«Записки революционера»

Мы понимали в то же время, что такие перемены не могут быть порождены домыслами одного гениального человека, что они не будут открытием одного человека, но должны явиться результатом созидательного труда масс — точно так же, как формы судебной процедуры, выработанные в раннем средневековье, деревенская община, гильдия, средневековый город или основы международного права создавались самим народом.

Многие из наших предшественников брались за создание картинок идеальных республик, основывая их на принципе власти или, в редких случаях, на принципе свободы. Роберт Оуэн и Фурье представили миру свои идеалы свободного, органически развивающегося общества в противовес пирамидальным идеалам, скопированным с Римской империи или Римской церкви. Прудон продолжил их дело, а Бакунин, применяя свое широкое и ясное понимание философии истории к критике существующих институтов, «созидал, разрушая». Но все это было лишь подготовительной работой.

Международное товарищество рабочих положило начало новому методу решения проблем практической социологии, обратившись к самим рабочим. Образованные люди, примкнувшие к товариществу, брали на себя труд лишь просвещать рабочих относительно того, что происходило в разных странах мира, анализировать полученные результаты и, позднее, помогать рабочим формулировать их выводы. Мы не претендовали на то, чтобы вывести идеальную республику из наших теоретических взглядов на то, каким общество должно быть, но мы призывали рабочих исследовать причины нынешних бед и в ходе их дискуссий и конгрессов рассматривать практические аспекты лучшей социальной организации, чем та, в которой мы живем. Вопрос, поднятый на международном конгрессе, рекомендовался в качестве предмета изучения всем рабочим союзам. В течение года он обсуждался по всей Европе, на малых собраниях секций, при полном знании местных нужд каждого ремесла и каждой местности; затем работа секций выносилась на следующий конгресс каждой федерации и, наконец, в более разработанном виде представлялась на следующем международном конгрессе. Структура общества, к которому мы стремились, таким образом вырабатывалась в теории и на практике снизу, и Юрская федерация приняла самое деятельное участие в этой разработке анархистского идеала.

Что до меня, то, находясь в столь благоприятных условиях, я постепенно пришел к пониманию того, что анархизм представляет собой нечто большее, чем просто способ действия и простую концепцию свободного общества; что он является частью естественной и социальной философии, которая должна развиваться совсем иначе, чем метафизические или диалектические методы, применявшиеся в науках об обществе. Я видел, что к нему следует подходить теми же методами, что и к естественным наукам; однако не на скользкой почве простых аналогий, подобных тем, что принимает Герберт Спенсер, а на прочной основе индукции, применяемой к человеческим институтам. И я делал все от меня зависящее, чтобы совершить на этом поприще все, что мог.

V

Осени 1877 года в Бельгии прошли два конгресса: один — Международного товарищества рабочих в Вервье, а другой — Международный социалистический конгресс в Генте. Последний был особенно важен, поскольку было известно, что немецкие социал-демократы предпримут попытку подчинить все рабочее движение Европы единой организации, подконтрольной центральному комитету, который представлял бы собой старый генеральный совет Интернационала под новым именем. Поэтому было необходимо сохранить автономию рабочих организаций в романских странах, и мы изо всех сил старались быть хорошо представленными на этом конгрессе. Я отправился туда под фамилией Левашова; два немца, наборщик Вернер и инженер Ринке, проделали почти весь путь пешком от Базеля до Бельгии; и хотя нас было всего девять анархистов в Генте, нам удалось сорвать план централизации.

Прошло двадцать два года; состоялся ряд Международных социалистических конгрессов, и на каждом из них возобновлялась та же борьба: социал-демократы пытались вовлечь все рабочее движение Европы под свои знамена и взять его под свой контроль, а анархисты противились этому и предотвращали подобный исход. Какое количество растраченных сил, горьких слов и разобщенных усилий — просто потому, что те, кто принял формулу «завоевания власти в рамках существующих государств», не понимают: деятельность в этом направлении не может исчерпать все социалистическое движение! С самого начала социализм пошел по трем независимым путям развития, которые нашли свое выражение в учениях Сен-Симона, Фурье и Роберта Оуэна. Сен-симонизм развился в социал-демократию, а фурьеризм — в анархизм; в то время как оуэнизм развивается в Англии и Америке в тред-юнионизм, кооперацию и так называемый муниципальный социализм, оставаясь враждебным социал-демократическому государственному социализму и имея при этом много точек соприкосновения с анархизмом. Но из-за неспособности признать, что все три течения движутся к общей цели тремя разными путями и что два последних привносят собственный драгоценный вклад в человеческий прогресс, целая четверть века была потрачена на попытки реализовать несбыточную утопию единого рабочего движения социал-демократического толка.

Гентский конгресс завершился для меня неожиданным образом. Спустя три или четыре дня после его начала бельгийская полиция узнала, кто такой Левашов, и получила приказ арестовать меня за нарушение полицейских правил, допущенное при регистрации под вымышленной фамилией в отеле. Мои бельгийские друзья предупредили меня. Они утверждали, что находившееся у власти клерикальное министерство было способно выдать меня России, и настаивали на том, чтобы я немедленно покинул конгресс. Они не хотели позволить мне вернуться в отель; Гийом преградил путь, заявив, что если я буду настаивать на возвращении туда, мне придется применить против него силу. Мне пришлось отправиться с некоторыми гентскими товарищами, и едва я присоединился к ним, как из всех углов темной площади, по которой были рассеяны группы рабочих, раздались приглушенные оклики и свист. Все это выглядело жутко таинственно. Наконец, после долгих шепотков и сдержанного свиста группа товарищей препроводила меня под конвоем к рабочему-социал-демократу, у которого мне предстояло провести ночь и который принял меня, анархиста, самым трогательным образом как брата. На следующее утро я снова отбыл в Англию на пароходе, вызвав множество добродушных улыбок британских таможенников, которые требовали, чтобы я показал им багаж, в то время как у меня не было ничего, кроме маленькой ручной клади.

Я не засиделся в Лондоне. В великолепных фондах Британского музея я изучал истоки Французской революции — то, как революции начинают разгораться; но мне требовалось больше активности, и я вскоре отправился в Париж. Там начиналось оживление рабочего движения после жестокого подавления Коммуны. Вместе с итальянцем Костой и несколькими друзьями-анархистами, имевшимися у нас среди парижских рабочих, а также с Жюлем Гедом и его коллегами, которые в то время не были ортодоксальными социал-демократами, мы основали первые социалистические группы.

Наши начинания были смехотворно малы. Нас собиралось по полдюжины человек в кафе, и когда на собрании набиралась аудитория в сто человек, мы чувствовали себя счастливыми. Никто тогда и предположить не мог, что два года спустя движение будет в полном разгаре. Но у Франции свои собственные пути развития. Когда реакция берет верх, все видимые следы движения исчезают. Те, кто борется против течения, немногочисленны. Но каким-то таинственным образом, посредством невидимой инфильтрации идей, реакция подтачивается; начинается новое течение, и тогда внезапно оказывается, что идея, которая считалась мертвой, все это время жила, распространялась и росла; и как только общественная агитация становится возможной, на передний край выходят тысячи сторонников, о существовании которых никто и не подозревал. «В Париже, — говаривал старый Бланки, — есть пятьдесят тысяч человек, которые никогда не ходят на собрания или демонстрации; но как только они чувствуют, что народ может выйти на улицы для выражения своего мнения, они тут же оказываются там, чтобы штурмовать позиции». Так было и тогда. Нас не наберется и двадцати человек для ведения движения, не наберется и двухсот открыто поддерживающих его. На первой годовщине Коммуны, в марте 1878 года, нас наверняка не было и двухсот. Но два года спустя была проголосована амнистия в отношении Коммуны, и трудящееся население Парижа вышло на улицы приветствовать возвращающихся коммунаров; оно тысячами стекалось приветствовать их на собраниях, и социалистическое движение пережило внезапный подъем, увлекая за собой радикалов.

Однако время для этого возрождения еще не пришло, и одной ночью в апреле 1878 года Коста и французский товарищ были арестованы. Исправительный суд приговорил их к восемнадцати месяцам тюремного заключения как интернационалистов. Мне удалось избежать ареста лишь по ошибке. Полиция разыскивала Левашова и отправилась арестовывать русского студента, чья фамилия звучала очень похоже. Я же назвал свое настоящее имя и продолжал оставаться в Париже под этим именем еще месяц. Затем меня вызвали в Швейцарию.

VI

Во время этого пребывания в Париже я впервые познакомился с Тургеневым. Он выразил нашему общему другу П. Л. Лаврову желание повидаться со мной и, как истинный русский, отпраздновать мое бегство небольшим дружеским обедом. С чувством чуть ли не благоговения я переступил порог его комнаты. Если своими «Записками охотника» он оказал России громадную услугу, покрыв позором крепостное право (я не знал в то время, что он принимал самое активное участие в герценовском могучем «Колоколе»), то он оказал не меньшую услугу своими последующими романами. Он показал, какова русская женщина, какими сокровищами ума и сердца она обладает, кем она может быть как вдохновительница мужчин; и он научил нас тому, как мужчины, имеющие подлинное право на превосходство, смотрят на женщин, как они любят. На меня и на тысячи моих современников эта часть его уроков произвела неизгладимое впечатление, куда более мощное, чем лучшие статьи о правах женщин.

Его внешность общеизвестна. Высокий, крепко сложенный, с головой, покрытой мягкими и густыми седыми волосами, он был поистине прекрасен; его глаза светились интеллектом, не лишенным оттенка юмора, и все его манеры свидетельствовали о той простоте и отсутствии аффектации, которые свойственны лучшим русским писателям. Его прекрасная голова обнаруживала колоссальное развитие умственных способностей, и когда он умер и Поль Бер с Полем Реклю (хирургом) взвесили его мозг, он настолько превзошел самый тяжелый из известных тогда мозгов — мозг Кювье, — достигнув чуть более двух тысяч граммов, что они не доверились своим весам и достали новые, чтобы повторить взвешивание.

Его речь была особенно замечательна. Он говорил, как и писал, образами. Когда он хотел развить какую-то идею, он не прибегал к аргументам, хотя и был мастером философских дискуссий; он иллюстрировал свою мысль сценой, поданной в форме столь прекрасной, словно она была взята из одного из его романов.

— У вас, должно быть, накопился огромный жизненный опыт среди французов, немцев и других народов, — сказал он мне однажды. — Не замечали ли вы, что между многими их понятиями и взглядами, которых мы, русские, придерживаемся на те же самые предметы, лежит глубокая, неизмеримая пропасть — пункты, по которым мы никогда не сможем сойтись?.

Я ответил, что не замечал таких моментов.

— Да, они есть. Вот один из них. Однажды вечером мы были на премьере новой пьесы. Я сидел в ложе с Флобером, Доде, Золя... (Я не совсем уверен, назвал ли он обоих — и Доде, и Золя, но одного из двух он назвал наверняка). Все они были людьми передовых взглядов. Сюжет пьесы заключался в следующем: женщина разошлась с мужем. У нее появилась новая любовь, и она сошлась с другим человеком. Этот человек был представлен в пьесе как превосходная личность. Годами они жили вполне счастливо. Ее двое детей — девочка и мальчик — были малышами в момент расставания; теперь они выросли и все эти годы считали этого человека своим настоящим отцом. Девочке было около восемнадцати, а мальчику около семнадцати. Человек этот относился к ним совершенно как отец, они любили его, и он любил их. Сцена изображала семейную встречу за завтраком. Входит девочка, подходит к своему предполагаемому отцу, и он собирается поцеловать ее, как вдруг мальчик, узнавший каким-то образом, что они ему не родные, бросается вперед к нему и кричит: «Не смей!» N’osez pas!.

— Зал был покорен этим восклицанием. Раздался взрыв неистовых аплодисментов. Флобер и остальные присоединились к нему. Я был возмущен. «Послушайте, — сказал я, — эта семья была счастлива; этот человек был лучшим отцом для этих детей, чем их настоящий отец... их мать любила его и была счастлива с ним... Этот негодный, испорченный мальчик должен быть просто высечен за то, что он сказал...» Ничего не вышло. Я спорил с ними часами после этого: никто из них не мог меня понять!

Я, разумеется, полностью разделял точку зрения Тургенева. Однако я заметил, что его знакомства ограничивались главным образом средними классами. Там различия между нациями и впрямь колоссальны. Но мои знакомства были исключительно среди рабочих, а между рабочими, особенно среди крестьян всех наций, существует огромное сходство.

Однако, говоря так, я был совершенно неправ. Позднее, получив возможность ближе познакомиться с французскими рабочими, я часто думал о справедливости замечания Тургенева. Между представлениями, которые господствуют в России в отношении брачных союзов, и теми, что преобладают во Франции — как среди рабочих, так и в средних классах, — действительно лежит настоящая пропасть; и во многих других отношениях между русской точкой зрения и точкой зрения других народов существует почти такая же пропасть.

Где-то после смерти Тургенева упоминалось, будто он намеревался написать роман на эту тему. Если он был начат, упомянутая сцена должна находиться в его рукописи. Как жаль, что он не написал этот роман! Будучи убежденным «западником» по своему складу мыслей, он мог бы сказать очень глубокие вещи о предмете, который, должно быть, так глубоко затрагивал его лично на протяжении всей его жизни.

Из всех романистов нашего столетия Тургенев, безусловно, достиг наибольшего совершенства как художник, и его проза звучит для русского слуха как музыка — музыка столь же глубокая, как музыка Бетховена. Его главные романы — серия «Дмитрий Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым» и «Новь» — представляют собой ведущие, «творящие историю» типы образованных классов России, которые возникали в быстрой последовательности после 1848 года; все они обрисованы с полнотой философского осмысления и гуманитарного понимания и с такой художественной красотой, которым нет равных ни в одной другой литературе. И тем не менее «Отцы и дети» — роман, который он справедливо считал своим глубочайшим произведением, — были встречены молодежью России громким протестом. Наша молодежь заявляла, что нигилист Базаров отнюдь не является верным представлением его класса; многие даже описывали его как карикатуру на нигилизм. Это недоразумение глубоко задело Тургенева, и хотя примирение между ним и молодым поколением произошло позднее в Петербурге, после того как он написал «Новь», рана, нанесенная ему этими нападками, так и не зажила.

Он знал от Лаврова, что я являюсь восторженным поклонником его сочинений; и однажды, когда мы возвращались в экипаже из мастерской Антокольского, он спросил меня, что я думаю о Базарове. Я откровенно ответил: «Базаров — великолепное изображение нигилизма, но чувствуется, что вы не любили его так сильно, как своих остальных героев». — «Напротив, я любил его, страстно любил», — с неожиданной силой ответил Тургенев. — «Когда мы вернемся домой, я покажу вам свой дневник, в котором записал, как плакал, когда закончил роман со смертью Базарова».

Тургенев, безусловно, любил интеллектуальную сторону Базарова. Он настолько отождествлял себя с нигилистической философией своего героя, что даже вел дневник от его имени, оценивая текущие события с точки зрения Базарова. Но я думаю, что он скорее восхищался им, чем любил его. В блестящей лекции о Гамлете и Дон Кихоте он разделил творцов истории человечества на два класса, представленных тем или иным из этих персонажей. «Анализ прежде всего, а затем эгоизм, и потому никакой веры — эгоист не может верить даже в себя»: так охарактеризовал он Гамлета. «Потому он скептик и никогда ничего не добьется; в то время как Дон Кихот, который борется с ветряными мельницами и принимает цирюльничий таз за волшебный шлем Мамбрина (кто из нас никогда не совершал подобной ошибки?), является вождем масс, поскольку массы всегда идут за теми, кто, не обращая внимания на сарказмы большинства или даже на преследования, марширует прямо вперед, устремив взор на цель, которую они могут видеть в одиночку. Они ищут, они падают, но они снова поднимаются и находят ее — и по праву. И все же, хотя Гамлет — скептик и не верит в Добро, он не не верит в Зло. Он ненавидит его; Зло и Обман — его враги, и его скептицизм — это не индифферентизм, а лишь отрицание и сомнение, которые в конце концов пожирают его волю».

Эти мысли Тургенева дают, я полагаю, истинный ключ к пониманию его отношений со своими героями. Сам он и несколько его лучших друзей в большей или меньшей степени принадлежали к числу гамлетов. Он любил Гамлета и восхищался Дон Кихотом. Соответственно, он восхищался и Базаровом. Он превосходно изобразил его превосходство: он понимал трагический характер его изолированного положения; но он не мог окружить его той нежной, поэтической любовью, которую он расточал, как больному другу, когда его герои приближались к гамлетовскому типу. Это было бы неуместно.

«Вы знали Мышкина?» — спросил он меня однажды в 1878 году. На процессе нашего кружка Мышкин проявил себя как самая мощная личность. «Я хотел бы узнать о нем всё, — продолжал он. — Вот это человек; ни малейшего следа гамлетизма». И, говоря так, он явно размышлял об этом новом типе в русском движении, которого еще не существовало в ту фазу, которую Тургенев описал в «Нови», но которой предстояло появиться два года спустя.

Я видел его в последний год его жизни, осенью 1881-го. Он был очень болен и терзаем мыслью, что его долг — написать Александру III, только что вступившему на престол и колебадавшемуся относительно того, какой политики придерживаться, с просьбой дать России конституцию и доказывая ему вескими аргументами необходимость этого шага. С очевидной горечью он сказал мне: «Я чувствую, что должен сделать это, но чувствую, что не смогу этого сделать». По сути, он уже страдал от ужасных болей, вызванных раком спинного мозга, и с величайшим трудом мог даже приподняться и поговорить несколько минут. Тогда он не написал, а несколькими неделями позже это было бы уже бесполезно. Александр III объявил в манифесте о своем намерении остаться самодержавным правителем России.

VII

Между тем дела в России приняли совершенно новый оборот. Война, которую Россия начала против Турции в 1877 году, завершилась всеобщим разочарованием. Перед началом войны в стране царил огромный энтузиазм в пользу славян. Многие также верили, что освободительная война на Балканах приведет к шагу в прогрессивном направлении и в самой России. Но освобождение славянских народов было осуществлено лишь отчасти. Огромные жертвы, принесенные русскими, были сведены на нет ошибками высшего военного командования. Сотни тысяч людей были перебиты в сражениях, являвшихся лишь наполовину победами, а уступки, вырванные у Турции, были сведены к нулю на Берлинском конгрессе. Было также широко известно, что хищение государственных денег происходило во время этой войны почти в таких же масштабах, как и во время Крымской войны.

Именно на фоне всеобщего недовольства, царившего в России в конце 1877 года, перед высшим судом предстали сто девяносто три человека, арестованные с 1873 года в связи с нашей агитацией. Подсудимые, поддерживаемые множеством талантливых адвокатов, сразу же завоевали симпатии публики. Они произвели очень благоприятное впечатление на петербургское общество; и когда стало известно, что большинство из них провели в тюрьме три или четыре года в ожидании этого суда и что не менее двадцати одного из них покончили жизнь самоубийством или сошли с ума, настроение в их пользу стало еще сильнее, даже среди самих судей. Суд вынес очень суровые приговоры нескольким подсудимым и относительно мягкие — остальным, заявив, что предварительное заключение длилось так долго и само по себе было столь суровым наказанием, что к нему справедливо ничего нельзя добавить. Высказывалось уверенное ожидание, что император смягчит приговоры еще больше. Однако, к всеобщему удивлению, он пересмотрел приговоры лишь для того, чтобы ужесточить их. Те, кого суд оправдал, были отправлены в ссылку в отдаленные районы России и Сибири, а тем, кого суд приговорил к коротким срокам тюремного заключения, назначили от пяти до двенадцати лет каторжных работ. Это было дело рук шефа Третьего отделения генерала Мезенцева.

В то же время начальник петербургской полиции генерал Трепов, заметив во время посещения дома предварительного заключения, что один из политических заключенных, Боголюбов, не снял шляпу, чтобы поприветствовать всемогущего сатрапа, бросился на него, ударил его, а когда заключенный оказал сопротивление, приказал его высечь. Другие заключенные, узнав об этом в своих камерах, громко выразили свое возмущение и в результате были жестоко избиты надзирателями и полицией. Русские политические заключенные безропотно переносили все лишения, обрушивавшиеся на них в Сибири или на каторжных работах, но они были твердо решены не терпеть телесных наказаний. Молодая девушка Вера Засулич, которая даже не была лично знакома с Боголюбовым, взяла револьвер, отправилась к начальнику полиции и выстрелила в него. Трепов был лишь ранен. Александр II пришел посмотреть на героическую девушку, которая, должно быть, поразила его своим чрезвычайно милым лицом и скромностью. У Трепова было так много врагов в Петербурге, что им удалось передать дело суду присяжных, и Вера Засулич заявила в суде, что прибегла к оружию лишь тогда, когда все средства донести дело до сведения общественности и добиться хоть какого-то возмещения были исчерпаны. Даже петербургский корреспондент лондонской «Таймс», которого просили упомянуть об этом деле в своей газете, не сделал этого, возможно, сочтя его маловероятным. Тогда, никому не рассказывая о своих намерениях, она отправилась стрелять в Трепова. Теперь, когда дело стало достоянием гласности, она была счастлива узнать, что он лишь легко ранен. Присяжные единогласно оправдали ее; и когда полиция попыталась повторно арестовать ее при выходе из здания суда, толпы петербургской молодежи у ворот вырвали ее из их лап. Она уехала за границу и вскоре оказалась среди нас в Швейцарии.

Это дело произвело настоящий фурор по всей Европе. Я был в Париже, когда пришло известие об оправдании, и в тот день должен был по делам зайти в редакции нескольких газет. Я застал редакторов пылающими от энтузиазма и пишущими зажигательные статьи в честь этой русской девушки. Даже «Ревю де Дё Монд» в своем обзоре за 1878 год заявила, что двумя персонами, наиболее сильно повлиявшими на общественное мнение в Европе за этот год, были князь Горчаков на Берлинском конгрессе и Вера Засулич. Их портреты печатались бок о бок в нескольких альманахах. На рабочих Западной Европы самоотверженность Веры Засулич произвела глубокое впечатление.

В том же 1878 году, безо всякого заговора, друг за другом последовало четыре покушения на коронованных особ. Рабочий Хёдель, а вслед за ним доктор Нобилинг стреляли в германского императора; несколько недель спустя испанский рабочий Олива Монкаси последовал попыткой застрелить короля Испании, а повар Пассананте бросился с ножом на короля Италии. Правительства Европы не могли поверить, что такие покушения на жизни трех королей могли произойти без какого-то международного заговора в основе, и поспешили сделать вывод, что центром этого заговора является анархистская Юрская федерация.

С тех пор прошло более двадцати лет, и я могу абсолютно определенно сказать, что для подобного предположения не было абсолютно никаких оснований. Тем не менее все европейские правительства набросились на Швейцарию, упрекая ее в укрывательстве революционеров, организующих такие заговоры. Поль Брусс, редактор нашей юрской газеты «Авангард» («L’Avant-Garde»), был арестован и предан суду. Швейцарские судьи, видя, что нет ни малейших оснований связывать Брусса или Юрскую федерацию с недавними покушениями, приговорили Брусса лишь к паре месяцев тюремного заключения за его статьи; однако газета была запрещена, а федеральное правительство обратилось ко всем типографиям Швейцарии с просьбой не издавать эту или любую подобную газету. Таким образом, Юрская федерация была заставлена замолчать.

Кроме того, швейцарские политики, косо смотревшие на анархистскую агитацию в своей стране, в частном порядке действовали таким образом, чтобы принудить ведущих швейцарских членов Юрской федерации либо уйти из общественной жизни, либо голодать. Брусс был изгнан из Швейцарии. Джеймс Гийом, который в течение восьми лет преодолевал все препятствия ради выпуска «Бюллетеня» («Bulletin») федерации и зарабатывал на жизнь главным образом преподаванием, не мог найти работу и был вынужден покинуть Швейцарию и переехать во Францию. Адемар Швицгебель, бойкотируемый в часовом производстве и обремененный большой семьей, в конце концов был вынужден отойти от движения. Спихигер находился в таком же положении и эмигрировал. Так получилось, что мне, иностранцу, пришлось взять на себя редактирование газеты для федерации. Я, конечно, колебался, но делать было нечего, и с двумя друзьями, Думартерэ и Эрцигом, я основал в Женеве в феврале 1879 года новую двухнедельную газету под названием «Бунтовщик» («Le Révolté»). Мне приходилось писать большую ее часть самому. Для старта газеты у нас было всего двадцать три франка, но мы все принялись за работу по сбору подписок и преуспели в выпуске нашего первого номера. По тону он был умеренным, но по сути — революционным, и я изо всех сил старался писать в таком стиле, чтобы сложные исторические и экономические вопросы были понятны любому мыслящему рабочему. Шестьсот экземпляров — такован был предельный тираж, которого когда-либо достигали наши предыдущие газеты. Мы отпечатали две тысячи экземпляров «Бунтовщика», и через несколько дней не осталось ни одного. Это был успех, и газета продолжает выходить по сей день в Париже под названием «Новые времена» («Temps Nouveaux»).

Социалистические газеты часто имеют тенденцию превращаться в простые анналы жалоб на существующие условия. Рассказывается об угнетении рабочих на шахте, фабрике и в поле; в ярких красках описываются нищета и страдания трудящихся во время забастовок; подчеркивается их беспомощность в борьбе с работодателями; и эта череда безвыходных усилий, описываемая каждую неделю, оказывает самое угнетающее воздействие на читателя. Чтобы уравновесить этот эффект, редактору приходится полагаться главным образом на пламенные слова, с помощью которых он пытается вдохнуть в читателей энергию и веру. Я же считал, напротив, что революционная газета должна быть прежде всего летописью тех симптомов, которые повсюду возвещают о приходе новой эры, о зарождении новых форм общественной жизни, о нарастающем бунте против отживших свой век институтов. Эти симптомы следует отслеживать, сводить воедино в их сокровенной связи и группировать таким образом, чтобы показать колеблющимся умам большинства ту невидимую и часто неосознанную поддержку, которую передовые идеи находят повсюду, когда в обществе происходит возрождение мысли. Заставить человека прочувствовать созвучие биению человеческого сердца по всему миру, его бунту против многовековой несправедливости, его попыткам выработать новые формы жизни — вот в чем должен заключаться главный долг революционной газеты. Успешные революции творит надежда, а не отчаяние.

Историки часто рассказывают нам о том, как та или иная философская система совершила определенный поворот в человеческой мысли, а впоследствии и в институтах. Но это не история. Величайшие социальные философы лишь улавливали зачатки грядущих перемен, понимали их внутренние связи и, подгоняемые индукцией и интуицией, предсказывали то, чему суждено было произойти. Социологи также чертили планы социальных организаций, исходя из нескольких принципов и развивая их до их необходимых следствий, подобно геометрическому выводу из нескольких аксиом; но это не социология. Правильный социальный прогноз невозможен, если не следить за тысячами знаков новой жизни, отделяя случайные факты от тех, что органически существенны, и не строить обобщение на этой основе.

Именно с таким методом мышления я стремился ознакомить наших читателей — используя простые, понятные слова, чтобы приучить самого скромного из них самостоятельно судить о том, куда движется общество, и самому поправлять мыслителя, если последний приходит к неверным выводам. Что же до критики существующего строя, то я углублялся в нее лишь для того, чтобы распутать корни зол и показать, что глубоко укоренившийся и тщательно взлелеянный фетишизм по отношению к архаичным пережиткам прошлых фаз человеческого развития, а также широко распространенная трусость ума и воли являются главными источниками всех бед.

Думартерэ и Эрциг оказали мне в этом направлении полную поддержку. Думартерэ родился в одной из беднейших крестьянских семей Савойи. Его образование не выходило за рамки первых азов начальной школы. И тем не менее он был одним из умнейших людей, каких я когда-либо встречал. Его оценки текущих событий и людей отличались столь незаурядным здравым смыслом, что часто оказывались пророческими. Он был также одним из тончайших критиков актуальной социалистической литературы и никогда не покупался на простую демонстрацию красивых слов или мнимой науки. Эрциг был молодым служащим, уроженцем Женевы; человеком с подавленными эмоциями, застенчивым, который краснел как девчонка, выражая какую-нибудь оригинальную мысль, и который после моего ареста, когда он стал отвечать за продолжение газеты, чистой силой воли научился писать очень хорошо. Бойкотируемый всеми женевскими работодателями и скатившийся вместе с семьей в откровенную нищету, он тем не менее поддерживал газету, пока не появилась возможность передать ее в Париж.

Я мог безоговорочно полагаться на суждения этих двух друзей. Если Эрциг хмурился, бормоча: «Ну что ж… пожалуй, сойдет», я знал, что это не годится. А когда Думартерэ, который вечно жаловался на плохое состояние своих очков, если ему приходилось читать не совсем разборчиво написанную рукопись, и потому обычно вычитывавший лишь корректуру, прерывал чтение восклицанием: «Нет, так дело не пойдет!» («Non, ça ne va pas!»), я сразу чувствовал, что это не то, что нужно, и пытался угадать, какая мысль или выражение вызвали его неодобрение. Я знал, что бесполезно спрашивать его: «Почему это не годится?» Он ответил бы: «А это не мое дело, это ваше. Не годится — вот и всё, что я могу сказать». Но я чувствовал, что он прав, и просто садился переписывать пассаж или, взяв в руки верстатку, набирал взамен новый абзац.

Должен признаться, что с нашей газетой нам тоже пришлось нелегко. Едва мы выпустили пять номеров, как печатник попросил нас подыскать другую типографию. Для рабочих и их изданий записанная в Конституциях свобода печати имеет множество ограничений помимо параграфов закона. Печатник ничего не имел против нашей газеты — она ему нравилась; но в Швейцарии все типографии зависят от правительства, которое в той или иной степени использует их для выпуска статистических отчетов и тому подобного; и нашему печатнику прямо дали понять: если он продолжит укрывать нашу газету, то может не рассчитывать больше ни на какие заказы от женевского правительства. Я совершил турне по всей франкоязычной части Швейцарии и повидал руководителей всех типографий, но везде, даже у тех, кто не испытывал антипатии к направлению газеты, я получал один и тот же ответ: «Мы не смогли бы прожить без заказов от правительства, а у нас их не будет, если мы возьмемся печатать “Бунтовщика”».

Я вернулся в Женеву в крайне унылом настроении, но Думартерэ был настроен лишь еще более пылко и обнадеживающе. «Всё очень просто, — сказал он. — Мы покупаем собственный печатный станок в кредит на три месяца, и через три месяца мы за него расплатимся». — «Но у нас нет денег, только несколько сотен франков», — возражал я. — «Деньги? Чепуха! Они у нас будут! Давайте-ка немедленно закажем шрифт и тут же выпустим следующий номер — и деньги появятся!» И снова он оказался абсолютно прав. Когда наш следующий номер вышел из нашей собственной Юрской типографии (*Imprimerie Jurassienne*), и мы поведали о наших трудностях, а заодно выпустили пару небольших брошюр — причем все мы помогали в печати, — деньги потекли, большей частью медными и серебряными монетами, но потекли. Снова и снова в своей жизни я слышал жалобы в кругах сторонников перемен на нехватку денег, но чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что наша главная трудность заключается не столько в деньгах, сколько в людях, которые твердо и неуклонно шли бы к заданной цели в правильном направлении и вдохновляли других. Вот уже двадцать один год наша газета продолжает жить кое-как, призывы к сборам средств появляются на первой странице едва ли не в каждом номере; но пока находится человек, который держится за нее и вкладывает в нее всю свою энергию — как это делали Эрциг и Думартерэ в Женеве и как делает Грав на протяжении последних шестнадцати лет в Париже, — деньги поступают, и расходы на печать более или менее покрываются, главным образом за счет медяков рабочих. Для газеты, как и для всего остального, люди имеют бесконечно большую ценность, чем деньги.

Мы открыли нашу типографию в крошечной комнате, а нашим наборщиком был уроженец Малороссии, который взялся набирать нашу газету за весьма скромную плату в шестьдесят франков в месяц. Пока у него каждый день был простой обед и возможность изредка ходить в оперу, больше его ничего не волновало. «Идете в турецкую баню, Джон?» — спросил я его однажды, встретив в Женеве на улице с коричневым бумажным свертком под мышкой. «Нет, переезжаю на новую квартиру», — ответил он своим мелодичным голосом со своей обычной улыбкой.

К сожалению, он не знал французского. Я старался писать рукопись со всем возможным каллиграфическим усердием — часто с сожалением вспоминая время, потраченное впустую на уроках чистописания у нашего доброго Эберта в школе, — но Джон читал французскую рукопись самым фантастическим образом и набирал самые невероятные слова собственного изобретения; однако поскольку он «выдерживал пробелы» и длину его строк не нужно было менять ради исправления ошибок, в каждой строке приходилось менять всего с десяток букв, и мы справлялись с этим довольно успешно. Мы были с ним в отличных отношениях, и я вскоре научи2лся кое-чему в наборе под его руководством. Газета всегда была готова вовремя, чтобы отвезти корректуру швейцарскому товарищу — ответственному редактору, которому мы педантично ее предъявляли перед отправкой в печать, — после чего один из нас отвозил верстку в типографию. Наша Юрская типография (*Imprimerie Jurassienne*) вскоре стала широко известна своими изданиями, особенно брошюрами, которые Думартерэ настаивал продавать не дороже одного пенни. Для таких брошюр приходилось вырабатывать совершенно новый стиль. Должен сказать, что я часто грешил тем, что завидовал тем писателям, которые могли использовать любое количество страниц для изложения своих мыслей и которым разрешалось ссылаться на известное оправдание Талейрана: «У меня не было времени написать короче». Когда мне приходилось сжимать результаты нескольких месяцев работы — скажем, по происхождению права — в однопенсовую брошюру, мне приходилось тратить дополнительное время на то, чтобы быть кратким. Но мы писали для рабочих, а два пенни за брошюру для них зачастую слишком дорого. В результате наши однопенсовые и полпенсовые брошюры расходились десятками тысяч и перепечатывались в переводах в каждой другой стране. Мои передовицы того периода были изданы позже, когда я находился в тюрьме, Элизе Реклю под названием «Речи бунтаря» («Paroles d’un Révolté»).

Франция всегда была главной целью наших устремлений, но «Бунтовщик» во Франции строго запрещался, а у контрабандистов было столько прекрасных товаров для ввоза во Францию из Швейцарии, что они не хотели подвергать свой бизнес риску из-за возни с газетами. Однажды я ходил с ними, пересекая в их компании французскую границу, и обнаружил, что они были очень храбрыми и надежными людьми, но я так и не смог уговорить их заняться контрабандой нашей газеты. Всё, что мы могли сделать, — это отправлять ее в запечатанных конвертах примерно сотне лиц во Франции. Мы не брали платы за пересылку, полагаясь на добровольные пожертвования наших подписчиков для покрытия наших дополнительных расходов — что они всегда и делали, — но мы часто думали, что французская полиция упускает великолепную возможность погубить «Бунтовщика», подписавшись на сотню экземпляров и не присылая никаких добровольных пожертвований.

Первый год нам приходилось полагаться исключительно на собственные силы; но постепенно Элизе Реклю стал проявлять всё больший интерес к работе и в конце концов присоединился к нам, вдохнув после моего ареста в газету больше жизни, чем когда-либо. Реклю пригласил меня помочь ему в подготовке тома его монументальной географии, посвященного русским владениям в Азии. Он сам знал русский язык, но считал, что, поскольку я хорошо знаком с Сибирью, я могу помочь ему особым образом; а поскольку здоровье моей жены было слабым, и врач велел ей немедленно покинуть Женеву с ее холодными ветрами, ранней весной 1880 года мы переехали в Кларан, где в то время жил Элизе Реклю. Мы поселились выше Кларана, в небольшом коттедже с видом на синие воды озера, на фоне чистых снегов Дан-дю-Миди. Ручей, который после дождей гремел подобно могучему потоку, унося в своем узком русле громадные скалы, протекал под нашими окнами, а на склоне противоположного холма возвышался старый замок Шателар, владельцы которого вплоть до революции *бурла-папей* (сжигателей бумаг) в 1799 году взимали с соседних крепостных феодальные поборы по случаю их рождений, бракосочетаний и смертей. Здесь, при поддержке моей жены, с которой я обсуждал каждое событие и каждую предложенную статью и которая была строгим литературным критиком моих сочинений, я создал лучшие вещи из написанных мной для «Бунтовщика», среди них обращение «Молодежи», разошедшееся сотнями тысяч экземпляров на всех языках. По сути, здесь я выработал основы почти всего, что написал позднее. Общения с образованными людьми схожих взглядов — вот чего нам, анархистским писателям, разбросанным гонениями по всему свету, пожалуй, не хватает больше всего. В Кларане у меня было это общение с Элизе Реклю и Лефрансе, в дополнение к постоянным контактам с рабочими, которые я продолжал поддерживать; и хотя я много работал над географией, я смог создать для анархистской пропаганды даже больше, чем обычно.

VIII

В России борьба за свободу приобретала все более острый характер. Состоялось несколько громких политических процессов — процесс «ста девяноста трех», «пятидесяти», «кружка Долгушина» и так далее, — и во всех них обнаруживалось одно и то же. Молодежь шла в народ и на фабрики, проповедуя там социализм; распространялись социалистические брошюры, напечатанные за рубежом; звучали призывы к бунту — в какой-то смутной, неопределенной форме — против угнетающих экономических условий. Короче говоря, не делалось ничего такого, чего не делают при социалистической агитации в любой другой стране мира. Не было обнаружено никаких следов заговора против царя или даже подготовки к революционным действиям — по правде говоря, их и не было. Подавляющее большинство нашей молодежи в то время враждебно относилось к подобным действиям. Более того, оглядываясь теперь на то движение 1870–1878 годов, я могу с уверенностью сказать, что большинство из них были бы счастливы, если бы им просто позволили жить бок о бок с крестьянами и фабричными рабочими, обучать их, сотрудничать с ними — индивидуально или как члены местного самоуправления — в любом из тысяч дел, в которых образованный и искренний человек может быть полезен народным массам. Я знал этих людей и утверждаю это со знанием дела.

И тем не менее приговоры были свирепыми — до глупости свирепыми, поскольку движение, выросшее из предшествующего состояния России, имело слишком глубокие корни, чтобы его можно было сокрушить одной лишь жестокостью. Каторжные работы на шесть, десять, двенадцать лет в рудниках с последующей пожизненной ссылкой в Сибирь были обычным приговором. Бывали такие случаи, как с девушкой, получившей девять лет каторги и пожизненную ссылку в Сибирь за то, что она дала одну социалистическую брошюру рабочему: в этом и заключалось все ее преступление. Другая девушка, четырнадцатилетняя мисс Гуковская, была сослана пожизненно в глухую сибирскую деревню за то, что попыталась, подобно гётевской Клерхен, подбить равнодушную толпу освободить Ковальского и его товарищей, когда их вели вешать — поступок тем более естественный в России, даже с точки зрения властей, поскольку в нашей стране нет смертной казни за общеуголовные преступления, а применение смертной казни к «политическим» было тогда новшеством, возвращением к почти забытым традициям. Брошенная в глушь, эта юная девушка вскоре утопилась в Енисее. Даже те, кто был оправдан судом, ссылались жандармами в маленькие селлы Сибири и Северо-Восточной России, где им приходилось голодать на государственное пособие в шесть шиллингов в месяц. Никаких производств в таких селах нет, а ссыльным строго запрещалось заниматься учительством.

Словно для того, чтобы еще сильнее озлобить молодежь, их осужденных товарищей отправляли в Сибирь не напрямую. Сначала их запирали на долгие годы в центральные тюрьмы, отчего они начинали завидовать участи каторжника на сибирском руднике. Эти тюрьмы были поистине ужасны. В одной из них — «вертепе брюшного тифа», как выразился священник этой конкретной тюрьмы в проповеди — смертность достигала двадцати процентов за двенадцать месяцев. В центральных тюрьмах, на каторге в Сибири, в крепости заключенным приходилось прибегать к смертельной забастовке — голодовке, чтобы защитить себя от жестокости надзирателей или добиться условий — какого-то подобия работы или чтения в камерах, — которые уберегли бы их от помешательства за несколько месяцев. Ужас таких забастовок, во время которых мужчины и женщины отказывались от любой пищи семь-восемь дней подряд, а затем лежали неподвижно с помутившимся рассудком, казалось, не трогал жандармов. В Харькове обессиленных заключенных связывали веревками и кормили искусственно, насильно.

Сведения об этих ужасах просачивались из тюрем, пересекали бескрайние просторы Сибири и широко распространялись среди молодежи. Было время, когда не проходило и недели без разоблачения какого-нибудь нового гнусного злодеяния подобного рода или даже еще худшего.

Чистое озлобление овладело нашей молодежью. «В других странах, — начинали говорить они, — у людей хватает мужества сопротивляться. Англичанин, францурец не стали бы терпеть такие бесчинства. Как можем терпеть их мы? Будем сопротивляться с оружием в руках ночным набегам жандармов; пусть они знают по крайней мере, что раз арест означает для нас медленную и позорную смерть от их рук, им придется брать нас в смертельной борьбе». В Одессе Ковальский и его товарищи встретили револьверными выстрелами жандармов, пришедших однажды ночью арестовать их.

Ответом Александра II на этот новый шаг стало объявление осадного положения. Россия была разделена на несколько округов, каждый из которых подчинялся генерал-губернатору, получившему приказ беспощадно вешать нарушителей. Ковальский и его товарищи, которые, между прочим, своими выстрелами никого не убили, были казнены. Виселица стала обычным делом. За два года погибли двадцать три человека, включая девятнадцатилетнего юношу, которого поймали за расклейкой революционных прокламаций на железнодорожной станции: это действие было единственным обвинением против него. Он был мальчиком, но умер как мужчина.

Тогда лозунгом революционеров стала «самозащита»: самозащита против шпионов, которые проникали в кружки под маской дружбы и доносили на членов направо и налево просто потому, что им не платили бы жалованья, если бы они не доносили на множество людей; самозащита против тех, кто жестоко обрамлялся с заключенными; самозащита против всемогущих шефов государственной полиции.

Три видных чиновника и два или три мелких шпиона пали в этой новой фазе борьбы. Генерал Мезенцев, склонивший царя удвоить сроки после процесса ста девяноста трех, был убит среди бела дня в Петербурге; жандармский полковник, виновный в чем-то худшем, постигла та же участь в Киеве; а генерал-губернатор Харькова — мой кузен Дмитрий Кропоткин — был застрелен, когда возвращался домой из театра. Центральная тюрьма, в которой произошли первая голодовка и искусственное кормление, находилась в его ведении. На самом деле он не был плохим человеком — я знаю, что его личные чувства были несколько благоприятны к политическим заключенным; но он был человеком слабым и царедворцем, и он колебался вмешиваться. Одно слово с его стороны остановило бы жестокое обращение с заключенными. Александр II так любил его, и его положение при дворе было столь прочным, что его вмешательство, весьма вероятно, было бы одобрено. «Спасибо; вы поступили согласно моим собственным желаниям», — сказал ему царь пару лет до того дня, когда он приехал в Петербург с докладом о том, что занял мирную позицию при бунте беднейшего населения Харькова и отнесся к бунтовщикам очень снисходительно. Но на этот раз он одобрил действия тюремщиков, и харьковская молодежь была так озлоблена обращением с их товарищами, что один из них застрелил его.

Тем не менее личность императора оставалась вне борьбы, и вплоть до 1879 года на его жизнь не было совершено ни одного покушения. Особа Освободителя крестьян была окружена ореолом, который защищал его бесконечно лучше, чем тучи полицейских чиновников. Если бы Александр II проявил в этот момент хоть малейшее желание улучшить положение дел в России; если бы он только позвал одного или двух из тех людей, с которыми сотрудничал в период реформ, и приказал им провести расследование условий жизни в стране или хотя бы среди крестьян; если бы он выказал какое-либо намерение ограничить полномочия тайной полиции, его шаги были бы встречены с энтузиазмом. Одно слово снова сделало бы его «Освободителем», и молодежь вновь повторила бы слова Герцена: «Ты победил, Галилеянин!» Но точно так же, как во время польского восстания в нем проснулся деспот и, вдохновленный Катковым, он прибегнул к виселицам, так и теперь, следуя совету того же злого гения Каткова, он не нашел ничего лучше, как назначить особых военных губернаторов — для повешений.

Тогда и только тогда горстка революционеров — Исполнительный комитет, поддерживаемый, должен сказать, растущим недовольством в образованных кругах и даже в ближайшем окружении царя, — объявила ту войну самодержавию, которая после нескольких покушений завершилась в 1881 году гибелью Александра II.

Два человека, как я уже говорил, жили в Александре II, и теперь конфликт между ними, нарастаюший всю его жизнь, приобрел поистине трагический аспект. Когда он встретился с Соловьевым, который стрелял в него и промахнулся первым выстрелом, у него хватило присутствия духа побежать к ближайшей двери не по прямой линии, а зигзагами, пока Соловьев продолжал палить; и таким образом он отделался лишь слегка порванным пальто. И в день своей смерти он тоже проявил несомненное мужество. Перед лицом реальной опасности он был храбр; но он непрерывно трепетал перед фантомами собственного воображения. Однажды он выстрелил в адъютанта, когда тот сделал резкое движение, и Александр подумал, что тот собирается покушаться на его жизнь. Просто ради спасения своей жизни он полностью сдал всю свою императорскую власть в руки тех, кто не заботился о нем, а думал лишь о своих доходных должностях.

Он, несомненно, сохранял привязанность к матери своих детей, хотя в то время уже был с княжной Долгорукой, на которой женился сразу после смерти императрицы. «Не говорите мне об императрице; это причиняет мне слишком большую боль», — не раз говорил он Лорис-Меликову. И тем не менее он полностью бросил императрицу Марию, которая преданно стояла рядом с ним, пока он был Освободителем; он позволил ей умереть во дворце в полном пренебрежении, имея рядом с собой лишь двух преданных ей дам, в то время как сам оставался в другом дворце и наносил ей лишь короткие официальные визиты. Известный русский врач, ныне покойный, рассказывал своим друзьям, что он, чужой человек, был потрясен тем пренебрежением, с которым обращались с императрицей во время ее последней болезни — покинутой, конечно, придворными дамами, которые берегли свои любезности для княжны Долгорукой.

Когда Исполнительный комитет предпринял дерзкую попытку взорвать сам Зимний дворец, Александр II предпринял беспрецедентный шаг. Он создал подобие диктатуры, наделив неограниченными полномочиями Лорис-Меликова. Этот генерал был армянином, которому Александр II уже однажды давал подобные диктаторские полномочия, когда на Нижней Волге разразилась бубонная чума, и Германия пригрозила мобилизовать свои войска и подвергнуть Россию карантину, если чума не будет остановлена. Теперь же, когда он увидел, что не может доверять бдительности даже дворцовой полиции, Александр II предоставил диктаторские полномочия Лорис-Меликову, и поскольку за Меликовым закрепилась репутация либерала, этот новый шаг был истолкован в том смысле, что вскоре последует созыв Национального собрания. Однако, поскольку никаких новых покушений на его жизнь сразу после того взрыва не последовало, он вновь обрел уверенность, и несколько месяцев спустя, еще до того, как Меликову позволили что-либо сделать, диктатор стал просто министром внутренних дел.

Внезапные приступы тоски, о которых я уже упоминал и во время которых Александр II упрекал себя в реакционном характере, приобретенном его царствованием, теперь принимали форму бурных припадков слез. Он мог часами сидеть в слезах, доводя Меликова до отчаяния. Затем он спрашивал своего министра: «Когда будет готов ваш конституционный проект?» Но если двумя днями позже Меликов говорил, что он готов, император, казалось, начисто забывал об этом. «Разве я упоминал об этом? — спрашивал он. — Зачем? Лучше оставим это моему преемнику. Это будет его дар России».

Когда до него доходили слухи о новом заговоре, он был готов предпринять что-нибудь, чтобы удовлетворить Исполнительный комитет; но когда среди революционеров всё казалось тихим, он снова прислушивался к своим реакционным советникам и пускал дело на самотек. Меликов каждую минуту ожидал отставки.

В феврале 1881 года Меликов доложил, что Исполнительным комитетом подготовлен новый заговор, но план его никакими поисками обнаружить не удается. Вследствие этого Александр II решил созвать своего рода совещательное собрание из делегаций от провинций. Всё еще находясь во власти мысли, что он разделит судьбу Людовика XVI, он охарактеризовал это собрание как *Assemblée des Notables* (собрание нотаблей), наподобие созванного Людовиком XVI перед Национальным собранием в 1789 году. Проект должен был быть представлен государственному совету, но тут он снова заколебался. Лишь утром 1 марта (13 марта) 1881 года, после нового предупреждения со стороны Лорис-Меликова, он приказал вынести его на рассмотрение совета в следующий четверг. Это было в воскресенье, и Меликов просил его не выезжать в тот день на парад, так как существовала непосредственная опасность покушения на его жизнь. Тем не менее он поехал. Он хотел повидать великую княгиню Екатерину (дочь своей тети Елены Павловны, бывшей одной из лидеров партии реформ в 1861 году) и отвезти ей радостную весть, возможно, в качестве искупительной жертвы памяти императрицы Марии. Говорят, он сказал ей: «*Je me suis décidé à convoquer une Assemblée des Notables*» (Я решил созвать собрание нотаблей). Однако эта запоздалая и половинчатая уступка не была обнародована, и на обратном пути в Зимний дворец он был убит.

Известно, как это произошло. Под его бронированную карету была брошена бомба, чтобы остановить ее. Несколько конвойных черкесов были ранены. Рысаков, бросивший бомбу, был арестован на месте. Затем, хотя кучер царя настоятельно советовал ему не выходить, говоря, что сможет везти его дальше в слегка поврежденном экипаже, он настоял на том, чтобы выйти. Он чувствовал, что его воинское достоинство требует навестить раненых черкесов, выразить им сочувствие, как он делал это с ранеными во время турецкой войны, когда в день его тезоименитства был предпринят безумный штурм Плевны, обреченный закончиться страшной катастрофой. Он подошел к Рысакову и о чем-то спросил его; и когда он проходил вплотную мимо другого молодого человека, Гриневецкого, стоявшего там с бомбой, Гриневецкий бросил бомбу между собой и царем, так что оба они были убиты. Оба были страшнейшим образом ранены и прожили всего несколько часов.

Вот так Александр II лежал на снегу, покинутый всеми до единого своими приближенными! Все исчезли. Какие-то юнкера, возвращавшиеся с парада, подняли умирающего царя, посадили в сани и укрыли его трепещущее тело юнкерской шинелью. И именно один из террористов, Емельянов, с завернутой в бумагу бомбой под мышкой, рискуя быть арестованным на месте и повешенным, бросился вместе с юнкерами на помощь раненому. Человеческая природа полна подобных контрастов.

Так завершилась трагедия жизни Александра Второго. Люди не могли понять, как могло случиться, что царь, сделавший так сильно много для России, нашел свою смерть от рук революционеров. Мне же, кому довелось стать свидетелем первых реакционных шагов Александра II и его постепенного падения, кто успел заглянуть в его сложную личность и увидел в нем прирожденного самодержца, чья жестокость лишь отчасти смягчалась воспитанием, человека, обладавшего воинской галантностью, но лишенного мужества государственного деятеля, человека сильных страстей и слабой воли, — казалось, что эта трагедия разворачивается с неизбежной фатальностью шекспировской драмы. Ее последний акт был уже написан для меня в тот день, когда я услышал его обращение к нам, произведенным в офицеры, 13 июня 1862 года, сразу после того, как он отдал приказ о первых казнях в Польше.