«Записки революционера»

Война 1870–1871 годов затормозила развитие Товарищества, но не остановила его. Во всех промышленных центрах Швейцарии существовали многочисленные и живые секции Интернационала, и тысячи рабочих стекались на их собрания, где объявлялась война существующей системе частной собственности на землю и фабрики и провозглашался близкий конец капиталистического строя. В различных частях страны проходили местные конгрессы, и на каждом из этих собраний самые трудные и сложные проблемы современного общественного устройства обсуждались со знанием дела и глубиной концепции, которые пугали буржуазию еще больше, чем численность приверженцев, вступавших в секции или группы Интернационала. Сохранявшиеся дотоле в Швейцарии ревность и предрассудки между привилегированными ремеслами (часовщиками и ювелирами) и черновыми ремеслами (ткачами, строителями и т. д.), мешавшие совместным действиям в трудовых конфликтах, исчезали. Рабочие с возрастающей силой утверждали, что из всех делений, существующих в современном обществе, едва ли не важнейшим является деление между собственниками капитала и теми, кто не только появляется на свет без гроша в кармане, но и обречен оставаться производителями богатства для избранного меньшинства.

Италия, особенно Средняя и Северная, была испещрена группами и секциями Интернационала; и в них так долго оплакиваемое итальянское единство было объявлено чистейшей иллюзией. Рабочих призывали совершить собственную революцию — взять землю для крестьян, а фабрики для самих рабочих и упразднить угнетающую централизованную организацию государства, исторической миссией которого всегда было защищать и поддерживать эксплуатацию человека человеком.

В Испании подобные организации охватывали Каталонию, Валенсию и Андалусию; они поддерживались мощными рабочими профсоюзами Барселоны и были объединены с ними — теми самыми профсоюзами, которые уже тогда ввели восьмичасовой рабочий день в строительной отрасли. В Интернационале состояло не менее восьмидесяти тысяч регулярно плативших взносы испанских членов; он воплощал все активные и мыслящие элементы населения; и благодаря своему решительному отказу вмешиваться в политические интриги в 1871–1872 годах он в огромной степени привлек к себе симпатии народных масс. Протоколы его провинциальных и национальных конгрессов, а также издаваемые им манифесты являли собой образцы строгой логической критики существующего порядка, а также поразительно ясного изложения идеалов рабочего класса.

В Бельгии, Голландии и даже в Португалии распространялось то же движение, и оно уже привлекло в Товарищество самую массу и лучшие элементы бельгийских шахтеров и ткачей. В Англии тред-юнионы также примкнули к движению, по крайней мере в принципе, и, не связывая себя обязательствами перед социализмом, были готовы поддержать своих континентальных братьев в непосредственной борьбе против капитала, особенно в забастовках. В Германии социалисты заключили союз с довольно многочисленными последователями Лассаля, и были заложены первые основы социал-демократической партии. Австрия и Венгрия следовали тем же путем; и хотя во Франции в то время создание какой-либо международной организации было невозможно после поражения Коммуны и последовавшей за ней реакции (против приверженцев Товарищества были приняты драконовские законы), все тем не менее были убеждены, что этот период реакции не продлится долго и что Франция вскоре снова присоединится к Товариществу и займет в нем лидирующее положение.

Когда я приехал в Цюрих, я вступил в одну из местных секций Международного товарищества рабочих. Я также расспросил своих русских друзей, где мне узнать побольше о том великом движении, которое происходило в других странах. «Читай», — был их ответ, и моя невестка, учившаяся тогда в Цюрихе, принесла мне огромное количество книг и подшивок газет за последние два года. Я проводил дни и ночи за чтением, и это произвело на меня глубокое впечатление, которое ничто не изгладит; поток пробужденных новых мыслей ассоциируется в моем сознании с крошечной чистой комнаткой на Оберштрассе, откуда из окна открывался вид на синее озеро с горами на дальнем плане, где швейцарцы боролись за свою независимость, и на высокие шпили старого города — свидетеля стольких религиозных войн.

Социалистическая литература никогда не изобиловала книгами. Она пишется для рабочих, для которых один пфенниг — деньги, и ее главная сила заключается в небольших брошюрах и газетах. Более того, тот, кто ищет информации о социализме, находит в книгах мало из того, в чем больше всего нуждается. В них содержатся теории или научные аргументы в пользу социалистических устремлений, но они не дают никакого представления о том, как рабочие воспринимают социалистические идеалы и как они могли бы воплотить их на практике. Не остается ничего другого, как брать газетные подшивки и читать их от корки до корки — новости так же, как и передовицы, последние, пожалуй, даже больше, чем первые. Совершенно новый мир социальных отношений, методов мышления и действий открывается благодаря этому чтению, которое дает понимание того, чего нельзя найти больше нигде, а именно — глубины и моральной силы движения, степени проникновения людей новыми теориями, их готовности претворять их в повседневную жизнь и страдать за них. Все рассуждения о непрактичности социализма и неизбежной медленности эволюции имеют малую ценность, ибо скорость эволюции можно оценивать лишь на основе глубокого знания тех людей, об эволюции которых мы говорим. Какую оценку суммы можно дать, не зная ее слагаемых?

Чем больше я читал, тем яснее видел, что передо мной новый мир, неведомый мне и совершенно незнакомый ученым создателям социологических теорий — мир, познать который я мог лишь живя в Товариществе рабочих и встречаясь с рабочими в их повседневной жизни. Соответственно, я решил провести пару месяцев в такой обстановке. Мои русские друзья поддержали меня, и после нескольких дней пребывания в Цюрихе я уехал в Женеву, которая была тогда крупным центром международного движения.

Местом, где обычно собирались женевские секции, был просторный масонский зал «Юник». Более двух тысяч человек могли собираться в его большом зале на общих собраниях, тогда как каждый вечер в боковых комнатах проходили всевозможные заседания комитетов и секций либо занятия по истории, физике, инженерному делу и так далее. Там давалось бесплатное обучение рабочим теми немногими — совсем немногими — выходцами из буржуазных кругов, которые примкнули к движению, главным образом французскими беженцами Парижской коммуны. Это был одновременно и народный университет, и народный форум.

Одним из главных лидеров движения в зале «Юник» был русский, Николай Утин, яркий, умный и деятельный человек; а подлинной душой его была необычайно симпатичная русская дама, известная далеко и широко среди рабочих как мадам Ольга. Она была движущей силой во всех комитетах. И Утин, и мадам Ольга приняли меня радушно, познакомили со всеми заметными людьми в секциях различных профессий и пригласили присутствовать на заседаниях комитетов. Я ходил туда, но предпочитал бывать среди самих рабочих. Взяв бокал кислого вина за одним из столов в зале, я каждый вечер сидел там среди рабочих и вскоре подружился с несколькими из них, особенно с каменотесом из Эльзаса, покинувшим Францию после восстания Коммуны. У него были дети как раз такого же возраста, как те двое, которых мой брат так внезапно потерял несколько месяцев назад, и благодаря детям я быстро установил хорошие отношения с этой семьей и их друзьями. Таким образом, я мог следить за движением изнутри и знать точку зрения на него самих рабочих.

Рабочие возлагали все свои надежды на международное движение. Молодые и старые стекались в зал «Юник» после долгаго рабочего дня, чтобы ухватить крохи знаний, которые там можно было почерпнуть, или послушать ораторов, обещавших им великое будущее, основанное на общественном владении всем тем, что необходимо человеку для производства богатства, и на братстве людей вне зависимости от касты, расы или национальности. Все надеялись, что великая социальная революция — мирная или нет — скоро наступит и кардинально изменит экономические условия. Никто не желал классовой войны, но все говорили, что если правящие классы сделают ее неизбежной своей слепой упрямостью, то эту войну придется вести, лишь бы она принесла благополучие и свободу угнетенным массам.

Нужно было пожить среди рабочих в то время, чтобы осознать то влияние, которое внезапный рост Товарищества оказал на их умы — то доверие, которое они в него вкладывали, ту любовь, с которой о нем говорили, те жертвы, которые они ради него приносили. Каждый день, неделя за неделей и год за годом тысячи рабочих отдавали свое время и свои гроши, оторванные от собственной еды, чтобы поддерживать жизнь каждой группы, обеспечивать выход газет, покрывать расходы на конгрессы, поддерживать товарищей, пострадавших за Товарищество. Другая вещь, которая глубоко поразила меня, — это облагораживающее влияние, оказываемое Интернационалом. Большинство парижских интернационалистов были почти абсолютными трезвенниками, и все они бросили курить. «Зачем мне взлелеивать в себе эту слабость?» — говорили они. Мелкое, банальное исчезало, уступая место великим, возвышающим порывам.

Посторонним никогда не понять тех жертв, которые приносят рабочие ради поддержания своего рабочего движения. Требовалось немалое мужество, чтобы открыто вступить в секцию Интернационального товарищества и столкнуться с недовольством хозяина и вероятным увольнении при первой же возможности с последующими долгими месяцами безработицы. Но даже при самых благоприятных обстоятельствах принадлежность к профсоюзу или любой передовой партии требует череды непрерывных жертв. Даже несколько пенсов, отдаваемых на общее дело, представляют собой бремя для скудного бюджета европейского рабочего, и много пенсов приходится выплачивать каждую неделю. Частое посещение собраний тоже означает жертву. Для нас это может быть удовольствием — провести пару часов на собрании, но для людей, чей рабочий день начинается в пять или шесть часов утра, эти часы приходится красть у необходимого отдыха.

Я ощущал эту преданность как постоянный упрек. Я видел, как жаждали рабочие знаний и как отчаянно мало было тех, кто добровольно вызывался им помочь. Я видел, сколь сильно нуждались трудящиеся массы в помощи людей, обладающих образованием и досугом, в их стремлениях распространить и развить организацию; но как мало и редко находилось тех, кто приходил на помощь без намерения сделать политический капитал на этой самой беспомощности народа! Все сильнее я чувствовал, что обязан связать свою судьбу с ними. Степняк говорит в своей «Карьере нигилиста», что у каждого революционера в жизни был момент, когда какое-то обстоятельство, пусть и незначительное само по себе, заставляло его произнести обет посвятить себя делу революции. Я знаю этот момент; я пережил его после одного из собраний в зале «Юник», когда острее, чем когда-либо прежде, почувствовал, как трусливы образованные люди, которые колеблются отдать свое образование, свои знания, свою энергию на службу тем, кто так сильно нуждается в этом образовании и этой энергии. «Вот люди, — говорил я себе, — которые осознают свое рабство, которые работают, чтобы избавиться от него; но где помощники? Где те, кто придет служить массам, а не использовать их для собственных амбиций?»

Постепенно, однако, в мой ум начали закрадываться некоторые сомнения относительно здравости той агитации, что велась в зале «Юник». Однажды ночью известный женевский адвокат господин А. пришел на собрание и заявил, что если он до сих пор не вступал в Товарищество, то лишь потому, что должен был сперва уладить собственные деловые вопросы; теперь же, преуспев в этом направлении, он пришел присоединиться к рабочему движению. Я был потрясен этим циничным признанием, и когда поделился своими размышлениями с моим другом-каменотесом, тот объяснил мне, что этот господин, потерпев поражение на предыдущих выборах, когда он искал поддержки у партии радикалов, теперь надеется быть избранным при поддержке рабочих голосов. «Мы принимаем их услуги на данный момент, — заключил мой друг, — но когда наступит революция, нашим первым шагом будет выбросить всех их за борт».

Затем состоялось большое собрание, созванное наспех, чтобы запротестовать, как утверждалось, против клеветы «Journal de Genève». Этот орган денежных кругов Женевы осмелился намекнуть, что в зале «Юник» замышляется недоброе и что строительные рабочие собираются вновь устроить всеобщую забастовку, подобную той, что они провели в 1869 году. Лидеры зала «Юник» созвали собрание. Тысячи рабочих заполнили зал, и Утин попросил их принять резолюцию, формулировка которой показалась мне весьма странной: в ней выражался гневный протест против безобидного предположения, что рабочие собираются бастовать. «Почему это предположение следует называть клеветой? — спрашивал я себя. — Разве бастовать — это преступление?» Между тем Утин закончил торопливую речь в поддержку своей резолюции словами: «Если вы согласны с ней, граждане, я немедленно отправлю ее в печать». Он уже собирался покинуть трибуну, когда кто-то из зала предположил, что дискуссия была бы не лишней; и тогда представители всех отраслей строительного дела стали по очереди подниматься и говорить, что заработная плата в последнее время была столь низкой, что прожить на нее едва ли возможно; что с наступлением весны предвидится масса работы, которой они намерены воспользоваться для повышения зарплаты; а если в повышении откажут, они намерены начать всеобщую забастовку.

Я был в ярости и на следующий день горячо упрекнул Утина за его поведение. «Как лидер, — сказал я ему, — ты был обязан знать, что о забастовке действительно заводили речь». По своей наивности я не подозревал об истинных мотивах лидеров, и именно Утин заставил меня понять, что забастовка в тот момент была бы губительной для выборов адвоката господина А.

Я не мог примирить эти закулисные манипуляции лидеров с пламенными речами, которые слышал от них с трибуны. Я был разочарован и заговорил с Утином о своем намерении познакомиться с другой секцией Интернационального товарищества в Женеве, известной как бакунисты. Слово «анархист» тогда еще не получило широкого распространения. Утин тут же дал мне записку с рекомендацией к другому русму, Николаю Жуковскому, принадлежавшему к той секции, и, глядя мне прямо в глаза, добавил со вздохом: «Ну что ж, ты к нам не вернешься; ты останешься с ними». Он угадал верно.

IX

Сначала я поехал в Невшатель, а затем провел около недели среди часовщиков в Юрских горах. Так состоялось мое первое знакомство с той знаменитой Юрской федерацией, которая в течение следующих нескольких лет сыграла важную роль в развитии социализма, привнеся в него безгосударственную, или анархистскую, тенденцию.

В 1872 году Юрская федерация превратилась в бунтаря против авторитета генерального совета Международного товарищества рабочих. Товарищество по своей сути было рабочей организацией, причем рабочие понимали его как рабочее движение, а не как политическую партию. В Восточной Бельгии, например, они ввели в уставы пункт, согласно которому никто не мог быть членом секции, если не был занят физическим трудом; исключались даже мастера.

К тому же рабочие были федералистами по принципу. Каждая нация, каждый отдельный регион и даже каждая местная секция должны были оставаться свободными для развития по собственному пути. Но революционеры старого толка из буржуазной среды, вошедшие в Интернационал, будучи пропитаны понятиями о централизованных, пирамидальных тайных организациях прежних времен, перенесли те же понятия и в Товарищество рабочих. Помимо федеральных и национальных советов, в Лондоне был назначен генеральный совет, призванный действовать в качестве своего рода посредника между советами разных наций. Маркс и Энгельс были его ведущими вдохновителями. Вскоре, однако, выяснилось, что сам факт наличия такого центрального органа становится источником существенных неудобств. Генеральный совет не удовлетворялся ролью корреспондентского бюро; он стремился руководить движением, одобрять или подвергать цензуре действия местных федераций и секций и даже отдельных членов. Когда в Париже началось восстание Коммуны — а «лидерам оставалось лишь следовать», будучи не в состоянии сказать, куда их поведет в ближайшие двадцать четыре часа, — генеральный совет настоял на том, чтобы руководить восстанием из Лондона. Он требовал ежедневных отчетов о событиях, отдавал приказы, благоприятствовал одному и препятствовал другому и тем самым продемонстрировал всю невыгодность наличия руководящего органа даже внутри Товарищества. Невыгодность эта стала еще более очевидной, когда на секретной конференции, состоявшейся в 1871 году, генеральный совет при поддержке нескольких делегатов решил направить силы Товарищества в русло избирательной агитации. Это заставило людей задуматься о пагубности любого правительства, сколь бы демократичным ни было его происхождение. Это была первая искра анархизма. Юрская федерация стала центром оппозиции против генерального совета.

Разрыв между лидерами и рабочими, который я заметил в Женеве в зале «Юник», в Юрских горах отсутствовал. Было несколько людей более умных и особенно более деятельных, чем остальные; но на этом все и заканчивалось. Джеймс Гийом, один из умнейших и широко образованнейших людей из всех, кого я встречал, работал корректором и заведующим небольшой типографией. Его заработок на этом поприще был настолько мал, что ночи ему приходилось отдавать переводам романов с немецкого на французский, за что ему платили восемь франков за шестнадцать страниц.

Когда я приехал в Невшатель, он сказал мне, что, к сожалению, не может выкроить даже пару часов для дружеской беседы. Типография как раз выпускала в тот день первый номер местной газеты, и в дополнение к своим обычным обязанностям корректора и соредактора ему приходилось писать на обертках тысячу адресов лиц, которым будут разосланы первые три номера, и самостоятельно заклеивать эти обертки.

Я предложил помочь ему с написанием адресов, но это оказалось невыполнимо, поскольку они либо держались в памяти, либо были написаны на клочках бумаги нечитаемым почерком... — Ну что ж, — сказал я тогда, — я приду в типографию после обеда и буду заклеивать обертки, а вы уделите мне время, которое таким образом сбережете».

Мы поняли друг друга. Гийом тепло пожал мне руку, и с этого началась наша дружба. Мы провели в типографии весь день: он писал адреса, я заклеивал обертки, а французский коммунард-наборщик без умолку болтал с нами, пока быстро набирал роман, перемежая разговор предложениями, которые ему нужно было набирать и которые он читал вслух.

«Уличные бои, — приговаривал он бывало, — стали очень ожесточенными»... — «Дорогая Мэри, я люблю тебя»... — «Рабочие были яростны и сражались как львы на Монмартре», — ...«и он упал перед ней на колени», — ...«и это продолжалось четыре дня. Мы знали, что Галиффэ расстреливает всех пленных — тем страшнее был бой», — и так он продолжал, быстро вынимая литеры из кассы.

Уже поздно вечером Гийом снимал рабочую блузу, и мы отправлялись на пару часов поболтать по душам, после чего ему приходилось возвращаться к работе редактора «Бюллетеня» Юрской федерации.

В Невшателе я также познакомился с Малоном. Он родился в деревне, и в детстве был пастухом. Позже он приехал в Париж, освоил там ремесло корзинщика и, подобно переплетчику Варлену и плотнику Пнди, с которыми был связан по Интернационалу, приобрел широкую известность как один из ведущих деятелей Товарищества, когда то подверглось преследованиям со стороны Наполеона III в 1869 году. Все трое целиком завоевали сердца парижских рабочих, и когда разразилось восстание Коммуны, их избрали членами Совета Коммуны, причем все трое получили колоссальное число голосов. Малон был также мэром одного из округов Парижа. Теперь в Швейцарии он зарабатывал на жизнь плетением корзин. Он снял за несколько грошей в месяц маленький открытый сарай за городом, на склоне холма, откуда во время работы наслаждался обширным видом на Невшательское озеро. По ночам он писал письма, книгу о Коммуне, короткие статьи для рабочей прессы — и так стал писателем. Каждый день я ходил к нему, чтобы послушать, что этот широколицый, трудолюбивый, слегка поэтичный, тихий и добрейший коммунард мог рассказать мне о восстании, в котором он играл видную роль и которое только что описал в книге «Третье поражение французского пролетариата».

Однажды утром, когда я поднялся на холм и добрался до его сарая, он встретил меня сияющий со словами: «Знаешь, Пнди жив! Вот письмо от него; он в Швейцарии». О Пнди ничего не было слышно с тех пор, как его в последний раз видели 25 или 26 мая у Тюильри, и считалось, что он погиб, тогда как на самом деле он скрывался в Париже. И пока пальцы Малона продолжали сплетать ивовые прутья, придавая им форму изящной корзины, он рассказывал мне своим тихим голосом, лишь слегка дрожавшим порой, сколько людей было расстреляно версальскими войсками под предлогом, что они были Пнди, Варленом, им самим или каким-то другим лидером. Он рассказывал мне все, что знал о гибели Варлена, переплетчика, которого боготворили парижские рабочие, или старого Делеклюза, не пожелавшего пережить поражение, и многих других; и он поведал об ужасах, свидетелем которых был во время того карнавала крови, с помощью которого богатые классы Парижа отпраздновали свое возвращение в столицу, а затем — о духе возмездия, овладевшем толпой под предводительством Рауля Риго, которая казнила заложников Коммуны.

Его губы дрожали, когда он говорил о героизме детей; и он совершенно сломался, когда рассказывал мне историю того мальчика, которого версальские войска собирались расстрелять и который попросил у офицера разрешения сначала передать серебряные часы, бывшие при нем, своей матери, жившей неподалеку. Офицер, поддавшись минутной жалости, отпустил мальчика, вероятно, надеясь, что тот никогда не вернется. Но четверть часа спустя мальчик был на месте и, заняв свое место среди трупов у стены, сказал: «Я готов». Двенадцать пуль покончили с его молодой жизнью.

Думаю, я никогда не страдал так сильно, как когда читал эту ужасную книгу «Le Livre Rouge de la Justice Rurale», состоявшую исключительно из выдержек из писем корреспондентов «Standard», «Daily Telegraph» и «Times», написанных из Парижа в последние дни мая 1871 года и рассказывавших об ужасах, учиненных версальской армией под началом Галиффэ, вместе с несколькими цитатами из парижской газеты «Figaro», проникнутыми кровожадным духом по отношению к инсургентам. Читая эти страницы, я преисполнился отчаяния по поводу человечества и продолжал бы отчаиваться, если бы не увидел впоследствии у тех представителей потерпевшей поражение стороны, которые пережили все эти ужасы, отсутствия ненависти, уверенности в окончательном торжестве своих идей, спокойного, хотя и печального взгляда их глаз, обращенного в будущее, готовности забыть кошмар прошлого — того, что поразило меня в Малоне; воистину, почти во всех эмигрантах Коммуны, которых я встречал в Женеве, и что я до сих пор вижу в Луизе Мишель, Лефрансуа, Элизе Реклю и других друзьях.

Из Невшателя я отправился в Сонвилье. В небольшой долине среди Юрских гор расположена череда маленьких городков и селений, франкоязычное население которых в то время было полностью занято в различных отраслях часового дела; целые семьи работали в небольших мастерских. В одной из них я нашел другого лидера, Адемара Швицгебеля, с которым впоследствии также очень сблизился. Он сидел среди дюжины молодых людей, гравировавших крышки золотых и серебряных часов. Меня попросили занять место на скамье или столе, и вскоре мы все были вовлечены в живую беседу о социализме, о правительстве или его отсутствии, и о предстоящих конгрессах.

Вечером бушевала сильная снежная буря; она ослепляла нас и леденила кровь в жилах, пока мы пробирались к соседней деревне. Но, несмотря на бурю, около пятидесяти часовщиков, главным образом пожилых людей, пришли из соседних городов и деревень — некоторые преодолели расстояние до семи миль — чтобы принять участие в небольшом неформальном собрании, созванном на тот вечер.

Сама организация часового промысла, позволяющая людям хорошо знать друг друга и работать по собственным домам, где они свободны в разговорах, объясняет, почему уровень интеллектуального развития в этом населении выше, чем у рабочих, которые проводят всю свою жизнь с раннего детства на фабриках. Среди работников мелких ремесел больше независимости и оригинальности. Но отсутствие разрыва между лидерами и массами в Юрской федерации было также причиной того, что не было ни одного вопроса, по которому каждый член федерации не стремился бы составить собственное независимое мнение. Здесь я увидел, что рабочие не являются массой, которой руководят и которую делают послушной политическим целям нескольких человек; их лидеры были просто более активными товарищами — скорее зачинателями, чем вождями. Ясность понимания, здравость суждения, способность распутывать сложные социальные вопросы, которые я заметил среди этих рабочих, особенно людей среднего возраста, глубоко впечатлили меня; и я твердо убежден, что если Юрская федерация сыграла выдающуюся роль в развитии социализма, то не только благодаря значимости безгосударственных и федералистских идей, поборницей которых она выступала, но также благодаря тому выражению, которое эти идеи получили в здравом смысле юрских часовщиков. Без их помощи эти концепции еще долго могли бы оставаться чистыми абстракциями.

Теоретические аспекты анархизма, как они тогда начинали формулироваться в Юрской федерации, особенно Бакуниным; критика государственного социализма — страх перед экономическим деспотизмом, куда более опасным, чем деспотизм чисто политический, — услышанные мной там; и революционный характер агитации сильно захватили мой ум. Но эгалитарные отношения, обнаруженные мной в Юрских горах, независимость мысли и выражения, которую я наблюдал развивающейся у рабочих, и их безграничная преданность делу повлияли на мои чувства еще сильнее; и когда я уходил из гор, проведя неделю у часовщиков, мои взгляды на социализм окончательно сформировались. Я был анархистом.

Последующая поездка в Бельгию, где я смог еще раз сравнить централизованную политическую агитацию в Брюсселе с экономической и независимой агитацией, происходившей среди суконщиков в Вервье, лишь укрепила мои взгляды. Эти суконщики были одним из самых симпатичных народов, каких я когда-либо встречал в Западной Европе.

X

Бакунин находился в то время в Локарно. Я не виделся с ним и теперь очень об этом сожалею, потому что к моему возвращению в Швейцарию четыре года спустя его уже не было в живых. Именно он помог юрским друзьям прояснить свои идеи и сформулировать их чаяния; он тот, кто вдохнул в них свой мощный, пламенный, неотразимый революционный энтузиазм. Как только он увидел, что небольшая газета, которую Гийом начал издавать в Юрских горах (в Локле), зазвучала новой нотой независимой мысли в социалистическом движении, он приехал в Локл, целыми днями и ночами напролет беседовал со своими новыми друзьями об исторической необходимости нового шага в анархистском направлении; он написал для этой газеты серию глубоких и блестящих статей об историческом прогрессе человечества к свободе; он вдохнул энтузиазм в своих новых друзей и создал тот центр пропаганды, откуда анархизм впоследствии распространился на другие части Европы.

После того как он переехал в Локарно — откуда он положил начало аналогичному движению в Италии, а через своего отзывчивого и одаренного эмиссара Фанелли также и в Испании, — работа, начатая им в Юрских горах, продолжилась независимо самими юрцами. Имя «Мишель» часто звучало в их разговорах — однако не как имя отсутствующего вождя, чьи мнения становились бы законом, а как имя личного друга, о котором каждый говорил с любовью, в духе товарищества. Больше всего меня поразило то, что влияние Бакунина ощущалось гораздо меньше как влияние интеллектуального авторитета, нежели как влияние моральной личности. В беседах об анархизме или об отношении федерации я никогда не слышал фраз вроде «Бакунин так сказал» или «Бакунин так считает», произносимых так, будто это ставит точку в споре. Его письменные и устные высказывания не были текстом, которому нужно подчиняться, как это, к сожалению, часто случается в политических партиях. Во всех подобных вопросах, где верховным судьей выступает интеллект, каждый в ходе дискуссии использовал собственные аргументы. Их общее направление и характер могли быть подсказаны Бакуниным, или же Бакунин мог заимствовать их у своих юрских друзей — во всяком случае, у каждого отдельного человека аргументы сохраняли свой собственный индивидуальный характер. Лишь однажды я слышал, как имя Бакунина призывалось как авторитет сам по себе, и это настолько поразило меня, что я даже сейчас помню место, где происходил этот разговор, и его обстановку. Молодые люди завели однажды в присутствии женщин какие-то молодежные разговоры, не слишком уважительные по отношению к противоположному полу, как вдруг одна из присутствовавших женщин положила этому конец восклицанием: «Жаль, что здесь нет Мишеля: он бы поставил вас на место!» Колоссальная фигура революционера, отдавшего все ради революции и жившего только ею, почерпнутая из своего представления о ней как о высшем и чистейшем понятии жизни, продолжала вдохновлять их.

Я вернулся из этой поездки с чёткими социологическими представлениями, которые сохранил с тех пор, стараясь развивать их в во всё более определенной, конкретной форме.

Был, однако, один пункт, который я не принял, не обдумав его как следует и не потратив на это множество ночных часов. Я отчетливо видел, что колоссальный переворот, который передал бы всё необходимое для жизни и производства в руки общества — будь то Народное Государство социал-демократов или свободные союзы свободно ассоциированных групп, как говорят анархисты, — повлечет за собой революцию гораздо более глубокую, чем любая из тех, что знает история. Более того, в такой революции рабочим пришлось бы выступить не против прогнившего поколения аристократов, с которым французским крестьянам и республиканцам пришлось бороться в прошлом веке — и даже та борьба была отчаянной, — а против гораздо более сильного, как интеллектуально, так и физически, среднеторового класса, который имеет к своим услугам всю мощную машину современного государства. Однако я вскоре заметил, что ни одна революция, будь то мирная или насильственная, никогда не происходила без того, чтобы новые идеалы глубоко не проникли в тот самый класс, чьи экономические и политические привилегии должны были подвергнуться нападению. Я был свидетелем отмены крепостного права в России и знал, что если бы убеждение в несправедливости их прав не получило широкого распространения в среде самих помещиков (как следствие предшествовавшей эволюции и революций, совершенных в Западной Европе), освобождение крестьян никогда не было бы осуществлено так легко, как это произошло в 1861 году. И я видел, что идея освобождения рабочих от нынешней наемной системы прокладывает себе путь среди самих средних классов. Самые яростные защитники нынешних экономических условий уже отказались от довода о праве при защите нынешних привилегий — вопросы о целесообразности такого изменения уже заняли его место. Они не отрицали желательности подобного изменения и лишь спрашивали, действительно ли новая экономическая организация, за которую ратуют социалисты, будет лучше нынешней; сможет ли общество, в котором рабочие будут играть решающую роль, управлять производством лучше, чем это делают в настоящее время отдельные капиталисты, движимые простыми соображениями личной выгоды.

Кроме того, я начал постепенно понимать, что революции, то есть периоды ускоренной быстрой эволюции и быстрых перемен, в такой же степени присущи человеческому обществу, как и медленная эволюция, которая непрерывно происходит в настоящее время среди цивилизованных рас человечества. И каждый раз, когда начинается такой период ускоренной эволюции и коренной перестройки, может разразиться гражданская война в малом или грандиозном масштабе. Вопрос заключается тогда не столько в том, как избежать революций, сколько в том, как достичь наибольших результатов с наименьшим количеством гражданской войны, наименьшим числом жертв и минимумом взаимного озлобления. Для этой цели существует только одно средство, а именно: чтобы угнетенная часть общества получила как можно более четкое представление о том, чего она намерена достичь и каким образом, и чтобы она была преисполнена энтузиазма, необходимого для этого достижения, — в каковой ситуации она непременно привлечет на свою сторону лучшие и свежайшие интеллектуальные силы того класса, который обладает исторически выросшими привилегиями.

Парижская Коммуна была страшным примером выступления с еще не определившимися идеалами. Когда в марте 1871 года рабочие стали хозяевами великого города, они не посягнули на права собственности, принадлежавшие средним классам. Напротив, они взяли эти права под свою защиту. Лидеры Коммуны закрыли своими телами Национальный банк и, несмотря на кризис, парализовавший промышленность и повлекший за собой отсутствие заработка у массы рабочих, своими декретами защитили права владельцев фабрик, торговых заведений и жилых домов в Париже. Однако, когда движение было раздавлено, средние классы ни во что не поставили скромность коммуналистских требований инсургентов. Прожив два месяца в страхе, что рабочие совершат посягательство на их права собственности, богачи Франции отомстили рабочим точно так же, как если бы они совершили это посягательство наяву. Около тридцати тысяч рабочих были перебиты, как известно, не в бою, а после того, как они проиграли битву. Если бы рабочие предприняли шаги к обобществлению собственности, месть не могла бы быть более ужасной.

Если таковым был мой вывод о том, что в развитии человечества существуют периоды, когда столкновение неизбежно и гражданская война вспыхивает совершенно независимо от воли отдельных лиц, то пусть по крайней мере эти столкновения происходят не на почве смутных стремлений, а по определенным вопросам; не по второстепенным пунктам, незначительность которых не уменьшает ожесточения конфликта, а по широким идеям, которые вдохновляют людей грандиозностью открывающегося перед ними горизонта. В последнем случае сам конфликт будет зависеть гораздо меньше от эффективности огнестрельного оружия и пушек, чем от силы творческого гения, который будет приведен в действие в деле переустройства общества. Он будет зависеть главным образом от того, получат ли созидательные силы общества на мгновение свободный ход; от того, будут ли вдохновения более высокого стандарта и тем самым заслуживать больше симпатий даже со стороны тех, кто в силу своего классового положения противостоит переменам. Конфликт, будучи начат по более крупным вопросам, очистит саму социальную атмосферу; и число жертв с обеих сторон наверняка окажется гораздо меньше, чем было бы в случае, если бы борьба велась из-за вопросов второстепенной важности, в которых низшие инстинкты людей получают свободный простор.

С этими идеями я вернулся в Россию.

XI

Во время поездки я купил несколько книг и собраний социалистических газет. В России такие книги «безусловно запрещались» ценностью; а некоторые собрания газет и отчеты об международных конгрессах нельзя было купить ни за какие деньги даже в Бельгии. «Расстаться ли с ними, в то время как мой брат и мои друзья были бы так рады заполучить их в Петербурге?» — спрашивал я себя и решил, что во что бы то ни стало должен перевезти их в Россию.

Я возвратился в Петербург через Вену и Варшаву. Тысячи евреев живут контрабандой на польской границе, и я подумал, что если мне удастся обнаружить хотя бы одного из них, мои книги будут благополучно перевезены через границу. Однако выходить на маленькой железнодорожной станции у границы, в то время как все остальные пассажиры едут дальше, и разыскивать там контрабандистов вряд ли было разумно; поэтому я свернул на боковую ветку железной дороги и отправился в Краков. «Столица Старой Польши близко к границе, — думал я, — и я найду там какого-нибудь еврея, который приведет меня к тем людям, которых я ищу».

Я прибыл в этот некогда славный и блестящий город под вечер, а ранним утром следующего дня вышел из гостиницы на поиски. К моему недоумению, однако, на каждом углу улицы и куда бы я ни устремлял взоры на в остальном безлюдной рыночной площади, я видел еврея в традиционном длинном одеянии и с пейсами отцов своих, выжидающего какого-нибудь польского дворянина или торговца, который мог бы послать его с поручением и заплатить ему несколько мелких монет за услугу. Я хотел найти одного еврея, а теперь их было слишком много. К кому же мне обратиться? Я обошел весь город, а затем в отчаянии решил обратиться к еврею, стоявшему у входных ворот моей гостиницы — огромного старого дворца, в былые дни наполненного по каждому зал элегантной толпой из нарядно одетых танцоров, но ныне выполнявшего более прозаическую функцию обеспечения едой и ночлегом редких путешественников. Я объяснил человеку свое желание контрабандой провезти в Россию довольно тяжелый узел с книгами и газетами.

— Очень легко сделать, сударь, — ответил он. — Я сейчас приведу к вам представителя Всеобщего товарищества по международному обмену (скажем так) тряпья и костей. Они ведут крупнейшую контрабандную торговлю в мире, и он непременно вам поможет. — Через полчаса он действительно вернулся с представителем компании — на редкость элегантным молодым человеком, в совершенстве говорившим по-русски, по-немецки и по-польски.

Он посмотрел на мой узел, взвесил его на руках и спросил, что за книги в нем находятся.

— Все строго запрещены русской цензурой; именно поэтому их приходится везти контрабандой.

— Книги, — сказал он, — не совсем по нашей части; наше дело — дорогие шелка. Если бы я платил своим людям по весу, согласно нашему шелковому тарифу, мне пришлось бы запросить с вас совершенно заоблачную цену. Да и, по правде говоря, я не очень-то люблю связываться с книгами. Малейшая оплошность, и «они» раздуют из этого политическое дело, и тогда Всеобщему товариществу тряпья и костей придется выложить огромную сумму денег, чтобы выпутаться.

Я, должно быть, выглядел очень печально, потому что элегантный молодой человек, представлявший Всеобщее товарищество тряпья и костей, тут же добавил: «Не беспокойтесь. Он [гостиничный швейцар] устроит это для вас каким-нибудь другим способом».

— О да. Есть десятки способов устроить такую мелочь, чтобы услужить джентльмену, — жизнерадостно заметил швейцар, покидая меня.

Через час он вернулся с другим молодым человеком. Тот взял узел, положил его у двери и сказал: «Всё в порядке. Если вы уедете завтра, ваши книги будут ждать вас на такой-то станции в России», и он объяснил мне, как это будет организовано.

— Сколько это будет стоить? — спросил я.

— Сколько вы готовы заплатить? — последовал ответ.

Я высыпал на стол кошелек и сказал: «Вот столько на мою поездку. Остальное ваше, я поеду третьим классом!»

— Вай! вай! вай! — воскликнули оба мужчины в один голос. — Что вы говорите, сударь? Такой джентльмен — и поедет третьим классом! Никогда! Нет, нет, нет, так не пойдет... Восьми рублей с нас хватит, ну и рубль с небольшим швейцару, если вы согласны — ровно столько, сколько пожелаете. Мы же не с дорог разбойники, а честные торговцы. — И они наотрез отказались брать больше денег.

Я часто слышал о честности еврейских контрабандистов на границе; но я никак не ожидал получить тому столь наглядное доказательство. Позднее, когда наш кружок ввозил множество книг из-за границы, или еще позже, когда столько революционеров и эмигрантов пересекали границу, въезжая в Россию или выезжая из нее, не было ни единого случая, чтобы контрабандисты кого-то предали или воспользовались обстоятельствами, чтобы запросить за свои услуги непомерную цену.

На следующий день я покинул Краков; а на указанной русской станции к моему купе подошел носильщик и громко, так, чтобы его услышал жандарм, шагавший по платформе, сказал мне: «Вот сумка, которую ваше сиятельство изволили забыть намедни», и протянул мне мой драгоценный сверток.

Я был так рад получить его, что даже не стал останавливаться в Варшаве, а продолжил путь прямиком в Петербург, чтобы показать свои трофеи брату.

XII

Между тем среди образованной молодежи России развивалось грозное движение. Крепостное право было отменено. Но целая сеть нравов и обычаев домашнего рабства, полного пренебрежения к человеческой индивидуальности, деспотизма со стороны отцов и лицемерной покорности со стороны жен, сыновей и дочерей сформировалась за двести пятьдесят лет существования крепостного права. Повсюду в Европе в начале этого века наблюдалось немало домашнего деспотизма — сочинения Теккерея и Диккенса служат тому ярким подтверждением, — но нигде тирания эта не достигала столь пышного развития, как в России. Вся русская жизнь — в семье, в отношениях между командиром и подчиненным, военным начальником и солдатом, работодателем и работником — несла на себе ее печать. Вырос целый мир обычаев и образов мышления, предрассудков и моральной трусости, привычек, порожденных праздным существованием; и даже лучшие люди того времени платили дань этим порождениям крепостнической эпохи.

Закон не мог справиться с этими явлениями. Только мощное общественное движение, которое атаковало бы самые корни зла, могло реформировать нравы и обычаи повседневной жизни; и в России это движение — этот бунт индивида — приобрело гораздо более мощный характер и стало гораздо более радикальным в своей критике, чем где бы то ни было в Западной Европе или Америке. «Нигилизм» — такое имя дал ему Тургенев в своем эпохальном романе «Отцы и дети».

В западной Европе это движение часто понимают неправильно. В прессе, например, нигилизм путают с терроризмом. Революционные смуты, вспыхнувшие в России ближе к концу царствования Александра II и завершившиеся трагической гибелью царя, постоянно описываются как нигилизм. Однако это заблуждение. Путать нигилизм с терроризмом так же неверно, как путать философское движение вроде стоицизма или позитивизма с политическим движением, как, например, республиканизм. Терроризм был порожден определенными особыми условиями политической борьбы в данный исторический момент. Он жил и умер. Он может возродиться и снова угаснуть. Но нигилизм наложил свою печать на всю жизнь образованных классов России, и эта печать сохранится на многие годы вперед. Именно нигилизм, лишенный некоторых своих наиболее резких проявлений — которые были неизбежны в столь юном движении, — придает теперь жизни значительной части образованных классов России некий особый характер, отсутствие которого мы, русские, с сожалением отмечаем в жизни Западной Европы. И снова-таки нигилизм в его различных проявлениях наделяет многих наших писателей той замечательной искренностью, той привычкой «мыслить вслух», которая приводит в изумление западноевропейских читателей.

Прежде всего нигилист объявил войну тому, что можно охарактеризовать как «условную ложь цивилизованного человечества». Абсолютная искренность была его отличительной чертой, и во имя этой искренности он отказывался — и просил других отказаться — от тех суеверий, предрассудков, привычек и обычаев, которые его собственный разум не мог оправдать. Он отказывался преклоняться перед каким бы то ни было авторитетом, кроме авторитета разума, и при анализе любого общественного института или обычая восставал против любого рода более или менее маскированного софизма.

Он, конечно, порвал с суевериями своих отцов, а в своих философских воззрениях был позитивистом, агностиком, эволюционистом-спенсерианцем или научным материалистом; и хотя он никогда не нападал на простую, искреннюю религиозную веру, которая является психологической потребностью чувства, он яростно боролся против лицемерия, побуждающего людей принимать внешнюю маску религии, которую они постоянно отбрасывают как бесполезный балласт.

Жизнь цивилизованных людей полна мелкой условной лжи. Не любящие друг друга люди, встречаясь на улице, озаряют свои лица счастливой улыбкой; нигилист оставался невозмутимым и улыбался лишь тем, кого ему действительно было радостно встретить. Все те формы внешней вежливости, которые являются чистым лицемерием, были ему столь же отвратительны, и он принимал некоторую внешнюю грубость как протест против слащавой любезности своих отцов. Он видел, как они пламенно разглагольствуют в роли идеалистов-сентименталистов и в то же время ведут себя как настоящие варвары по отношению к своим женам, детям и крепостным; и он восстал против такого рода сентиментальности, которая столь прекрасно уживалась со сколь угодно далекими от идеала условиями русской жизни. Искусство было вовлечено в то же тотальное отрицание. Непрекращающиеся разговоры о красоте, идеале, искусстве для искусства, эстетике и тому подобном, которыми так охотно предавались — в то время как каждый предмет искусства покупался на деньги, выжатые из голодающих крестьян или недоплачиваемых рабочих, а так называемое «служение прекрасному» было лишь маской для прикрытия самой заурядной распущенности, — внушали ему омерзение; и ту критику искусства, которую один из величайших художников столетия, Толстой, ныне мощно сформулировал, нигилист выражал в категоричном утверждении: «Пара сапог важнее всех ваших мадонн и всех ваших утонченных разговоров о Шекспире».

Брак без любви и близость без дружбы отвергались. Девушка-нигилистка, вынужденная родителями быть куклой в кукольном домике и выходить замуж ради имущества, предпочитала покинуть дом и шелковые платья; она надевала простое черное шерстяное платье, остригала волосы и отправлялась в высшую школу, чтобы завоевать там личную независимость. Женщина, которая видела, что ее брак больше не является браком — что ни любовь, ни дружба больше не связывают тех, кто юридически считается мужем и женой, — предпочитала порвать узы, не сохранившие ни одного из своих существенных признаков; и она часто вместе с детьми отправлялась навстречу нищете, предпочитая одиночество и страдание жизни, которая при условных обстоятельствах постоянно лгала бы ее лучшему «я».

Нигилист переносил свою любовь к искренности даже в мельчайшие детали повседневной жизни. Он отбрасывал условные формы светской беседы и выражал свои мнения прямо и лаконично, даже с некоторой аффектацией внешней грубости.

В Иркутске мы имели обыкновение собираться раз в неделю в клубе и немного танцевать. Какое-то время я был постоянным посетителем этих вечеров, но постепенно, из-за работы, перестал на них ходить. Однажды ночью, поскольку я уже несколько недель подряд не появлялся, одна из дам спросила моего молодого друга, почему я больше не хожу на их собрания. «Теперь он катается верхом, когда хочет размяться», — последовал довольно резкий ответ моего друга. «Но он мог бы прийти провести с нами пару часов без танцев», — осмелилась заметить одна из дам. «Что ему здесь делать?» — парировал мой друг-нигилист. — «Говорить с вами о модах и рюшах? С него хватит этой чепухи». — «Но он же изредка видится с такой-то мисс», — робко заметила одна из присутствовавших молодых даш. «Да, но она прилежная девушка, — прямо ответил мой друг, — он помогает ей с немецким». Должен добавить, что этот несомненно резкий выпад привел к тому, что большинство иркутских девушек стали наперебой осаждать моего друга, меня и моего брата вопросами о том, что нам посоветовать им почитать или поизучать. С такой же прямотой нигилист разговаривал со своими знакомыми, заявляя им, что все их разговоры об «этом бедном народе» — чистой воды лицемерие, пока они живут за счет недоплаченного труда тех самых людей, которых они сочувственно оплакивают, непринужденно беседуя в роскошно обставленных комнатах; и с такой же прямотой нигилист заявлял высокопоставленному чиновнику, что ему (означенному чиновнику) наплевать на благосостояние тех, кем он правит, а сам он попросту вор!

С некоторой суровостью нигилист отчитывал женщину, которая предавалась пустым разговорам и гордилась своими «женственными» манерами и затейливым туалетом. Он мог прямо сказать хорошенькой молодой особе: «Как это вы не стыдитесь говорить эту чепуху и носить этот шиньон из фальшивых волос?» В женщине он желал видеть товарища, человеческую личность, а не куклу или «кисейную барышню», и он наотрез отказывался участвовать в тех мелких проявлениях вежливости, которыми мужчины окружают тех, кого им так нравится считать «слабым полом». Когда дама входила в комнату, нигилист не вскакивал со своего места, чтобы уступить его ей, если только не видел, что она выглядит уставшей, а в комнате не было других мест. Он вел себя по отношению к ней так, как вел бы себя по отношению к товарищу своего пола; но если дама, которая могла быть ему совершенно незнакома, выказывала желание узнать то, что знал он и чего не знала она, он каждый вечер ходил на самый край огромного города, чтобы помочь ей своими уроками. Молодой человек, который не пошевелил бы пальцем, чтобы подать даме чашку чаю, уступал девушке, приехавшей учиться в Москву или Петербург, единственный имевшийся у него урок, дававший ему кусок хлеба, со словами: «Мужчине найти работу легче, чем женщине. В моем предложении нет никакой рыцарственности, это просто вопрос равенства».

Два великих русских писателя, Тургенев и Гончаров, попытались изобразить этот новый тип в своих романах. Гончаров в «Обрыве», взяв реального, но нетипичного представителя этого класса, создал карикатуру на нигилизм. Тургенев был слишком хорошим художником и сам проникся слишком большим восхищением к новому типу, чтобы скатиться до карикатурной живописи; но даже его нигилист Базаров нас не удовлетворил. Мы сочли его слишком резким, особенно в его отношениях со старыми родителями, и больше всего мы упрекали его в мнимом пренебрежении своими гражданскими обязанностями. Русская молодежь не могла удовлетвориться чисто негативным отношением героя Тургенева. Нигилизм с его утверждением прав личности и отрицанием всякого лицемерия был лишь первым шагом к более высокому типу мужчин и женщин, которые столь же свободны, но живут ради великого дела. В нигилистах Чернышевского, как они изображены в его гораздо менее художественном романе «Что делать?», они увидели лучшие портреты самих себя.

«Горьк хлеб, добытый рабством», — писал наш поэт Некрасов. Молодое поколение фактически отказалось есть этот хлеб и наслаждаться богатствами, которые были накоплены в домах их отцов посредством подневольного труда, будь то труженики, являвшиеся реальными крепостными, или рабы современной индустриальной системы.

Вся Россия с изумлением прочла в обвинительном заключении, оглашенном в суде по делу Каракозова и его друзей, что эти молодые люди, обладатели значительных состояний, жили по три-четыре человека в одной комнате, тратя на все свои нужды не более десяти рублей (одного фунта стерлингов) в месяц на каждого, и в то же время отдавали свои состояния на создание кооперативных ассоциаций, кооперативных мастерских (где работали сами) и тому подобное. Пять лет спустя тысячи и тысячи российской молодежи — ее лучшая часть — делали то же самое. Их лозунгом было: «В народ!» (Быть народом.) В течение 1860–1865 годов почти в каждой зажиточной семье шла ожесточенная борьба между отцами, желавшими сохранить старые традиции, и сыновьями и дочерьми, защищавшими свое право распоряжаться своей жизнью в соответствии со своими идеалами. Юноши оставляли военную службу, прилавки, магазины и стекались в университетские города. Девушки, воспитанные в самых аристократических семьях, без гроша в кармане устремлялись в Петербург, Москву и Киев, жаждая овладеть профессией, которая освободила бы их от домашнего ига, а в один прекрасный день, возможно, и от возможного ига мужа. После тяжелой и упорной борьбы многие из них добились этой личной свободы. Теперь они хотели использовать ее не для собственного наслаждения, а для того, чтобы нести в народ знания, которые эмансипировали их самих.

В каждом городе России, в каждом квартале Петербурга образовывались небольшие кружки для саморазвития и самообразования; в этих кружках внимательно читали труды философов, сочинения экономистов, исследования молодой русской исторической школы, и чтение сопровождалось бесконечными дискуссиями. Целью всего этого чтения и обсуждений было разрешение великого вопроса, вставшего перед ними: каким образом они могут принести пользу народным массам? Постепенно они пришли к мысли, что единственный путь — это осесть среди народа и жить народной жизнью. Юноши шли в деревню в качестве врачей, фельдшеров, учителей, сельских писарей и даже батраков, кузнецов, дровосеков и так далее, пытаясь жить там в тесном контакте с крестьянами. Девушки сдавали экзамены на звание учительницы, обучались повивальному делу или уходу за больными и сотнями устремлялись в деревню, полностью посвящая себя беднейшей части населения.

Они отправлялись в путь, не имея никаких идеалов социального переустройства и даже не помышляя о революции; просто-напросто они хотели научить массу крестьян грамоте, просветить их, оказать им медицинскую помощь или любым способом содействовать их подьему из тьмы и нищеты и в то же время узнать у них самих,ковыковы каковы их народные идеалы лучшей общественной жизни.

Когда я вернулся из Швейцарии, я застал это движение в самом разгаре.

XIII

Я поспешил, конечно, поделиться с друзьями своими впечатлениями о Международном товариществе рабочих и своими книгами. В университете у меня не было друзей в собственном смысле слова; я был старше большинства своих товарищей, а среди молодежи разница в несколько лет всегда является препятствием для полного товарищества. Следует также сказать, что со времени введения новых правил приема в университет в 1861 году лучшие из юношей, наиболее развитые и самостоятельные в мыслях, отсеивались из гимназий и не допускались в университет. Следовательно, большинство моих товарищей были хорошими ребятами, трудолюбивыми, но не проявлявшими интереса ни к чему, кроме экзаменов.

Я дружил только с одним из них: назову его Дмитрием Кельницем. Он родился на юге России, и, хотя его фамилия была немецкой, по-немецки он почти не говорил, а лицо его было скорее южнорусским, чем тевтонским. Он был очень умлен, много читал и серьезно размышлял над прочитанным. Он любил науку и глубоко уважал ее, но, подобно многим из нас, вскоре пришел к выводу, что следовать карьере ученого означает примкнуть к лагерю обывателей и что есть масса другой, более неотложной работы, которую он мог бы делать. Он посещал университетские лекции в течение двух лет, а затем бросил их, полностью посвятив себя общественной работе. Он жил кое-как; я даже сомневаюсь, было ли у него постоянное жилье. Иногда он приходил ко мне и спрашивал: «Есть у тебя бумага?» — и, взяв ее запас, усаживался на краешек стола на час-другой, усердно выполняя перевод. Того немногого, что он зарабатывал таким образом, с лихвой хватало для удовлетворения всех его ограниченных потребностей. Затем он спешил на другой конец города, чтобы повидаться с товарищем или помочь нуждающемуся другу; или же пересекал Петербург пешком, направляясь в отдаленное предместье, чтобы добиться бесплатного приема в колледж для какого-нибудь мальчика, которым интересовались товарищи. Он был несомненно одаренным человеком. В Западной Европе человек с гораздо меньшими способностями проложил бы себе путь к позиции политического или социалистического лидера. Ни одна подобная мысль никогда не приходила в голову Кельницу. Руководить людьми вовсе не было его амбицией, и для него не существовало слишком незначительной работы. Эта черта, впрочем, была свойственна не ему одному; все те, кто прожил несколько лет в студенческих кружках тех времен, обладали ею в высшей степени.