«Записки революционера»

Между тем старый полуслепый китайский чиновник, с которым мы пересекли Хинган, облачившись в синий сюртук и официальную шляпу со стеклянной пуговицей на макушке, заявил нам на следующее утро, что дальше нас не пустит. Наш «староста» принял его и его писца в нашей палатке, и старик, повторяя то, что нашептывал ему писец, выдвигал всяческие возражения против нашего дальнейшего продвижения. Он требовал, чтобы мы разбили лагерь на месте, пока он отправит наш пропуск в Пекин за инструкциями, на что мы ответили категорическим отказом. Тогда он попытался придраться к нашему паспорту.

— Что это за паспорт такой? — говорил он, с презрением заглядывая в наш пропуск, который был написан на нескольких строчках простого листа писчей бумаги по-русски и по-монгольски и скреплен простой сургучной печатью. — Вы могли сами его написать и запечатать медной пуговицей, — заметил он. — Посмотрите на мой пропуск: вот это чего-то стоит», — и он развернул перед нами лист бумаги двух футов длиной, сплошь исписанный китайскими иероглифами.

Я тихо сидел в сторонке во время этого совещания, упаковывая что-то в свой ящик, как вдруг под руку мне попался лист «Московских ведомостей». Будучи изданием Московского университета, «Ведомости» имели на титульном заголовке оттиск орла. «Покажи ему это», — сказал я нашему старосте. Тот развернул большой печатный лист и указал на орла. — «Тот пропуск был для показа вам, — произнес наш староста, — а это то, что мы имеем для себя».

— И что же, тут все про вас написано? — в ужасе спросил старик.

— Все про нас, — ответил наш староста, даже не моргнув глазом.

Старик — истинный чиновник — выглядел совершенно ошеломленным при виде такого изобилия текста. Он оглядел каждого из нас, кивая головой. Но писец продолжал о чем-то шептаться со своим начальником, который в конце концов заявил, что все равно не позволит нам продолжать путь.

— Хватит разговаривать, — сказал я старосте; — отдавай приказ седлать лошадей. — Казаки были того же мнения, и в мгновение ока наш караван тронулся в путь, распрощавшись со старым чиновником и пообещав доложить, что, не прибегая к насилию — на что он был неспособен, — тот сделал все от него зависящее, чтобы помешать нам вступить в Маньчжурию, и что это исключительно наша вина, если мы все же пошли.

Несколько дней спустя мы были в Мергене, где немного поторговали, а вскоре достигли китайского города Айгунь на правом берегу Амура и русского города Благовещенск на левом берегу. Мы открыли прямой путь и множество других интересных вещей: погранично-хребтовый характер Большого Хингана, легкость, с которой его можно преодолеть, третичные вулканы района Уюн-Холдонцы, столь долго бывшие загадкой в географической литературе, и так далее. Не могу сказать, что я был проницательным торговцем, ибо в Мергене я упорно (на ломаном китайском) просил тридцать пять рублей за часы, когда китайский покупатель уже предлагал мне сорок пять; но казаки торговали успешно. Они очень удачно распродали всех своих лошадей, и когда мои кони, товары и все остальное были проданы казаками, оказалось, что экспедиция обошлась правительству в скромную сумму в двадцать два рубля — чуть больше двух фунтов стерлингов.

VI

Весь этот летний сезон я путешествовал по Амуру. Я доехал до самого его устья, вернее, эстуария — Николаевска, чтобы присоединиться к генерал-губернатору, которого сопровождал на пароходе вверх по Уссури; а после этого осенью совершил еще более интересное путешествие вверх по Сунгари, в самое сердце Маньчжурии, вплоть до Гирина (или Кирина, согласно южному произношению).

Многие реки в Азии образуются от слияния двух равноправных потоков, так что географу трудно сказать, какой из них является главным, а какой — притоком. Ингода и Онон сливаются, образуя Шилку; Шилка и Аргунь образуют Амур; а Амур соединяется с Сунгари, формируя тот мощный поток, который течет на северо-восток и впадает в Тихий океан в негостеприимных широтах Татарского пролива.

Вплоть до 1864 года великая река Маньчжурии оставалась малоизученной. Все сведения о ней датировались временами иезуитов, да и те были скудными. Теперь, когда в исследовании Монголии и Маньчжурии должно было начаться оживление, а страх перед Китаем, доселе царивший в России, казался преувеличенным, все мы, люди помоложе, настаивали перед генерал-губернатором на необходимости исследовать Сунгари. Иметь по соседству с Амуром огромный регион, известный почти столь же мало, как африканская пустыня, казалось нам нестерпимым. Совершенно неожиданно генералом Корсаковым было принято решение той же осенью отправить на Сунгари пароход под предлогом доставки некоторого дружественного послания генерал-губернатору Гиринской провинции. Доставить послание должен был российский консул из Урги. Врач, астроном, два топографа и я сам — все под началом полковника Черняева — должны были участвовать в экспедиции на борту крошечного парохода «Уссури», который вел на буксире баржу с углем. Двадцать пять солдат, чьи ружья были тщательно спрятаны в угле, плыли с нами на барже.

Все организовывалось в большой спешке, и на маленьком пароходе не было условий для размещения столь многочисленной компании; но все мы были полны энтузиазма и теснились в крошечных каютах как могли. Одному из нас пришлось спать на столе, а когда мы тронулись в путь, обнаружилось, что на всех не хватает даже ножей и вилок — не говоря уже о прочих необходимых вещах. Кое-кто за обедом пустил в ход перочинный ножик, а мой китайский нож с двумя палочками из слоновой кости стал желанным дополнением к нашему снаряжению.

Подниматься вверх по Сунгари оказалось непростым делом. Великая река в своих нижних течениях, где она протекает по тем же низменностям, что и Амур, очень мелководна, и, хотя наш пароход имел осадку всего в три фута, мы часто не могли найти достаточно глубокого фарватера для прохода. Бывали дни, когда мы продвигались всего миль на сорок и многократно скребли килем песчаное дно реки; раз за разом гребную лодку отправляли вперед на поиски нужной глубины. Но наш молодой капитан твердо решил дойти до Гирина этой осенью, и мы продвигались каждый день. По мере того как мы забирались все выше и выше, река становилась все прекраснее и все удобнее для судоходства; а когда мы миновали песчаные пустыни у ее слияния с рекой-сестрой Нонни, судоходство сделалось легким и приятным. Через несколько недель мы достигли столицы этой маньчжурской провинции. Топографы составили отличную карту реки.

К сожалению, времени в обрез не было, а потому мы крайне редко высаживались в какой-либо деревне или городе. Селения вдоль речных берегов редки и немногочисленны, а в нижнем течении мы находили лишь низменности, ежегодно подвергающиеся затоплению. Выше по течению мы миль сто плыли посреди песчаных дюн. Лишь когда мы достигли Верхней Сунгари и стали приближаться к Гирину, нам встретилось густонаселенное пространство.

Если бы нашей целью было установление дружественных отношений с Маньчжурией — а не просто изучение того, что представляет собой Сунгари, — нашу экспедицию следовало бы признать полным провалом. Маньчжурские власти свежо помнили о том, как восемь лет назад «визит» Муравьева закончился присоединением Амура и Уссури, и не могли не смотреть с подозрением на этих новых и незваных гостей. Двадцать пять ружей, спрятанных в угле, о чем было должным образом доложено китайским властям перед нашим отъездом, еще больше усилили их подозрения; и когда наш пароход бросил якорь напротив многолюдного города Гирина, мы обнаружили всех его торговцев вооруженными ржавыми мечами, извлеченными из какого-то старого арсенала. Гулять по улицам нам, впрочем, не запрещали, но все лавки закрывались едва мы сходили на берег, а торговцам не разрешалось ничего продавать. На борт парохода прислали немного провизии — в качестве дара, но денег взамен не взяли.

Осень стремительно приближалась к концу, уже начинались заморозки, и нам приходилось спешить назад, поскольку зимовать на Сунгари мы не могли. Короче говоря, Гирин мы увидели, но не разговаривали ни с кем, кроме пары переводчиков, которые каждое утро поднимались на борт нашего парохода. Наша цель, однако, была выполнена. Мы установили, что река судоходна, и составили ее подробную карту от устья до Гирина, пользуясь которой на обратном пути смогли идти на полном ходу без всяких происшествий. Наш пароход лишь однажды коснулся дна. Но гиринские власти, желавшие прежде всего того, чтобы мы не были вынуждены зимовать на реке, прислали нам двухсот китайцев, которые помогли нам сняться с мели. Когда я прыгнул в воду и, тоже взявшись за шест, запел нашу речную песню «Дубинушка», помогающую всем присутствующим сделать единовременное дружное усилие, китайцы получили огромное удовольствие от этого развлечения, и после нескольких таких толчков пароход вскоре оказался на плаву. Между нами и китайцами после этого маленького приключения установились самые сердечные отношения — я имею в виду, конечно, простой народ, который, судя по всему, отчаянно недолюбливал своих надменных маньчжурских чиновников.

Мы заходили в несколько китайских селений, населенных выходцами из Поднебесной империи, и нас повсюду принимали самым сердечным образом. Один вечер особенно врезался мне в память. Мы подошли к маленькой живописной деревушке уже в наступающих сумерках. Некоторые из нас вышли на берег, и я в одиночку отправился гулять по селению. Густая толпа из сотни китайцев вскоре окружила меня, и хотя я не знал ни слова на их языке, а они — ни слова на моем, мы милейшим образом болтали при помощи жестов и прекрасно понимали друг друга. Похлопывание по плечам в знак дружбы — язык решительно международный. Предложить друг другу табак и попросить огонек — тоже общепринятое выражение дружбы. Одно обстоятельство их сильно заинтересовало: почему это я, будучи молодым человеком, ношу бороду? Они не носят ее до шестидесяти лет. И когда я объяснил им знаками, что в случае отсутствия какой-либо еды я мог бы ее съесть — эта шутка передавалась из уст в уста всей толпой. Они покатывались со смеху и начинали трепать меня по плечам еще ласковей; они водили меня повсюду, показывая свои дома, каждый предлагал мне свою трубку, и вся толпа по-дружески сопровождала меня до парохода. Должен сказать, что в той деревне не было ни единого бошко (полицейского). В других селениях наши солдаты и молодые офицеры неизменно сходились с китайцами, но стоило появиться бошко, как все шло прахом. Зато стоило только видеть, какие «рожи» они корчили бошко за спиной! Они явно ненавидели этих представителей власти.

Наша экспедиция с тех пор была забыта. Астроном Т. Усольцев и я опубликовали отчеты о ней в «Записках» Сибирского географического общества; но несколько лет спустя сильный пожар в Иркутске уничтожил все оставшиеся экземпляры «Записок», а также оригинальную карту Сунгари, и лишь в прошлом году, когда началось строительство Транс-Манчжурской железной дороги, русские географы извлекли на свет наши отчеты и обнаружили, что великая река была исследована тридцать пять лет назад.

VII

Поскольку в направлении реформ больше ничего нельзя было сделать, я попытался сделать то, что казалось возможным при существующих обстоятельствах, — лишь для того, чтобы убедиться в абсолютной бесполезности таких усилий. В своей новой должности атташе генерал-губернатора по казачьим делам я предпринял, например, самое тщательное расследование экономического положения уссурийских казаков, чьи урожаи погибали каждый год, так что правительству приходилось каждую зиму кормить их, чтобы спасти от голода. Когда я вернулся с Уссури со своим отчетом, меня со всех сторон поздравляли, меня повысили в чине, я получил специальные награды. Все рекомендованные мной меры были приняты, и были выделены специальные денежные гранты на помощь в переселении одних и на снабжение скотом других, как я и предлагал. Но практическая реализация этих мер перешла в руки какого-то старого пьяницы, который транжирил деньги и безжалостно порол несчастных казаков с целью превратить их в хороших земледельцев. И так продолжалось во всех сферах, начиная с Зимнего дворца в Петербурге и заканчивая Уссури и Камчаткой.

Высшая администрация Сибири руководствовалась самыми прекрасными намерениями, и я могу лишь повторить, что, при всех обстоятельствах, она была гораздо лучше, гораздо просвещеннее и гораздо более заинтересована в благосостоянии народа, чем администрация любой другой губернии России. Но это была администрация — ветвь дерева, корни которого уходили в Петербург, — и этого было достаточно, чтобы парализовать все ее благие намерения, достаточно, чтобы подавлять и губить любые зачатки местной жизни и прогресса. Все, что предпринималось на благо края местными уроженцами, встречалось с недоверием и немедленно парализовалось множеством трудностей, проистекавших не столько от дурных намерений администраторов, сколько просто из-за того, что эти чиновники принадлежали к пирамидальной, централизованной администрации. Сам факт их принадлежности к правительству, лучи которого исходили из далекой столицы, заставлял их смотреть на все с точки зрения правительственных функционеров, которые думают прежде всего о том, что скажут их начальники и как то или иное будет выглядеть в административном механизме. Интересы страны — дело второстепенное.

Постепенно я все больше направлял свою энергию на научные исследования. В 1865 году я исследовал западные Саяны, где по-новому взглянул на строение Сибирского нагорья и обнаружил еще один важный вулканический район на китайской границе; и наконец, в следующем году я предпринял долгий путь с целью найти прямую связь между золотыми приисками Якутской области (на Витиме и Олёкме) и Забайкальем. Много лет члены Сибирской экспедиции (1860–1864) пытались найти такой проход и старались пересечь цепь очень диких, каменистых параллельных хребтов, отделяющих эти прииски от равнин Забайкалья; но когда, двигаясь с юга, они достигали этого мрачного горного края и видели перед собой унылые горы, простирающиеся на сотни миль к северу, все эти исследователи, кроме одного, убитого туземцами, возвращались на юг. Было очевидно, что для успеха экспедиция должна была двигаться с севера на юг — от мрачной неизвестной глуши к более теплым и населенным районам. Так случилось, что когда я готовился к экспедиции, мне показали карту, которую тунгус вырезал ножом на куске коры. Эта маленькая карта — кстати, блестящий образец полезности геометрического чувства на низших ступенях цивилизации и потому способная заинтересовать А. Р. Уоллеса — до такой степени поразила меня своей кажущейся правдивостью по отношению к природе, что я полностью доверился ей и начал свое путешествие с севера, следуя указаниям карты.

В компании с молодым и подающим надежды натуралистом Поляковым и топографом мы сначала спустились по Лене к северным приискам. Там мы снарядили экспедицию, взяв трехмесячный запас продовольствия, и двинулись на юг. Старый охотник-якут, который за двадцать лет до того однажды прошел по пути, указанному на тунгусской карте, взялся быть нашим проводником и пересечь горный край шириной в 250 миль, следуя речным долинам и ущельям, которые тунгус обозначил ножом на карте из березовой коры. Он действительно совершил этот поразительный подвиг, хотя не было никаких следов, за которыми можно было бы идти, и все долины, видимые с вершины горного перевала, одинаково покрытые лесом, казались нетренированному глазу совершенно неотличимыми друг от друга. На этот раз проход был найден. В течение трех месяцев мы блуждали по почти совершенно необитаемым горным пустыням и по болотистому плоскогорью, пока наконец не достигли нашей цели — Читы. Мне говорят, что этот путь теперь имеет значение для перегона скота с юга на прииски; что до меня, то это путешествие чрезвычайно помогло мне впоследствии в поисках ключа к строению гор и плоскогорий Сибири — но я не пишу книгу о путешествиях и должен остановиться.

Годы, проведенные мной в Сибири, преподали мне много уроков, которые я вряд ли смог бы усвоить где-либо еще. Я быстро понял абсолютную невозможность сделать что-либо действительно полезное для народных масс посредством административного аппарата. С этой иллюзией я расстался навсегда. Тогда я начал понимать не только людей и человеческий характер, но и внутренние пружины жизни человеческого общества. Созидательный труд неизвестных масс, о котором так редко упоминают в книгах, и значение этого созидательного труда в развитии общественных форм предстали перед моими глазами в ясном свете. Видеть, например, то, как общины духоборцев (братьев тех, кто сейчас селится в Канаде и кто встретил столь сердечную поддержку в Англии и Соединенных Штатах) переселялись в Амурский край; видеть те огромные преимущества, которые они получали благодаря своей полукоммунистической братской организации; и осознавать, каким успехом была их колонизация на фоне всех неудач государственной колонизации — это было постижением того, чему нельзя научиться по книгам. Опять же, жить с туземцами, видеть в действии те сложные формы социальной организации, которые они выработали вдали от влияния какой бы то было цивилизации, — это означало словно накопить потоки света, озарившие мое последующее чтение. Роль, которую играют неизвестные массы в свершении всех важных исторических событий и даже на войне, стала очевидна для меня из непосредственного наблюдения, и я пришел к идеям, схожим с теми, что Толстой выражает в отношении вождей и масс в своем монументальном труде «Война и мир».

Будучи воспитан в семье крепостника, я вступил в активную жизнь, как и все молодые люди моего времени, с большой долей уверенности в необходимости командовать, приказывать, распекать, наказывать и тому подобное. Но когда вскоре мне пришлось руководить серьезными предприятиями и иметь дело с людьми и когда каждая ошибка немедленно вела к тяжелым последствиям, я начал ценить разницу между действиями на основе приказа и дисциплины и действиями на основе общего понимания. Первое прекрасно работает на военном параде, но оно ничего не стоит, когда дело касается реальной жизни и цель может быть достигнута лишь через суровое напряжение многих сходящихся воли. Хотя я тогда не формулировал свои наблюдения в терминах, заимствованных из партийной борьбы, я могу сказать теперь, что потерял в Сибири всю ту веру в государственную дисциплину, которую лелеял прежде. Я был готов стать анархистом.

С девятнадцати до двадцати пяти лет мне приходилось разрабатывать важные планы реформ, иметь дело с сотнями людей на Амуре, готовить и совершать рискованные экспедиции с ничтожно малыми средствами, и так далее; и если все это заканчивалось более или менее успешно, я объясняю это лишь тем, что я вскоре понял: в серьезной работе приказания и дисциплина малоэффективны. Люди с инициативой необходимы везде; но как только импульс дан, предприятие должно вестись, особенно в России, не на военный манер, а в некотором роде общинным образом, посредством общего понимания. Я хотел бы, чтобы все создатели планов государственной дисциплины прошли через школу реальной жизни, прежде чем приниматься за составление своих государственных утопий: тогда мы гораздо реже слышали бы о планах военной и пирамидальной организации общества.

При всем том жизнь в Сибири становилась для меня все менее привлекательной, хотя мой брат Александр присоединился ко мне в 1864 году в Иркутске, где командовал казачьей сотней. Мы были счастливы быть вместе; мы много читали и обсуждали все философские, научные и социологические вопросы дня; но мы оба тосковали по интеллектуальной жизни, а в Сибири ее не было. Случайный проезд через Иркутск Рафаэля Пампелли или Адольфа Бастиана — двух единственных ученых, посетивших нашу столицу за время моего там пребывания, — был настоящим событием для нас обоих. Научная и особенно политическая жизнь Западной Европы, о которой мы узнавали из газет, привлекала нас, и возвращение в Россию было темой, к которой мы постоянно возвращались в наших разговорах. Наконец, восстание польских ссыльных в 1866 году открыло нам глаза на то ложное положение, которое мы оба занимали как офицеры русской армии.

VIII

Я был далеко в Витимских горах, когда некоторые польские ссыльные, занятые на прокладке новой дороги в утесах вокруг озера Байкал, предприняли отчаянную попытку разорвать свои цепи и пробиться в Китай через Монголию. Против них были посланы войска, и мятежниками был убит русский офицер. Я услышал об этом по возвращении в Иркутск, где около пятидесяти поляков должны были предстать перед военно-полевым судом. Поскольку заседания военно-полевых судов в России были открытыми, я следил за этим процессом, ведя подробные записи разбирательства, которые я отправлял в петербургскую газету и которые были опубликованы полностью, к великому неудовольствию генерал-губернатора.

Одиннадцать тысяч поляков, мужчин и женщин, были сосланы в Восточную Сибирь в результате восстания 1863 года. Это были главным образом студенты, художники, бывшие офицеры, дворяне и особенно квалифицированные ремесленники из интеллигентного и высокоразвитого рабочего населения Варшавы и других городов. Большое их число содержалось на каторжных работах, в то время как остальные были поселены по всей стране в деревнях, где они не могли найти никакой работы и жили в состоянии полуголодного существования. Те, кто был приговорен к каторжным работам, работали либо в Чите, строя баржи для Амура (эти были счастливее всех), либо на казенных железоделательных заводах, либо на соляных промыслах. Я видел некоторых из последних на Лене: они стояли полуголые в хижине вокруг огромного котла, наполненного соляным рассолом, и мешали густой кипящий рассол длинными лопатами при адской температуре, в то время как двери хижины были настежь открыты, чтобы создать мощный поток ледяного воздуха. После двух лет такой работы эти мученики неизменно умирали от чахотки.

В последнее время значительное число польских ссыльных использовалось в качестве чернорабочих на строительстве дороги вдоль южного берега озера Байкал. Это узкое альпийское озеро длиной в четыреста миль, окруженное прекрасными горами, поднимающимися на три-пять тысяч футов над его уровнем, отрезает Забайкалье и Амур от Иркутска. Зимой его можно пересечь по льду, а летом ходят пароходы, но в течение шести недель весной и еще шести недель осенью единственным способом добраться из Иркутска в Читу и Кяхту (на Пекин) было путешествие верхом по длинному кружному маршруту через горы высотой от 7000 до 8000 футов. Я однажды проехал по этому пути, получая огромное удовольствие от горных пейзажей, которые в мае были покрыты снегом, но в остальном путешествие было поистине ужасным. Чтобы подняться всего на восемь миль к вершине главного перевала Хамар-Дабан, у меня ушел весь день с трех часов утра до восьми вечера. Наши лошади то и дело проваливались сквозь тающий снег, по многу раз на дню погружаясь вместе с всадником в ледяную воду, текшую под снежной коркой. Было решено поэтому построить постоянную дорогу вдоль южного берега озера, пробив проход в крутых, почти вертикальных утесах, поднимающихся вдоль берега, и перекинув мосты через сотню бурных потоков, которые яростно несутся с гор в озеро. На этих тяжелых работах использовались польские ссыльные.

Несколько партий русских политических ссыльных было отправлено в прошлом веке в Сибирь, но с покорностью судьбе, свойственной русским, они никогда не бунтовали; они позволяли уничтожать себя дюйм за дюймом, ни разу не попытавшись освободиться. Поляки же, напротив, — к их чести должно это сказать, — никогда не были столь покорны, и на этот раз они подняли открытый бунт. У них, очевидно, не было шансов на успех, но они все же восстали. Перед ними лежало великое озеро, а позади — пояс совершенно непроходимых гор, за которыми начинаются пустыни Северной Монголии; тем не менее они задумали обезоружить охранявших их солдат, выковать то страшное оружие польских восстаний — косы, насаженные на длинные шеки в виде пик, — и пробиться через горы и Монголию к Китаю, где они нашли бы английские корабли, которые забрали бы их. Однажды в Иркутск пришла весть, что часть тех поляков, которые работали на байкальской дороге, обезоружили дюжину солдат и подняли бунт. Восемьдесят солдат — это все, что удалось отправить против них из Иркутска. Переправившись через озеро на пароходе, они отправились навстречу мятежникам на другой стороне озера.

Зима 1866 года выдалась в Иркутске необычайно скучной. В сибирской столице нет такого разделения на различные классы, какое видишь в российских губернских городах; и иркутское «общество», состоявшее из многочисленных офицеров и чиновников вместе с женами и дочерями местных купцов и даже духовенства, собиралось зимой каждый четверг в Общественном собрании. Однако этой зимой в вечерних собраниях не было «огонька». Любительские спектакли тоже не удавались, а карточная игра, которой в Иркутске обычно предавались с большим размахом, еле тянулась: этой зимой среди чиновников ощущался недостаток денег, и даже прибытие нескольких горных инженеров не принесло с собой тех пачек банкнот, с помощью которых эти привилегированные господа обычно оживляли рыцарей зеленого сукна. Сезон был решительно скучным — как раз подходящий сезон для того, чтобы затеять спиритические сеансы со столоверчением и разговорчивыми духами. Один господин, бывший предыдущей зимой любимцем иркутского общества благодаря рассказам, которые он с большим талантом декламировал, видя, что интерес к нему и его рассказам падает, теперь занялся спиритизмом как новым развлечением. Он был человеком умным, и через неделю иркутские дамы были без ума от говорящих духов. Новая жизнь вдохнулась в тех, кто не знал, как убить время. Говорящие столы появились в каждой гостиной, а ухаживания шли рука об руку со стуком духов. Один офицер, которого я назову Поталовым, воспринял все это смертельно серьезно — говорящие столы и любовь. Возможно, с последней ему везло меньше, чем со столами; во всяком случае, когда пришли известия о польском восстании, он попросил отправить его на место событий с отрядом из восьмидесяти солдат. Он надеялся вернуться в ореоле воинской славы. «Я иду против поляков, — писал он в своем дневнике, — как было бы интересно получить легкое ранение!»

Он был убит. Он ехал верхом рядом с полковником, командовавшим солдатами, когда началась «битва с мятежниками», пышное описание которой можно найти в анналах Генерального штаба. Солдаты медленно продвигались по дороге, когда они встретили около полусотны поляков, пять или шесть из которых были вооружены винтовками, а остальные — палками и косами; те заняли лес и время от времени палили из ружей. Цепь солдат делала то же самое. Поручик Потапов (в оригинале Pótaloff) дважды просил разрешения у полковника спешиться и ринуться в лес. Полковник весьма сердито приказал ему оставаться на месте. Несмотря на это, в следующий момент поручик исчез. В лесу раздалось несколько выстрелов, за которыми последовали дикие крики; солдаты бросились туда и обнаружили поручика истекающим кровью на траве. Поляки сделали свои последние выстрелы и сдались; бой был окончен, Потапов был мертв. Он бросился с револьвером в руках в густые заросли, где наткнулся на нескольких поляков, вооруженных пиками. Он выпалил в них наугад все патроны, ранив одного из них, после чего остальные бросились на него со своими пиками.

На другом конце дороги, по эту сторону озера, два русских офицера повели себя самым отвратительным образом по отношению к тем полякам, которые строили ту же дорогу, но не принимали участия в восстании. Один из этих двух офицеров ворвался в их палатку, ругаясь и стреляя в мирных каторжан из револьвера, тяжело ранив двоих из них.

Логика же сибирских военных властей заключалась в том, что раз был убит русский офицер, несколько поляков должны быть казнены. Военно-полевой суд приговорил к смертной казни пятерых из них: Шарамовича, пианиста, красивого тридцатилетнего мужчины, бывшего руководителем восстания; Целинского, бывшего офицера русской армии, шестидесяти лет, — за то, что он некогда был офицером; и троих других, чьих имен я не помню.

Генерал-губернатор телеграфировал в Петербург с просьбой разрешить помиловать приговоренных мятежников, но ответа не последовало. Он обещал нам не казнить их, но, прождав несколько дней ответа, приказал привести приговор в исполнение тайно ранним утром. Ответ из Петербурга пришел четыре недели спустя почтой: губернатору предоставлялось действовать «по разумению». Между тем пять храбрых людей были расстреляны.

Восстание, говорили люди, было безрассудным. И тем не менее эта горстка повстанцев кое-чего добилась. Весть о нем дошла до Европы. Казни, жестокости двух офицеров, ставшие известными благодаря судебному процессу, вызвали волнения в Австрии, и Австрия заступилась за галичан, которые приняли участие в революции 1863 года и были сосланы в Сибирь. Вскоре после байкальского восстания участь польских ссыльных в Сибири существенно улучшилась, и они были обязаны этим своим повстанцам — тем пяти храбрецам, что были расстреляны в Иркутске, и тем, кто взялся за оружие бок о бок с ними.

Для моего брата и для меня это восстание стало великим уроком. Мы осознали, что значит хоть в какой-то мере принадлежать к армии. Я был в отъезде; но мой брат находился в Иркутске, и его эскадрон был отправлен против мятежников. К счастью, командир полка, к которому принадлежал мой брат, хорошо знал его и под каким-то предлогом приказал другому офицеру принять командование мобилизованной частью эскадрона. Иначе Александр, конечно, отказался бы выступить. Если бы я был в Иркутске, я поступил бы точно так же.

Тогда мы решили оставить военную службу и вернуться в Россию. Это было непросто, особенно учитывая, что Александр женился в Сибири; но наконец все уладилось, и в начале 1867 года мы были в пути в Петербург.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ПЕТЕРБУРГ — ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В ЗАПАДНУЮ ЕВРОПУ

I

Ранней осенью 1867 года мой брат и я с его семьей обосновались в Петербурге. Я поступил в университет и сел на скамью среди молодых людей, почти мальчишек, намного моложе меня. То, чего я так жаждал пять лет назад, свершилось: я мог учиться; и, руководствуясь идеей, что основательная подготовка по математике — единственная прочная база для всей последующей научной работы и мысли, я поступил на физико-математический факультет по разряду математических наук. Мой брат поступил в Военно-юридическую академию, я же полностью оставил военную службу, к великому неудовольствию моего отца, который терпеть не мог самого вида штатского платья. Теперь мы оба должны были рассчитывать исключительно на собственные силы.

Учеба в университете и научная работа поглощали все мое время в течение следующих пяти лет. У студента математического факультета, конечно, очень много дел, но мои прежние занятия высшей математикой позволяли мне уделять часть времени географии; к тому же я не потерял в Сибири привычки к упорному труду.

Отчет о моей последней экспедиции был напечатан; но тем временем передо мной встала масштабная проблема. Путешествия, совершенные мной в Сибири, убедили меня в том, что горы, которые в то время изображались на картах Северной Азии, были в массе своей фантастическими и не давали никакого представления о строении страны. Великие плоскогорья, столь заметная особенность Азии, даже не предполагались теми, кто составлял эти карты. Вместо них в топографических бюро возникли несколько крупных хребтов — как, например, восточная часть Станового, которую раньше рисовали на картах в виде черного червя, ползущего на восток, — вопреки указаниям и даже эскизам таких исследователей, как Л. Шварц. Эти хребты не существуют в природе. Истоки рек, текущих в Северный Ледовитый океан с одной стороны и в Тихий океан с другой, перемешаны на поверхности обширного плоскогорья; они берут начало в одних и тех же болотах. Но в воображении европейского топографа высочайшие горные хребты должны тянуться вдоль главных водоразделов, и топографы нарисовали там высочайшие Альпы, и следов которых нет в действительности. Множество подобных воображаемых гор пересекало карты Северной Азии во всех направлениях.

Отныне вопрос о том, чтобы открыть истинные руководящие принципы в расположении гор Азии — гармонию горного образования, — на долгие годы поглотил мое внимание. Долгое время старые карты и в еще большей степени обобщения Александра фон Гумбольдта, который после долгих штудий китайских источников покрыл Азию сетью гор, тянущихся по меридианам и параллелям, стесняли мои изыскания, пока наконец я не увидел, что даже обобщения Гумбольдта, при всей их стимулирующей роли, не согласуются с фактами.

Тогда, начав с самого начала, чисто индуктивным путем, я собрал все барометрические наблюдения предыдущих путешественников и по ним вычислил сотни высот; я нанес на крупномасштабную карту все геологические и физические наблюдения, сделанные разными путешественниками, — факты, а не гипотезы, — и попытался выяснить, какие структурные линии лучше всего соответствуют наблюдаемым реалиям. Эта подготовительная работа заняла у меня более двух лет; а затем последовали месяцы напряженной мысли с целью понять, что означает этот сбивающий с толку хаос разрозненных наблюдений, пока однажды, совершенно внезапно, все не стало ясным и понятным, словно озаренное вспышкой света. Главные структурные линии Азии идут не с севера на юг или с запада на восток; они тянутся с юго-запада на северо-восток — точно так же, как в Скалистых горах и на плато Америки линии идут с северо-запада на юго-восток; лишь втородинарные хребты отходят на северо-запад. Более того, горы Азии представляют собой не пучки независимых хребтов, подобных Альпам, а подчинены огромному плоскогорью — древнему континенту, который некогда был обращен мысом к Берингову проливу. Высокие краевые хребты вздымались вдоль его окраин, и с течением веков террасы, образованные более поздними осадками, поднимались из моря, увеличивая тем самым с обеих сторон ширину этого первоначального хребта Азии.

В человеческой жизни немного радостей, равных радости внезапного рождения обобщения, озаряющего ум после долгого периода терпеливого исследования. То, что годами казалось столь хаотичным, столь противоречивым и проблематичным, сразу занимает свое надлежащее место в рамках гармоничного целого. Из дикого смешения фактов и из-за тумана догадок, опровергаемых едва ли не с момента их рождения, появляется величественная картина, подобная альпийской цепи, внезапно выступающей во всем своем величии из скрывавших ее мгновение назад тумáнов, сверкающей под лучами солнца во всем своем просторе и разнообразии, во всем своем могуществе и красоте. И когда обобщение подвергается испытанию путем применения его к сотням отдельных фактов, казавшихся мгновение назад безнадежно противоречивыми, каждый из них занимает свое подобающее место, усиливая выразительность картины, подчеркивая какой-то характерный очерк или добавляя неожиданную деталь, полную смысла. Обобщение обретает силу и масштаб; его фундамент растет вширь и вглубь; в то время как вдали, сквозь дальнюю дымку на горизонте, глаз улавливает очертания новых и еще более широких обобщений.

Тот, кто хоть раз в жизни испытал эту радость научного творчества, никогда ее не забудет; он будет тосковать по тому, чтобы вновь пережить ее; и он не может не испытывать боли оттого, что этот вид счастья выпал на долю столь немногих из нас, в то время как столько людей тоже могли бы испытать его — в малом или в великом масштабе, — если бы научные методы и досуг не были уделом лишь горстки людей.

Эту работу я считаю своим главным вкладом в науку. Моим первоначальным намерением было выпустить объемистый том, в котором новые идеи о горах и плоскогорьях Северной Азии подкреплялись бы детальным рассмотрением каждого отдельного региона; но в 1873 году, когда я увидел, что меня вот-вот арестуют, я лишь подготовил карту, воплотившую мои взгляды, и написал пояснительную записку. И то и другое было опубликовано Географическим обществом под наблюдением моего брата, в то время как я уже находился в Петропавловской крепости. Петерманн, который тогда готовил карту Азии и знал мою предварительную работу, принял мою схему для своей карты, и с тех пор она была принята большинством картографов. Карта Азии в ее нынешнем понимании объясняет, как я полагаю, главные физические особенности великого континента, а также распределение его климатов, фаун и флор и даже его историю. Она также раскрывает, в чем я смог убедиться во время моей последней поездки в Америку, поразительные аналогии между строением и геологическим развитием двух континентов северного полушария. Очень немногие картографы могли бы сказать теперь, откуда взялись все эти изменения на карте Азии; но в науке лучше, чтобы новые идеи пробивали себе дорогу независимо от прикрепленного к ним имени. Ошибки, неизбежные при первом обобщении, легче исправить.

II

В то же время я много работал для Русского географического общества в качестве секретаря его отделения физической географии.

Большой интерес проявлялся тогда к исследованию Туркестана и Памира. Северцов только что вернулся после нескольких лет путешествий. Великий зоолог, одаренный географ и один из умнейших людей, каких я когда-либо встречал, он, подобно стольким русским, не любил писать. Когда он делал устное сообщение на заседании Общества, его невозможно было заставить написать что-либо помимо правки отчетов о его выступлении, так что все опубликованное за его подписью весьма далеко от того, чтобы в полной мере воздать должное истинной ценности сделанных им наблюдений и обобщений. Эта неохота излагать на бумаге результаты размышлений и наблюдений, к сожалению, не редкость в России. Его замечания по орографии Туркестана, по географическому распространению растений и животных и особенно о роли гибридов в появлении новых видов птиц, которые мне довелось слышать от него, или о значении взаимопомощи в прогрессивном развитии видов, упоминание о чем я нашел лишь в пара строк в каком-то отчете о заседании, несли на себе печать незаурядного таланта и оригинальности; но он не обладал той избыточной силой изложения в должным образом прекрасной форме, которая могла бы сделать его одним из виднейших ученых нашего времени.

Миклухо-Маклай, хорошо известный в Австралии, которая к концу жизни стала его второй родиной, принадлежал к тому же разряду людей — людей, которым было гораздо больше что сказать, чем они успели напечатать. Он был невысоким, нервным человеком, постоянно страдавшим от малярии, и только что вернулся с берегов Красного моря, когда я с ним познакомился. Будучи последователем Геккеля, он много работал над морскими беспозвоночными в их естественной среде обитания. Географическому обществу удалось устроить так, чтобы его взяли на борту русского военного корабля в какую-то неизвестную часть побережья Новой Гвинеи, где он хотел изучать самых примитивных дикарей. В сопровождении всего лишь одного матроса он был высажен на этот неприветливый берег, жители которого пользовались репутацией людоедов. Для двух Робинзонов была построена хижина, и они прожили месяцев восемьнадцать или около того по соседству с туземной деревней в превосходных отношениях с местными жителями. Всегда быть честным с ними и никогда их не обманывать — даже в самых малейших деталях, даже в научных целях — таковой была его этика. В этом отношении он был предельно скрупулезен. Когда он путешествовал некоторое время спустя по Малайскому полуострову, с ним был туземец, поступивший к нему на службу с непременным условием никогда его не фотографировать. Туземцы, как известно, считают, что при получении их фотографического изображения у них отнимается часть их сущности. Маклай, собиравший антропологические материалы, признавался, что однажды, когда этот человек крепко спал, он испытал страшное искушение сфотографировать его, тем более что тот был типичным представителем своего племени и никогда бы не узнал, что его сфотографировали. Но Маклай помнил свое обещание и не сделал этого. Когда он покидал Новую Гвинею, аборигены взяли с него слово вернуться; и несколько лет спустя, хотя он был тяжело болен, он сдержал слово и действительно вернулся. Однако этот замечательный человек опубликовал лишь ничтожную часть поистине бесценных наблюдений, сделанных им.

Федченко, который совершил обширные путешествия и зоологические наблюдения в Туркестане в компании со своей женой Ольгой Федченко, также натуралистом, был, как у нас говорили, «западным европейцем». Он упорно трудился над тем, чтобы представить результаты своих наблюдений в разработанном виде; но он, к несчастью, погиб при восхождении на гору в Швейцарии. Пылая юношеским жаром после своих путешествий в горах Туркестана и полный уверенности в собственных силах, он предпринял восхождение без надлежащих проводников и погиб в снежной буре. Его жена, к счастью, завершила публикацию его «Путешествий» после его смерти, и, насколько я знаю, у нее теперь есть сын, который продолжает дело отца и матери.

Я также много общался с Пржевальским, или, вернее, Пржевальским, как должно писаться его польское фамильное имя, хотя он сам предпочитал казаться «русским патриотом». Он был страстным охотником, и тот энтузиазм, с которым он совершал свои исследования Центральной Азии, в почти такой же степени являлся результатом его стремления охотиться на всякую трудную дичь — косуль, диких верблюдов, диких лошадей и так далее, — в какой и его желания открывать новые и труднодоступные земли. Когда его удавалось заставить говорить о своих открытиях, он вскоре прерывал свои скромные описания восторженным восклицанием: «Но какая там дичь! Какая охота!..» — и страстно описывал, как он подкрадывался на такое-то расстояние, чтобы подобраться к дикой лошади на расстояние выстрела. Едва вернувшись в Петербург, он замышлял новую экспедицию и бережливо откладывал все свои деньги, пытаясь приумножить их биржевыми операциями ради нового похода. Он был типичным путешественником благодаря своему крепкому телосложению и способности переносить полную лишений жизнь горного охотника. Он обожал вести такую жизнь. Свое первое путешествие он совершил всего с тремя товарищами и всегда поддерживал превосходные отношения с местными жителями. Однако, поскольку его последующие экспедиции приобрели более военный характер, он, к несчастью, стал полагаться на силу своего вооруженного конвоя в ущерб мирному общению с туземцами, и мне доводилось слышать в осведомленных кругах, что если бы он не умер в самом начале своей тибетской экспедиции — столь блестяще и мирно доведенной после его смерти до конца его спутниками Певцовым, Роборовским и Козловым, — он очень вероятно не вернулся бы живым.

В Географическом обществе наблюдалась значительная активность, и многочисленными были географические вопросы, к которым наше отделение, а следовательно, и его секретарь проявляли живой интерес. Большинство из них были слишком техническими, чтобы упоминать о них здесь, но я должен упомянуть об пробудившемся в те годы интересе к судоходству, рыболовству и торговле в российской части Северного Ледовитого океана. Сибирский купец и золотопромышленник Сидоров приложил самые настойчивые усилия к тому, чтобы пробудить этот интерес. Он предвидел, что при небольшой поддержке в виде морских школ, исследования Норманского побережья и Белого моря и так далее русское рыболовство и русское судоходство могут получить колоссальное развитие. Но, к сожалению, эту малость нужно было делать через весь Петербург, а правящую верхушку этого придворного, бюрократического, волокитного, литературно-художественного и космополитического города невозможно было заставить заинтересоваться чем-либо «провинциальным». Бедного Сидорова просто высмеивали за его старания. Интерес к нашему далекому Северу пришлось навязывать Русскому географическому обществу извне.

В 1869–1871 годах отважные норвежские зверопромышленники совершенно неожиданно открыли Карское море для судоходства. К нашему крайнему изумлению, однажды в Обществе мы узнали, что море, которое лежит между островом Новая Земля и сибирским побережьем и которое мы в своих трудах уверенно описывали как «ледяной погреб, перманентно забитый льдом», было пройдено множеством небольших норвежских шхун и пересечено ими во всех направлениях. Даже место зимовки знаменитого голландца Баренца, которое, как мы полагали, скрыто навсегда от людских глаз ледяными полями многовековой давности, было посещено этими авантюрными норманнами.

«Исключительные сезоны и исключительное состояние льда», — говорили наши старшие мореплаватели. Но для некоторых из нас было совершенно очевидно, что на своих небольших шхунах и с небольшими экипажами отважные норвежские зверопромышленники, чувствующие себя среди льдов как дома, отважились пробиться сквозь плавучий лед, который обычно преграждает путь в Карское море, в то время как командиры правительственных кораблей, связанные ответственностью военно-морской службы, никогда не рисковали этого делать.

Эти открытия пробудили всеобщий интерес к арктическим исследованиям. Фактически именно зверопромышленники открыли новую эру арктического энтузиазма, увенчавшуюся плаванием Норденшельда вокруг Азии, постоянным установлением северо-восточного прохода в Сибирь, открытием Пири Северной Гренландии и экспедицией Нансена на «Фраме». Наше Русское географическое общество тоже зашевелилось, и был назначен комитет для подготовки плана русской арктической экспедиции и указания научной работы, которая могла бы быть ею проделана. Специалисты взялись написать каждый свою научную главу этого отчета; но, как часто случается, вовремя были готовы лишь немногие главы — ботаника, геология и метеорология, — и мне как секретарю комитета пришлось писать остальное. Несколько тем, таких как морская зоология, приливы, наблюдения с маятником и земной магнетизм, были для меня совершенно новыми; но объем работы, который здоровый человек может выполнить за короткое время, если напрягает все свои силы и идет прямо к сути предмета, никто не может предсказать заранее, — и все же мой отчет был готов.

Он завершался призывом снарядить большую арктическую экспедицию, которая пробудила бы в России постоянный интерес к арктическим вопросам и арктическому судоходству, а в качестве первого шага — разведывательную экспедицию на борту зафрахтованной в Норвегии шхуны с ее капитаном, которая продвинулась бы к северу или северо-востоку от Новой Земли. Эта экспедиция, как мы предполагали, могла бы также попытаться достичь или по крайней мере увидеть неизвестную землю, которая должна находиться на небольшом расстоянии от Новой Земли. Вероятное существование такой земли было указано офицером русского флота бароном Шиллингом в превосходной, но малоизвестной статье о течениях в Северном Ледовитом океане. Когда я прочитал эту статью, а также «Путешествие к Новой Земле» Литке и ознакомился с общими условиями этой части Ледовитого океана, я сразу понял, что предположение должно быть верным. К северо-западу от Новой Земли должна существовать земля, и она должна простираться до более высоких широт, чем Шпицберген. Устойчивое положение льда к западу от Новой Земли, грязь и камни на нем и различные другие мелкие признаки подтверждали эту гипотезу. Кроме того, если бы такая земля там не располагалась, ледяное течение, текущее на запад от меридиана Берингова пролива к Гренландии (течение дрейфа «Фрама»), достигло бы, как справедливо заметил барон Шиллинг, Нордкапа и покрыло бы берега Лапландии массами льда, точно так же как оно покрывает северную оконечность Гренландии. Одно теплое течение — слабое продолжение Гольфстрима — не могло бы предотвратить скопление льда у берегов Северной Европы. Эта земля, как известно, была открыта пару лет спустя австрийской экспедицией и названа Землей Франца-Иосифа.

Арктический отчет имел для меня совершенно неожиданный результат. Мне предложили руководство разведывательной экспедицией на борту зафрахтованной для этой цели норвежской шхуны. Я ответил, конечно, что никогда не был в море; но мне сказали, что, объединив опыт Карлсена или Йохансена с инициативой человека науки, можно сделать нечто ценное; и я бы согласился, если бы министерство финансов в этот момент не вмешалось со своим вето. Оно ответило, что казна не может выделить три-четыре тысячи фунтов стерлингов, которые потребовались бы для экспедиции. С тех пор Россия не принимала участия в исследовании арктических морей. Земля, которую мы разглядели сквозь приполярные туманы, была открыта Пайером и Вейпрехтом, а архипелаги, которые должны существовать к северо-востоку от Новой Земли, — я убежден в этом теперь еще сильнее, чем тогда, — остаются неоткрытыми.

Вместо участия в арктической экспедиции я был отправлен Географическим обществом в скромную поездку по Финляндии и Швеции для исследования ледниковых отложений; и это путешествие увлекло меня в совершенно другом направлении.

Петербургская Академия наук отправила этим летом двух своих членов — старого геолога генерала Гельмерсена и Фридриха Шмидта, неутомимого исследователя Сибири, — для изучения строения тех длинных грядовых отложений, которые известны как озы (åsar) в Швеции и Финляндии и как эскеры, камы и тому подобное на Британских островах. Географическое общество направило меня в Финляндию с той же целью. Мы посетили втроем прекрасную гряду Пункахарью, а затем разошлись. Я упорно работал этим летом. Я много путешествовал по Финляндии и переправился в Швецию, где провел много счастливых часов в компании А. Норденшельда. Уже тогда (в 1871 году) он упоминал мне о своих планах достичь устьев сибирских рек и даже Берингова пролива северным путем. Вернувшись в Финляндию, я продолжал свои изыскания до поздней осени и собрал массу интереснейших наблюдений, касающихся оледенения страны. Но во время этого путешествия я также много размышлял об общественных вопросах, и эти мысли оказали решающее влияние на мое последующее развитие.

Через мои руки в Географическом обществе проходили всевозможные ценные материалы, касающиеся географии России, и у меня постепенно зародилась идея написать исчерпывающую физическую географию этой необъятной части света. Моим намерением было дать подробное географическое описание страны, основываясь на главных линиях поверхностного строения, которые я начал прояснять для Европейской России, и наметить в этом описании те различные формы хозяйственной жизни, которые должны преобладать в разных физических регионах. Возьмите, например, широкие степи Южной России, столь часто посещаемые засухами и неурожаями. Эти засухи и неурожаи не следует рассматривать как случайные бедствия: они столь же естественная особенность этого региона, как его положение на южном склоне, его плодородие и все остальное; и вся экономическая жизнь южных степей должна быть организована в предвидении неизбежного повторения периодических засух. Каждый регион Российской империи должен рассматриваться таким же научным образом, как Карл Риттер рассматривал части Азии в своих прекрасных монографиях.

Но такая работа потребовала бы уймы времени и полной свободы для автора, и я часто думал о том, как помогло бы этому занятию должности секретаря Географического общества в один прекрасный день. Теперь же, осенью 1871 года, когда я работал в Финляндии, медленно продвигаясь пешком к морскому побережью вдоль новопостроенной железной дороги и пристально высматривая то место, где появятся первые несомненные следы былого распространения послеледникового моря, я получил телеграмму от Географического общества: «Совет просит вас принять должность секретаря Общества». В то же время уходивший в отставку секретарь настоятельно призывал меня принять это предложение.

Мои надежды оправдались. Но тем временем другие мысли и другие стремления овладели моим умом. Я серьезно обдумал ответ и отбил телеграмму: «Сердечно благодарю, но принять не могу».

III

Часто случается, что люди тянут определенную политическую, общественную или привычную лямку просто потому, что у них никогда нет времени спросить себя, правильны ли занимаемое ими положение и выполняемая ими работа; действительно ли их занятия отвечают их внутренним желаниям и способностям и приносят ли им то удовлетворение, которого каждый вправе ожидать от своего труда. Люди деятельные особенно склонны оказываться в таком положении. Каждый день приносит с собой новую порцию работы, и человек валится в постель поздно ночью, так и не завершив того, что рассчитывал сделать; а утром он спешит к незавершенному делу предыдущего дня. Жизнь идет, и не остается времени на раздумья, нет времени задуматься о том, какое направление принимает твоя жизнь. Так было и со мной.

Но теперь, во время моего путешествия по Финляндии, у меня был досуг. Когда я ехал на финской двухколесной арбе (karria) по какой-нибудь равнине, не представляющей интереса для геолога, или когда я шел с молотком на плече от одного гравийного карьера к другому, я мог думать; и посреди несомненно интересной геологической работы, которую я вел, одна мысль, которая отзывалась в моем внутреннем «я» гораздо сильнее, чем геология, настойчиво крутилась в моей голове.

Я видел, какое огромное количество труда финский крестьянин тратит на расчистку земли и на разработку тяжелой валунной глины, и говорил себе: «Я напишу, скажем, физическую географию этой части России и подскажу крестьянину лучшие способы обработки этой почвы. Здесь неоценим был бы американский корчеватель пней, там наука указала бы определенные методы удобрения... Но какой толк говорить этому крестьянину об американских машинах, когда у него едва хватает хлеба, чтобы прожить от одного урожая до другого; когда арендная плата, которую он должен платить за эту валунную глину, растет пропорционально его успехам в улучшении почвы? Он грызет свой твердый как камень ржаной пирог, который печет дважды в год; у него есть к нему лишь кусочек ужасно соленой трески и глоток снятого молока. Как смею я говорить ему об американских машинах, когда все, что он может вырастить, должно быть продано для уплаты ренты и налогов? Ему нужно, чтобы я жил с ним, чтобы помог ему стать владельцем или свободным арендатором этой земли. Тогда он будет читать книги с пользой, но не сейчас».

И мои мысли блуждали от Финляндии к нашим никольским крестьянам, которых я недавно видел. Теперь они свободны и очень дорожат свободой. Но у них нет лугов. Так или иначе, помещики захватили почти все луга себе. В моем детстве Савохины выгоняли на ночное пастбище шесть лошадей; у Толкачовых их было семь. Теперь у этих семей осталось всего по три лошади; у других семей, у которых прежде было по три лошади, теперь только одна или вовсе нет ни одной. Что поделаешь с одной жалкой лошадью? Ни лугов, ни лошадей, ни навоза! Как могу я говорить им о травосеянии? Они уже разорены — бедны, как Лазарь, — и через несколько лет будут окончательно разорены глупыми налогами. Как счастливы были они, когда я сказал им, что отец разрешил им косить траву на небольших лесных полянках в нашем костинском лесу! «Ваши никольские крестьяне — просто звери в работе» — таково было всеобщее мнение о них в наших местах; но пашня, которую наша мачеха отобрала у них из наделов на основании «закона о минимуме» — того диавольского пункта, введенного помещиками, когда им разрешили пересмотреть положение об освобождении крестьян, — заросла чертополохом, и этим «зверям»-работникам не разрешают ее обрабатывать. И то же самое происходит по всей России. Даже в то время было очевидно, и официальные комиссары предупреждали об этом, что первый же серьезный неурожай в Центральной России приведет к страшному голоду — и голод пришел: в 1876, в 1884, в 1891, в 1895 и снова в 1898 годах.