам разрешили совершать прогулки вместе; а когда нам нужно было сказать друг другу что-то вне прогулок, мы перестукивались через стену, точь-в-точь как в России.

Уже во время пребывания в Лионе я начал осознавать ужасающее деморализующее влияние тюрем на заключенных, что привело меня впоследствии к безусловному осуждению всего этого института.

Лионская тюрьма представляет собой «современную» тюрьму, построенную в виде звезды, по коридорной системе. Пространства между лучами этого звездчатого здания заняты небольшими двориками, вымощенными асфальтом, и, если позволяет погода, заключенных выводят в эти дворы для работы на свежем воздухе. В основном они разбивают пустые шелковые коконы, чтобы получить шелковые очёсы. В определенные часы в эти дворы выводят и стайки детей. Худые, выхолощенные, недокормленные — тени детей — я часто наблюдал за ними из своего окна. Анемия была отчетливо написана на всех детских лицах и проявлялась в их тощих, дрожащих телах; и не только в спальнях, но и во дворах, при ярком солнечном свете, они сами усугубляли свою анемию. Что станет с этими детьми после того, как они пройдут через эту школу и выйдут с подорванным здоровьем, уничтоженной волей, ослабленной энергией? Анемия с ее ослабленной энергией и нежеланием работать, ослабленной волей, притупленным интеллектом и извращенным воображением повинна в преступлениях в бесконечно большей степени, чем полнокровие, и именно этот враг рода человеческого взращивается в тюрьме. А те уроки, которые дети получают в подобной обстановке! Простое изоляционное заключение, даже если бы оно проводилось со всей строгостью — а это невозможно, — мало помогло бы; вся атмосфера любой тюрьмы есть атмосфера прославления того рода махинаций с «ловкими штучками», которые составляют самую суть воровства, мошенничества и всяких подобных антиобщественных деяний. Целые поколения будущих преступников взращиваются в этих рассадниках, которые поддерживает государство и терпит общество лишь потому, что оно не желает слышать о собственных болезнях и вскрывать их. «Заточён в детстве — тюремная птица на всю жизнь», — услышал я впоследствии от всех, кто интересовался уголовными делами. И когда я видел этих детей и осознавал, что ждет их в будущем, я не мог не задавать себе постоянно вопрос: «Кто из них худший преступник — этот ребенок или судья, который ежегодно обрекает сотни детей на такую участь?» Я охотно признаю, что преступление этих судей неосознанно. Но разве все «преступления», за которые людей отправляют в тюрьму, столь же осознанны, как принято считать?

Был еще один момент, который я отчетливо осознал с самых первых недель своего заключения, но который непостижимым образом ускользает от внимания как судей, так и авторов трудов по уголовному праву, а именно: тюремное заключение в огромном числе случаев является наказанием, которое бьет по совершенно невинным людям куда сильнее, чем по самим осужденным заключенным.

Почти у каждого из моих товарищей, представлявших собой вполне типичную среднюю выборку из рабочей среды, были либо жена и дети на иждивении, либо сестра или пожилая мать, чье существование зависело от его заработка. Теперь же, оставшись без поддержки, эти женщины изо всех сил старались найти работу, и некоторым это удавалось, но ни одна из них не преуспела в том, чтобы регулярно зарабатывать хотя бы пятнадцать пенсов в день. Девять франков (менее восьми шиллингов), а часто и шесть шиллингов в неделю — вот всё, что они могли заработать на содержание себя и детей. А это очевидно означало недоедание, всяческие лишения и ухудшение здоровья жены и детей: ослабленный интеллект, ослабленную энергию и волю. Таким образом я понял, что происходящее в наших судах является на самом деле осуждением совершенно невинных людей на всевозможные лишения, в большинстве случаев даже более тяжкие, чем те, которым подвергается сам осужденный. Согласно фикции, закон наказывает человека, подвергая его целому ряду физических и унизительных лишений. Но человек таково создание, что к каким бы лишениям его ни приговаривали, он постепенно к ним привыкает. Поскольку он не может их изменить, он принимает их, а по прошествии определенного времени смиряется с ними, точно так же как смиряется с хронической болезнью, и теряет к ним чувствительность. Но что во время его заключения происходит с его женой и детьми, то есть с теми невинными людьми, которые зависят от него материально? Их наказывают куда более жестоко, чем его самого. И в наших рутинных привычках мысли никто никогда не задумывается о той колоссальной несправедливости, которая тем самым совершается. Я осознал это лишь на собственном опыте.

В середине марта 1883 года двадцать два человека из нас, приговоренных к тюремному заключению на срок свыше одного года, были в строжайшем секрете перевезены в центральную тюрьму Клерво. Прежде это было аббатство святого Бернара, из которого Великая революция сделала приют для бедных. Впоследствии оно превратилось в исправительно-тюремное заведение, носившее среди заключенных и самого тюремного начальства вполне заслуженное прозвище «дома заключения и развращения».

Пока нас держали в Лионе, с нами обращались так же, как во Франции обращаются с подследственными заключенными: то есть у нас была собственная одежда, мы могли получать еду из ресторана, а за несколько франков в месяц можно было нанять камеру побольше — пистоль. Я воспользовался этим, чтобы упорно трудиться над статьями для «Британской энциклопедии» и журнала «Nineteenth Century». Теперь же вопрос о том, каков будет наш режим в Клерво, оставался открытым. Впрочем, во Франции принято считать, что для политических заключенных сама потеря свободы и вынужденное бездействие настолько тяжелы, что нет никакой необходимости налагать дополнительные тяготы. Вследствие этого нам объявили, что мы останемся на режиме предварительного заключения. У нас будут отдельные помещения, мы сохраним собственную одежду, будем освобождены от обязательного труда и получим разрешение курить. «Те из вас, — сказал директор, — кто пожелает заработать что-либо ручным трудом, смогут делать это, изготавливая корсеты или вырезая мелкие вещи из перламутра. Эта работа оплачивается плохо; однако вас нельзя задействовать в тюремных мастерских по изготовлению железных кроватей, рам для картин и тому подобного, поскольку это потребовало бы вашего совместного размещения с уголовными преступниками». Как и прочим заключенным, нам разрешалось покупать в тюремной лавке дополнительное питание и пинту кларета ежедневно; всё это продавалось по очень низкой цене и отличалось хорошим качеством.

Первое впечатление, которое произвело на меня Клерво, было самым благоприятным. Нас заперли, и мы весь день напролет, с двух-трех часов ночи, путешествовали в тех крошечных шкафчиках, на которые обычно разделены купе в вагонах коридорного типа. По прибытии в центральную тюрьму нас временно поместили в карцерные или штрафные помещения и ввели в обычные, но чрезвычайно чистые камеры. Несмотря на поздний час, нам подали горячую пищу — простую, но превосходного качества, — а также предложили полпинты отменного местного вина (vin du pays), которое продавалось заключенным тюремной лавкой по чрезвычайно низкой цене в 24 сантима (менее 2½ пенсов) за кварту. Начальник тюрьмы и надзиратели были с нами чрезвычайно вежливы.

На следующий день директор тюрьмы отвел меня осмотреть помещения, которые он намеревался нам выделить, и когда я заметил, что они вполне ничего, но только немного маловаты для такого количества людей — нас было двадцать два человека, — и что скученность может привести к болезням, он предоставил нам другой набор комнат в здании, в былые времена бывшем домом настоятеля аббатства, а ныне служившем больницей. Наши окна выходили на небольшой садик, за которым открывались прекрасные виды на окрестности. В другой комнате на той же лестничной площадке содержался старый Бланки в течение последних трех или четырех лет перед освобождением. До этого он был заключен в одиночном корпусе.

Помимо трех просторных комнат, предоставленных нам, для Готье и меня была выделена одна комната поменьше, чтобы мы могли продолжать нашу литературную работу. Эту последнюю милость мы, вероятно, заслужили благодаря вмешательству значительного числа английских ученых, которые сразу после моего осуждения обратились к Президенту с петицией о моем освобождении. Под ней подписались многие авторы «Британской энциклопедии», а также Герберт Спенсер и Суинберн, в то время как Виктор Гюго добавил к своей подписи несколько теплых слов. В целом общественное мнение во Франции отнеслось к нашему осуждению крайне неблагоприятно; и когда моя жена упомянула в Париже, что мне требуются книги, Академия наук предложила в ее распоряжение свою библиотеку, а Эрнест Ренан в прелестном письме предложил ей воспользоваться его личной библиотекой.

У нас был небольшой сад, где мы могли играть в кегли или в jeu de boules. Кроме того, нам удавалось возделывать узкую грядку, тянувшуюся вдоль стены, и на площади примерно в восемьдесят квадратных ярдов мы выращивали почти невероятное количество салата-латука и редиса, а также немного цветов. Излишне говорить, что мы сразу же организовали занятия, и за те три года, что мы оставались в Клерво, я давал моим товарищам уроки космографии, геометрии и физики, а также помогал им в изучении языков. Почти каждый выучил по меньшей мере один язык — английский, немецкий, итальянский или испанский, — а некоторые выучили два. Мы также ухитрялись заниматься переплетным делом, научившись этому по одной из тех превосходных брошюр «Энциклопедии Роре».

Однако в конце первого года мое здоровье снова пошатнулоась. Клерво построили на болотистой почве, где эндемична малярия, и малярия вместе с цингой свалили меня с ног. Тогда моя жена, которая училась в Париже, работала в лаборатории Вюрца и готовилась держать экзамен на степень доктора наук, бросила всё и приехала жить в деревушку Клерво, состоящую менее чем из дюжины домов, сгруппированных у подножия огромной высокой стены, которая окружает тюрьму. Разумеется, ее жизнь в этой деревушке, напротив тюремной стены, была какой угодно, только не веселой; тем не менее она оставалась там, пока меня не освободили. В течение первого года ей разрешали видеться со мной только раз в два месяца, и все свидания проходили в присутствии надзирателя, сидевшего между нами. Но когда она поселилась в Клерво, заявив о своем твердом намерении оставаться там, ей вскоре разрешили видеть меня каждый день в одной из маленьких караулок надзирателей внутри тюремных стен, а еду мне приносили из постоялого двора, где она остановилась. Позже нам даже разрешалось совершать прогулки в саду начальника под пристальным надзором, и обычно в таких прогулках к нам присоединялся кто-нибудь из моих товарищей.

Я был весьма удивлен, обнаружив, что центральная тюрьма Клерво во всех отношениях напоминает небольшой промышленный городок, окруженный фруктовыми садами и хлебными полями, и что всё это обнесено внешней стеной. Дело в том, что если во французской центральной тюрьме заключенные, пожалуй, сильнее зависят от фантазий и капризов начальника и надзирателей, чем это кажется в английских тюрьмах, то обращение с арестантами там гораздо более гуманное, чем в соответствующих местах заключения по эту сторону Канала. Средневековый дух мести, который до сих пор преобладает в английских тюрьмах, во Франции уже давно изжит. Заключенного не заставляют спать на досках или пользоваться матрасом лишь через день: в день прибытия в тюрьму он получает приличную постель и сохраняет ее. Его не принуждают к унизительному труду вроде вращения колеса или распутывания канатов; напротив, он занят полезной работой, и именно поэтому тюрьма Клерво производит впечатление промышленного городка, где около 1600 содержащихся там людей изготавливают железную мебель, рамки для картин, зеркала, метрические меры, бархат, полотно, дамские корсеты, мелкие изделия из перламутра, деревянные башмаки и так далее.

Более того, хотя наказание за непослушание очень жестоко, там нет тех телесных наказаний, которые до сих пор практикуются в английских тюрьмах: подобное наказание во Франции было бы абсолютно немыслимо. В целом центральную тюрьму в Клерво можно охарактеризовать как одну из лучших тюрем в Европе. И тем не менее результаты, достигаемые в Клерво, столь же плачевны, как и в любом из карцеров старого типа. «Нынешний лозунг заключается в том, чтобы утверждать, будто в наших тюрьмах заключенные исправляются», — сказал мне однажды один из сотрудников тюремной администрации. — «Это полная чушь, и меня никогда не заставят говорить такую ложь».

Аптека в Клерво находилась этажом ниже занимаемых нами комнат, и мы временами контактировали с заключенными, которые там работали. Один из них был седовласым мужчиной лет пятидесяти, чей срок подошел к концу, пока мы там находились. Трогательно было узнать, как он расставался с тюрьмой. Он знал, что через несколько месяцев или недель вернется обратно, и умолял врача сохранить за ним место в аптеке. Это был не первый его визит в Клерво, и он знал, что он не последний. Выйдя на свободу, он не имел на белом свете ни единой души, к которой мог бы пойти провести свою старость. „Кому захочется меня нанимать? — говорил он. — И какое у меня ремесло? Никакого! Выйдя наружу, я должен идти к своим старым товарищам; они-то уж точно примут меня как старого друга“. Затем в их компании следовала лишняя рюмка спиртного, возбужденные разговоры о какой-нибудь веселой затее — о каком-нибудь „новом деле“, которое можно обстряпать в плане кражи, — и, отчасти из-за слабоволия, отчасти чтобы угодить своим единственным друзьям, он ввязывался в это дело и снова оказывался за решеткой. Так в его жизни бывало уже несколько раз. Прошло, однако, два месяца после его освобождения, а он все еще не возвращался в Клерво. Тогда заключенные, да и надзиратели тоже, начали беспокоиться о нем. „Уж не переехал ли он в другой судебный округ, раз до сих пор не вернулся? Остается только надеяться, что он не ввязался в какую-нибудь грязную историю“, — говорили они, имея в виду нечто худшее, чем кража. — „Было бы жаль: он был такой милый, тихий человек“. Но вскоре выяснилось, что первое предположение было верным. Из другой тюрьмы пришло известие, что старика заперли там и теперь он добивается перевода в Клерво.

Старые заключенные представляли собой самое жалкое зрелище. Многие из них начали свой тюремный опыт в детстве или ранней юности, другие — в более зрелом возрасте. Но «раз попав в тюрьму, навсегда остаешься в тюрьме» — такова мудрость, рожденная опытом. И теперь, достигнув шестидесятилетнего возраста или перешагнув его, они знали, что им суждено закончить свою жизнь в камере. Чтобы ускорить их уход из жизни, тюремное начальство отправляло их в мастерские, где из всяческих шерстяных отходов делали ватные носки. Пыль в мастерской быстро вызывала у этих стариков чахотку, которая в конце концов и избавляла их от страданий. Тогда четверо сотоварищей-заключенных несли старого товарища в общую могилу, причем тюремный могильщик и его черная собака были единственными двумя существами, следовавшими за ним; и пока тюремный священник шел впереди процессии, механически читая молитву и оглядываясь на каштаны или пихты вдоль дороги, а четверо товарищей, несших гроб, наслаждались своим мимолетным побегом из тюрьмы, черная собака оставалась единственным живым существом, которого трогала торжественность церемонии.

Когда во Франции появились реформированные центральные тюрьмы, полагали, будто в них удастся поддержать принцип абсолютного молчания. Но это настолько противоречит человеческой природе, что от строгого соблюдения данного правила пришлось отказаться. По сути, даже одиночное заключение не является препятствием для общения между заключенными.

Стороннему наблюдателю тюрьма кажется совершенно безмолвной; но на самом деле жизнь в ней кипит так же оживленно, как в маленьком городке. Подавленными голосами, посредством шепота, брошенных на ходу слов и клочков записок любые интересные новости немедленно распространяются по всей тюрьме. Ничто не может произойти ни среди самих заключенных, ни во внутреннем дворе, где расположены помещения администрации, ни в селе Клерво, где живут владельцы фабрик, ни в большом мире парижской политики так, чтобы об этом тут же не стало известно во всех дормиториях, мастерских и камерах. Французы обладают чересчур общительным характером, чтобы их подземный телеграф когда-либо заглох. У нас не было никаких контактов с уголовными преступниками, и тем не менее мы знали все злободневные новости. «Джон-садовник вернулся на два года». «Жена такого-то инспектора устроила страшную сцену с женой такого-то». «Джеймса из карцера поймали на передаче дружеской записки Джону из мебельной мастерской». «Эта старая скотина такая-то больше не министр юстиции: кабинет министров пал». И так далее; а когда разносится весть, что «Джек получил два пятипенсовых пакетика табаку в обмен на две фланелевые фуфайки», она облетает тюрьму в мгновение ока.

Запросы на табак сыпались на нас непрерывно; и когда некий мелкий стряпчий, содержавшийся в тюрьме, захотел передать мне записку с просьбой к моей жене, жившей в деревне, время от времени навещать его жену, которая тоже находилась там, целая куча людей проявила живейший интерес к пересылке этого послания, прошедшего через бог знает сколько рук, прежде чем достичь цели. А когда в газете появлялось что-то, что могло нас особенно заинтересовать, эта газета каким-то непостижимым образом добиралась до нас, будучи обернутой вокруг небольшого камня, чтобы ее легче было перебросить через высокую стену.

Тюремное заключение в одиночных камерах не является препятствием для общения. Когда мы прибыли в Клерво и нас сначала поместили в одиночное отделение, в камерах было страшно холодно; настолько холодно, поистине, что когда я написал письмо жене, находившейся тогда в Париже, и она получила его, то не узнала моего почерка, так как моя рука совершенно закоченела от холода. Поступил приказ топить камеры как можно сильнее; но что бы ни делали, камеры оставались такими же холодными, как прежде. Впоследствии выяснилось, что все трубы горячего воздуха в камерах были забиты обрывками бумаги, кусочками записок, перочинными ножами и всякой мелочью, которую несколько поколений заключенных прятали в трубах.

Мартин, тот самый мой друг, о котором я уже упоминал, добился разрешения отбыть часть своего срока в одиночном заключении. Он предпочел изоляцию жизни в комнате с дюжиной товарищей и отправился в камеру одиночного корпуса. К своему великому удивлению, он обнаружил, что в камере он вовсе не один. Вокруг него говорили стены и замочные скважины. Через день-два все обитатели камер знали, кто он такой, и у него появились знакомства по всему корпусу. Между кажущимися изоляторами кипит самая настоящая жизнь, словно в улье; только жизнь эта порой принимает такой характер, который целиком относится к области психопатии. Сам Крафт-Эбинг не имел представления о том, какие формы она принимает у определенных заключенных в одиночном заключении.

Я не буду повторять здесь то, что уже сказал в книге «В русских и французских тюрьмах», изданной мной в Англии в 1886 году, вскоре после моего освобождения из Клерво, о моральном влиянии заключенных друг на друга. Но об одном сказать необходимо. Тюремное население состоит из разнородных элементов; однако, если брать только тех, кого обычно называют «преступниками» в чистом виде и о ком мы в последнее время столько слышали от Ломброзо и его последователей, меня больше всего поразило в них то, что тюрьмы, считающиеся превентивной мерой против антиобщественных деяний, являются как раз теми учреждениями, которые их взращивают и усугубляют эти правонарушения после того, как человек получает тюремное образование. Каждому известно, что отсутствие образования, неприязнь к регулярному труду, приобретенная с детства, физическая неподготовленность к продолжительным усилиям, любовь к приключениям, получающая неверное направление, склонность к азартным играм, отсутствие энергии и нетренированная воля, а также безразличие к счастью других — вот причины, приводящие эту категорию людей на скамью подсудимых. И меня во время моего заключения глубоко поразил тот факт, что тюрьма культивирует в своих обитателях именно эти человеческие пороки — каждый из них в отдельности; и она обязана их культивировать, поскольку она является тюрьмой, и будет культивировать до тех пор, пока существуют тюрьмы. Заключение в тюрьме неизбежно, фатально разрушает энергию человека и еще сильнее убивает его волю. В тюремной жизни нет места проявлению собственной воли. Обладать собственной волей в тюрьме — это верный путь к неприятностям. Воля заключенного должна быть убита, и она убивается. Еще меньше места остается для проявления естественных симпатий, поскольку делается всё возможное, чтобы разрушить свободные контакты как с теми, кто находится вне тюрьмы, так и с теми внутри нее, к кому заключенный может испытывать сочувствие. Физически и умственно он становится всё менее готовым к продолжительным усилиям; и если прежде он испытывал неприязнь к монотонной работе, которую не мог выполнять должным образом, или таил обиду на низкооплачиваемый сверхурочный труд, то теперь эта неприязнь перерастает в ненависть. Если он сомневался в социальной полезности общепринятых норм морали, то теперь, бросив критический взгляд на официальных защитников этих норм и узнав мнение о них своих товарищей, он открыто швыряет эти нормы за борт. И если он попал в беду вследствие болезненного развития страстной чувственной стороны своей природы, то теперь, проведя в тюрьме ряд лет, этот болезненный характер развивается еще сильнее — во многих случаях до устрашающих масштабов. В этом последнем направлении — самом опасном из всех — тюремное воспитание оказывается наиболее эффективным.