«Записки революционера»

Буря, однако, подступала все ближе и ближе и вскоре после вспышки восстания в Польше смела все на своем пути.

III

В январе 1863 года Польша восстала против русского владычества. Сформировались повстанческие отряды, и началась война, продолжавшаяся ровно восемь месяцев. Лондонские эмигранты умоляли польские революционные комитеты отложить выступление. Они предвидели, что оно будет подавлено и положит конец эпохе реформ в России. Но поделать было нечего. Подавление националистических манифестаций, происходивших в Варшаве в 1861 году, и последовавшие за ними жестокие, совершенно не спровоцированные казни озлобили поляки. Жребий был брошен.

Никогда ранее польское дело не имело столько сторонников в России, как в то время. Я не говорю о революционерах; но даже среди умеренных кругов русского общества считалось и открыто говорилось, что для России было бы благом иметь в Польше дружественного соседа вместо враждебного подданного. Польша никогда не потеряет свой национальный характер, он слишком сильно развит; у нее есть и будет своя литература, свое искусство и промышленность. Россия может держать ее в подчинении только с помощью голой силы и угнетения — положения дел, которое до сих пор способствовало и неизбежно будет способствовать угнетению в самой России. Даже мирные славянофилы придерживались этого мнения; и пока я учился в школе, петербургское общество встретило с полным одобрением «мечту», которую славянофил Иван Аксаков имел смелость напечатать в своей газете «День». Его мечта заключалась в том, что русские войска эвакуировали Польшу, и он рассуждал о тех прекрасных результатах, к которым это приведет.

Когда разразилась революция 1863 года, несколько русских офицеров отказались идти в поход против поляков, тогда как другие открыто приняли их сторону и погибли либо на эшафоте, либо на поле боя. Средства для восстания собирались по всей России — совершенно открыто в Сибири, — а студенты в российских университетах снаряжали тех из своих товарищей, которые отправлялись присоединиться к революционерам.

Затем, посреди этого брожения, по России разнеслась весть о том, что в ночь на 10 января отряды повстанцев напали на расквартированных по деревням солдат и перебили их в постелях, хотя еще накануне этого дня отношения войск с поляками казались вполне дружественными. В сообщении было некоторое преувеличение, но, к сожалению, была в нем и правда, и произведенное им в России впечатление оказалось тягостнейшим. Старые антипатии между двумя нациями, столь близкими по происхождению, но столь различными по национальным характерам, пробудились вновь.

Постепенно дурное настроение до некоторой степени развеялось. Доблестная борьба вечно храбрых сынов Польши и неукротимая энергия, с которой они сопротивлялись грозной армии, вызывали симпатию к этой героической нации. Но стало известно, что польский революционный комитет в своем требовании восстановления Польши в ее старых границах включал Малороссийские или Украинские губернии, православное население которых ненавидело своих польских правителей и не раз на протяжении последних трех веков истребляло их поголовно. К тому же Наполеон III начал грозить России новой войной — праздная угроза, которая принесла полякам больше вреда, чем все остальное, взятое вместе. И наконец, радикальные элементы России с сожалением увидели, что теперь, когда верх взяли чисто националистические элементы Польши, революционное правительство нисколько не заботится о том, чтобы наделить крестьян землею, — оплошность, которой не преминуло воспользоваться русское правительство, чтобы выступить в роли защитника крестьян от их польских помещиков.

Когда в Польше разразилась революция, в России всеобще считалось, что она примет демократический, республиканский характер; и что освобождение крепостных на широкой демократической основе станет первым делом, которое совершит революционное правительство, борющееся за независимость страны.

Положение об освобождении, принятое в Петербурге в 1861 году, предоставляло широкие возможности для такого курса действий. Личные обязательства крепостных перед их владельцами прекратились только 19 февраля 1863 года. Затем предстояло пройти через очень долгий процесс достижения некоего соглашения между помещиками и крестьянами относительно размера и местоположения земельных наделов, которые должны были выделяться освобожденным крестьянам. Ежегодные платежи за эти наделы (несоразмерно высокие) были установлены законом в определенной сумме с десятины; но крестьяне должны были также выплачивать дополнительную сумму за свои усадьбы, причем законом был установлен лишь максимум этой суммы — поскольку полагалось, что помещиков можно будет склонить отказаться от этого дополнительного платежа или удовлетвориться лишь его частью. Что же касается так называемого «выкупа» земли — когда Государство брало на себя выплату помещику ее полной стоимости государственными ценными бумагами, а получавшие землю крестьяне должны были взамен выплачивать в течение сорока девяти лет шесть процентов годовых в виде процентов и погашения, — то эти выплаты были не только чрезмерными и разорительными для крестьян, но даже не были установлены сроки выкупа: это оставлялось на волю помещика; и в огромном числе случаев выкупные сделки не были заключены и спустя двадцать лет после освобождения.

В подобных условиях революционное правительство имело все возможности для того, чтобы неизмеримо превзойти российский закон. Оно было обязано совершить акт справедливости в отношении крепостных, чье положение в Польше было столь же скверным, а зачастую и худшим, чем в самой России, — даровав им лучшие и более определенные условия освобождения. Но ничего подобного сделано не было. Поскольку в движении верх взяла чисто националистическая и аристократическая партия, этот всепоглощающий вопрос был упущен из виду. Российскому правительству оказалось легко привлечь крестьян на свою сторону.

Этой ошибкой воспользовались в полной мере, когда Александр II направил в Польшу Николая Милютина с миссией освободить крестьян так, как он намеревался сделать это в России. «Поезжайте в Польшу; применяйте там вашу Красную программу против польских помещиков», — сказал ему Александр II; и Милютин вместе с князем Черкасским и многими другими действительно сделали все от них зависящее, чтобы отобрать землю у помещиков и наделить крестьян полными наделами.

Однажды я встретил одного из российских чиновников, отправившихся в Польшу при Милютине и князе Черкасском. «У нас была полная свобода, — говорил он мне, — протянуть руку крестьянам. Моим обычным планом было приехать в деревню и созвать крестьянский сход. „Скажите-ка мне сначала, — говорил я, — какими землями вы владеете на данный момент?“ Они указывали их мне. „Вся ли это земля, которой вы когда-либо владели?“ — спрашивал я тогда. „Конечно нет, — отвечали они в один голос, — годы назад эти луга были нашими; этот лес некогда принадлежал нам; и эти поля принадлежали нам“. Я позволял им вволю наговориться, а затем спрашивал: „Ну а кто из вас может под присягой подтвердить, что эта или та земля когда-либо находилась в вашем владении?“ Разумеется, таковых не находилось — все это было слишком давно. Наконец из толпы выдвигали какого-нибудь старика, говоря при этом: „Он все про это знает, он может поклясться“. Старик начинал долгий рассказ о том, что он знал в юности или слышал от отца, но я прерывал рассказ... „Заявите под присягой то, чем, как вы знаете, владела гмина (сельская община), — и земля ваша“. И как только он приносил присягу — этой присяге можно было безоговорочно верить, — я выписывал бумаги и заявлял сходу: „Ну вот, эта земля ваша. Вы больше не несете никаких обязательств перед своими бывшими господами: вы просто их соседи; все, что вам предстоит делать, — это выплачивать выкупную подать, столько-то ежегодно, государству. Ваши усадьбы идут вместе с землей: вы получаете их бесплатно“».

Можно вообразить, какое действие такая политика произвела на крестьян. Мой кузен Пётр Николаевич, брат упомянутого адъютанта, находился в Польше или в Литве со своим полком гвардейских уланов. Революция была настолько серьезной, что против нее из Петербурга были отправлены даже гвардейские полки; и теперь известно, что когда Михаилу Муравьёву было приказано ехать в Литву и он пришел проститься с императрицей Марией, она сказала ему: «Спасите для России хотя бы Литву». Польша считалась потерянной.

«Вооруженные отряды революционеров хозяйничали в стране, — говорил мне мой кузен, — а мы были бессильны разгромить их или даже отыскать. Мелкие отряды раз за разом нападали на наши небольшие подразделения, и поскольку они сражались превосходно, знали местность и находили поддержку у населения, то часто брали верх в стычках. Мы были вынуждены передвигаться исключительно крупными колоннами. Мы пересекали какой-нибудь край, маршируя по лесам и не находя никаких следов отрядов; но когда мы возвращались обратно, то узнавали, что у нас в тылу появлялись отряды, которые собирали с населения патриотический налог, и если какой-нибудь крестьянин оказывался в чем-то полезен нашим войскам, мы находили его повешенным на дереве революционными отрядами. Так продолжалось месяцами, без всякой надежды на улучшение, пока не пришел Милютин и не освободил крестьян, наделив их землей. Тогда — все было кончено. Крестьяне встали на нашу сторону; они помогали нам ловить отряды, и восстание подошло к концу».

Я часто беседовал на эту тему с польскими ссыльными в Сибири, и некоторые из них понимали совершенную ошибку. Революция с самого своего начала должна быть актом справедливости по отношению к «униженным и оскорбленным», а не обещанием осуществить такое возмещение позже, — иначе она неизменно потерпит крах. К сожалению, часто случается так, что лидеры настолько поглощены чистыми вопросами военной тактики, что забывают о главном. Быть революционерами и не суметь доказать массам, что для них действительно началась новая эра, — значит обеспечить неминуемую гибель предприятия.

Пагубные последствия этой революции для Польши известны; они принадлежат области истории. Сколько тысяч людей погибло в боях, сколько сотен было повешено и сколько десятков тысяч сослано в различные провинции России и Сибири, до конца еще не известно. Но даже официальные цифры, напечатанные в России несколько лет назад, показывают, что в одних только литовских губерниях — не говоря уже о собственно Польше — тот страшный человек Михаил Муравьёв, которому российское правительство только что воздвигло памятник в Вильно, собственной властью повесил 128 поляков и сослал в Россию и Сибирь 9423 мужчины и женщины. Официальные списки, также опубликованные в России, приводят 18 672 мужчин и женщин, сосланных в Сибирь из Польши, из которых 10 407 были отправлены в Восточную Сибирь. Я помню, что генерал-губернатор Восточной Сибири упоминал мне о таком же числе — около 11 000 человек, отправленных на каторгу или в ссылку в его владения. Я видел их там и был свидетелем их страданий. В общей сложности около 60 000 или 70 000 человек, если не больше, были оторваны от Польши и высланы в разные губернии России, на Урал, на Кавказ и в Сибирь.

Для России последствия оказались столь же пагубными. Польское восстание стало окончательным завершением эпохи реформ. Правда, закон о провинциальном самоуправлении (Земствах) и судебная реформа были обнародованы в 1864 и 1866 годах; но оба они были готовы еще в 1862 году, и к тому же в последний момент Александр II отдал предпочтение проекту самоуправления, подготовленному реакционной партией Валуева, а не проекту, подготовленному Николаем Милютиным; и сразу после обнародования обеих реформ их значение было убавлено, а в некоторых случаях и уничтожено принятием ряда подзаконных актов.

Хуже всего было то, что само общественное мнение сделало еще один шаг назад. Героем часа стал Катков, лидер партии крепостников, выступивший теперь в роли русского «патриота» и увлекший за собой большую часть петербургского и московского общества. После этого те, кто осмеливался говорить о реформах, немедленно зачислялись Катковым в «предатели России».

Волна реакции вскоре достигла нашей отдаленной провинции. Однажды в марте специальным курьером из Иркутска была доставлена бумага. В ней генералу Кукелю предписывалось немедленно оставить пост губернатора Забайкалья и отправиться в Иркутск, ожидая там дальнейших распоряжений, но не возобновляя при этом должность начальника штаба.

Почему? Что это значило? Не было ни слова объяснения. Даже генерал-губернатор, личный друг Кукеля, не рискнул добавить ни единого слова к загадочному приказу. Означало ли это, что Кукеля собираются увезти под конвоем двух жандармов в Петербург и заточить в этот огромный каменный мешок — Петропавловскую крепость? Все было возможно. Позже мы узнали, что именно таково и было намерение; и это действительно произошло бы, если бы не энергичное вмешательство графа Николая Муравьёва, «покорителя Амура», который лично умолял Царя пощадить Кукеля от этой участи.

Наше расставание с Кукелем и его очаровательной семьей походило на похороны. У меня было очень тяжело на сердце. Я не только терял в его лице дорогого личного друга, но и чувствовал, что это расставание означает похороны целой эпохи, полной давних надежд — «полной иллюзий», как стало модно выражаться.

Так оно и было. Прибыл новый губернатор — добродушный человек из разряда «оставьте меня в покое». С возобновленной энергией, видя, что терять время нельзя, я завершил наши проекты реформы системы ссылки и городского самоуправления. Губернатор для вида высказал кое-какие возражения то тут, то там, но в конце концов подписал проекты, и они были отправлены в центр. Однако в Петербурге в реформах больше не нуждались. Там наши проекты до сих пор лежат погребенными вместе с сотнями подобных им со всех концов России. Несколько «улучшенных» тюрем, еще более ужасных, чем старые неулучшенные, были построены в столицах, чтобы показывать их во время тюремных конгрессов знатным иностранцам; но остальные, как и всю систему ссылки, Джордж Кеннан застал в 1886 году в точно таком же состоянии, в каком я оставил их в 1862 году. Лишь теперь, спустя тридцать шесть лет, власти вводят в Сибири реформированные суды и подобие самоуправления, и снова назначены комитеты для расследования системы ссылки.

Когда Кеннан вернулся в Лондон из своей поездки в Сибирь, он сумел на самый же день по прибытии в Лондон разыскать Степняка, Чайковского, меня и еще одного русского эмигранта. Вечером мы все собрались в номере Кеннана в небольшом отеле возле Чаринг-Кросс. Мы видели его впервые, и, не питая излишней самоуверенности в отношении предприимчивых англичан, которые ранее брались изучить все о сибирских тюрьмах, даже не выучив ни слова по-русски, мы принялись расспрашивать Кеннана с пристрастием. К нашему изумлению, он не только говорил по-русски превосходно, но и знал все, что стоило знать о Сибири. Кто-нибудь из нас был знаком с подавляющим большинством всех политических ссыльных в Сибири, и мы засыпали Кеннана вопросами: «Где тот-то и тот-то? Женат ли он? Счастлив ли в браке? Сохранил ли прежнюю бодрость духа?» Мы быстро убедились, что Кеннан знает всё обо всех до единого.

Когда этот допрос закончился и мы уже собирались уходить, я спросил: «Скажите, мистер Кеннан, не построили ли в Чите пожарную каланчу?» Степняк посмотрел на меня так, будто упрекал за злоупотребление расположением Кеннана. Кеннан, однако, рассмеялся, и я вскоре присоединился к нему. И мы под общий смех перекидывались вопросами и ответами: «Да неужели вы про это знаете?», «И вы тоже?», «Построили?», «Да, с двойными сметами!» и так далее, пока наконец Степняк не вмешался и в своей сугубо добродушной манере не возразил: «Расскажите нам хотя бы, над чем вы смеетесь». После чего Кеннан рассказал историю той каланчи, которую его читатели должны помнить. В 1859 году читинцы захотели построить пожарную каланчу и собрали на нее деньги; но смету необходимо было отправить в Министерство внутренних дел. Итак, она отправилась в Петербург; но когда два года спустя она вернулась должным образом утвержденной, все цены на лесоматериалы и работы в этом растущем молодом городе выросли. Это было в 1862 году, пока я находился в Чите. Были составлены новые сметы и отправлены в Петербург, и эта история повторялась ровно двадцать пять лет, пока наконец читинцы, потеряв терпение, не заложили в смету цены, почти вдвое превышавшие реальные. Эти фантастические сметы были торжественно рассмотрены в Петербурге и утверждены. Вот так Чита получила свою каланчу.

Часто говорили, что Александр II совершил великую ошибку и навлек на себя собственную гибель тем, что породил столько надежд, которых впоследствии не оправдал. Из того, что я только что рассказал — а история маленькой Читы была историй всей России, — видно, что он поступил хуже. Дело было не просто в том, что он породил надежды. Поддавшись на мгновение течению общественного движения вокруг себя, он побудил людей по всей России приняться за работу, выйти из сферы простых надежд и мечтовáний и прикоснуться рукой к тем реформам, которые были необходимы. Он заставил их осознать, что можно сделать немедленно и как легко это сделать; он побудил их пожертвовать теми идеалами, которые не могли быть реализованы немедленно, и требовать лишь того, что было практически возможно в то время. И когда они сформулировали свои идеи и облекли их в форму законов, требовавших лишь его подписи, чтобы стать реальностью, он эту подпись отдал отказался поставить. Ни один реакционер не возвышал и никогда не возвышал свой голос для того, чтобы заявить, будто оставшееся — нереформированные суды, отсутствие самоуправления или система ссылки — было хорошим и стоило поддержания: никто не осмелился сказать это. И тем не менее из страха сделать хоть что-нибудь все было оставлено как есть; на протяжении тридцать пяти лет те, кто осмеливался упоминать о необходимости перемен, третировались как «подозрительные»; а институты, единодушно признанные скверными, продолжали существовать лишь для того, чтобы больше не слышать этого отвратительного слова «реформа».

IV

Видя, что в Чите больше нечего делать на поприще реформ, я с радостью принял предложение посетить Амур тем же летом 1863 года.

Обширные пространства на левом (северном) берегу Амура и вдоль Тихоокеанского побережья вплоть до залива Петра Великого (Владивосток) были присоединены к России графом Муравьёвым почти вопреки воле петербургских властей и уж точно без какой-либо существенной помощи с их стороны. Когда он задумал дерзкий план овладения великой рекой, чье южное положение и плодородные земли на протяжении последних двухсот лет неизменно привлекали сибиряков; и когда накануне открытия Японии для Европы он решил занять для России прочную позицию на тихоокеанском побережье и протянуть руку Соединенным Штатам, против него в Петербурге выступали почти все: Военное министерство, не имевшее в своем распоряжении людей, Министерство финансов, у которого не было денег на присоединения, и особенно Министерство иностранных дел, ведомое своей постоянной озабоченностью избегать «дипломатических осложнений». Муравьёву приходилось действовать на свой страх и риск и полагаться на скудные средства, которые малонаселенная Восточная Сибирь могла выделить для этого грандиозного предприятия. Более того, всё нужно было делать в спешке, чтобы противопоставить «свершившийся факт» протестам западноевропейских дипломатов, которые не преминули бы подняться.

Номинальное занятие не принесло бы пользы, и задумывалось создать по всей длине великой реки и ее южного притока Уссури — на добрых 2500 миль — цепь самоуправляющихся поселений и тем самым установить регулярное сообщение между Сибирью и Тихоокеанским побережьем. Для этих поселений требовались люди, и поскольку скудное население Восточной Сибири не могло их предоставить, Муравьёв не останавливался ни перед какими средствами добычи людей. Освобожденные каторжане, которые по отбытии срока становились крепостными императорских рудников, были освобождены и организованы в забайкальские казаки, часть которых была поселена вдоль Амура и Уссури, образовав два новых казачьих общества. Затем Муравьёв добился освобождения тысячи каторжников (главным образом грабителей и убийц), которых предстояло поселить в качестве свободных людей на Нижнем Амуре. Он сам приехал проводить их, и перед самым отбытием обратился к ним на берегу: «Идите, дети мои, будьте там свободны, возделывайте землю, сделайте ее русской почвой, начните новую жизнь» и так далее. Русские крестьянки почти всегда добровольно следуют за мужьями, если тех случается отправить на каторгу в Сибирь, и у многих из будущих колонистов с собой были семьи. Но те, у кого их не оказалось, осмелились заметить Муравьёву: «Какое же сельское хозяйство без жены? Нам нужно жениться». На что Муравьёв приказал освободить всех находившихся там женщин-каторжанок — около сотни — и предложить им выбрать любого мужа, за которым каждая из них пожелала бы пойти. Впрочем, времени терять было некогда; большая вода на реке быстро спадала, плоты должны были отправляться, и Муравьёв, попросив людей встать парами на берегу, благословил их со словами: «Я венчаю вас, дети. Будьте добры друг к другу; вы, мужчины, не обижайте своих жен — и будьте счастливы!»

Я видел этих поселенцев спустя примерно шесть лет после той сцены. Их деревни были бедны, землю под их поселениями приходилось расчищать от девственных лесов; но в целом их поселения не были провалом, и «муравьёвские браки» оказались не менее счастливыми, чем браки в среднем. Этот превосходный, умный человек, Иннокентий, епископ Амурский, признал впоследствии эти браки, а также родившихся детей вполне законными и велел записать их в церковные книги.

Однако Муравьёв потерпел меньший успех с другой партией людей, пополнившей население Восточной Сибири. Из-за нехватки людей он принял пару тысяч солдат из штрафных батальонов. Их зачислили «приемными сыновьями» в семьи казаков либо расселили совместными хозяйствами по деревням. Но десять или двадцать лет казарменной жизни при ужасной дисциплине времен Николая I определенно не были подготовкой к земледельческой жизни. «Сыновья» бросали своих приемных отцов и составляли бродячее население городов, перебиваясь случайными заработками с хлеба на воду, пропивая по большей части то, что зарабатывали, а затем снова живя птицами небесными в ожидании появления нового приработка.

Пестрая толпа забайкальских казаков, бывших каторжников и «сыновей», поселенных в спешке и зачастую случайным образом по берегам Амура, безусловно, не достигла процветания, особенно в нижнем течении реки и на Уссури, где каждый квадратный ярд порой приходилось отвоевывать у девственного субтропического леса, а приносимые муссонами в июле ливни, наводнения грандиозных масштабов, миллионы перелетных птиц и тому подобное постоянно уничтожали посевы, в конце концов повергая целые группы населения в чистейшее отчаяние и апатию.

Вследствие этого значительные запасы соли, муки, вяленого мяса и прочего приходилось ежегодно отправлять судами для поддержки как регулярных войск, так и поселений на Нижнем Амуре, и для этой цели около полутораста барж строилось и нагружалось в Чите, после чего их сплавляли с первыми весенними паводками вниз по Ингоде, Шилке и Амуру. Вся флотилия делилась на отряды по двадцать-тридцать барж, которые поступали в распоряжение ряда казачьих и гражданских чиновников. Большинство из них мало что смыслили в судоходстве, но по крайней мере им можно было доверить то, что они не станут разворовывать провиант с последующим составлением рапортов о его утрате. Меня назначили помощником начальника всей этой флотилии — позвольте назвать его, майора Маровского.

Мой первый опыт в новом качестве судоводителя оказался едва ли успешным. Так получилось, что мне нужно было как можно быстрее следовать с несколькими баржами до определенного пункта на Амуре и там сдать свои суда. Для этого мне пришлось нанять людей как раз из числа тех «сыновей», о которых я уже упоминал. Ни у кого из них не было никакого опыта речного судоходства, как и у меня. Утром в день отплытия мою команду пришлось собирать по местным питейным заведениям, причем большинство из них в этот ранний час были настолько пьяны, что их пришлось купать в реке, чтобы привести в чувство. Когда мы вышли на воду, мне пришлось обучать их всему, что следовало делать. Тем не менее днем дела шли довольно неплохо; баржи,лекомый быстрым течением, плыли вниз по реке, и у моей команды, при всей их неопытности, не было никакой заинтересованности в том, чтобы выбрасывать судна на берег, — это потребовало бы особых усилий. Но когда наступили сумерки и наши огромные тяжелые пятидесятитонные баржи нужно было причалить к берегу и привязать на ночь, одна из барж, шедшая далеко впереди той, на которой находился я, остановилась лишь тогда, когда намертво села на скалу у подножия чудовищно высокой неприступной кручи. Она стояла там неподвижно, в то время как уровень воды в реке, временно поднявшейся от дождей, стремительно падал. Мои десять человек очевидно не могли сдвинуть ее с места. Поэтому я отплыл на лодке к следующей деревне за помощью к казакам и одновременно отправил гонца к другу — казачьему офицеру, который находился в каких-то двадцати милях оттуда и имел опыт в подобных делах.

Наступило утро; сотня казаков — мужчин и женщин — прибыли мне на помощь, но не было никакой возможности связать баржу с берегом для ее разгрузки, настолько глубокой была вода под скалой. И как только мы попытались сдвинуть ее со скалы, ее днище проломилось, и вода хлынула внутрь, смывая муку и соль в составе груза. К своему величайшему ужасу, я заметил массу мелкой рыбешки, заплывающей через пробоину и свободно плавающей внутри баржи, и стоял там беспомощный, не зная, что предпринять дальше. Существует очень простое и эффективное средство для таких непредвиденных обстоятельств. В пробоину заталкивается мешок с мукой, и он быстро принимает нужную форму, тогда как образующаяся на поверхности мешка корка теста мешает воде проникать сквозь муку; но никто из нас об этом ничего не знал. К счастью, несколько минут спустя была замечена плывущая по реке навстречу нам баржа. Появление лебедя, везшего Лоэнгрина, не было встречено с большим энтузиазмом отчаявшейся Эльзой, чем это неуклюжее судно было встречено мной. Туман, покрывавший прекрасную Шилку в этот ранний утренний час, добавлял еще больше поэтичности этому зрелищу. Это был мой друг, казачий офицер, который по моему описанию понял, что никакая человеческая сила не сможет стащить мою баржу со скалы — что она погибла, — и, взяв пустую баржу, случайно оказавшуюся под рукой, прибыл на ней, чтобы разместить груз моего обреченного судна. Теперь пробоину заделали, воду откачали, и груз перегрузили на новую баржу, пришвартованную борт о борт к моей; и на следующее утро я смог продолжить путь. Этот небольшой опыт принес мне большую пользу, и я вскоре достиг пункта назначения на Амуре без дальнейших приключений, заслуживающих упоминания. Каждую ночь мы находили какой-нибудь участок крутого, но относительно пологого берега, чтобы остановиться на ночлег с баржами, и у быстрого и чистого русла реки вскоре зажигались наши костры среди прекраснейших горных пейзажей. Днем трудно было вообразить более приятное путешествие, чем на борту баржи, которая неторопливо плывет вниз без шума парохода — причем для удержания в главном течении время от времени делаются один-два гребка огромным кормовым рулем. Для любителя природы нижнее течение Шилки и верхнее течение Амура, где открывается прекраснейшая, широкая и стремительная река, текущая среди гор, которые поднимаются крутыми покрытыми лесом утесами на пару тысяч футов над водой, представляют собой одно из восхитительнейших зрелищ в мире. Но именно по этой причине сообщение вдоль берега, верхом по узкой тропе, крайне затруднительно. Я узнал об этом той же осенью на собственном опыте. В Восточной Сибири семь последних станций вдоль Шилки (около 120 миль) были известны как Семь Смертных Грехов. Этот участок Транссибирской магистрали — если она когда-нибудь будет построена — обойдется в невообразимые суммы денег: гораздо дороже, чем стоил участок Канадской тихоокеанской линии в Скалистых горах в каньоне реки Фрейзер.

После того как я сдал свои баржи, я проплыл около тысячи миль вниз по Амуру на одной из почтовых лодок, которые используются на реке. Лодка покрыта сзади легким навесом, а на носу у нее устроен ящик, наполненный землей, на котором поддерживается огонь для приготовления пищи. Моя команда состояла из трех человек. Нам нужно было спешить, поэтому мы гребли по очереди целыми днями, а ночью лодку пускали плыть по течению, в то время как я нес вахту в течение трех или четырех часов, чтобы удерживать лодку посреди реки и не давать ее сносить в какой-нибудь боковой рукав. Эти вахты — при сиянии полной луны наверху и отражении темных холмов в реке — были прекрасны донельзя. Мои гребцы были набраны из тех самых «сыновей»; это были три бродяги, за которыми шла репутация неисправимых воров и разбойников, — а я вез с собой тяжелый мешок, полный банкнот, серебра и меди. В Западной Европе такое путешествие по уединенной реке сочли бы рискованным, но только не в Восточной Сибири; я совершил его, не имея при себе даже завалящего старого пистолета, и нашел моих трех бродяг превочной компанией. Лишь когда мы приблизились к Благовещенску, они заволновались. «Ханшина (китайская водка) там дешевая, — рассуждали они с глубокими вздохами. — Мы непременно наведем шороху! Она дешевая, и от непривычки валится с ног в два счета!» Я предложил оставить причитавшиеся им деньги у приятеля, который проводил бы их с первым пароходом. «Это нам не поможет, — скорбно отвечали они; — кто-нибудь угостит рюмочкой... она дешевая... а от рюмочки валишься с ног!» — упорствовали они. Они были искренне озадачены, и когда несколько месяцев спустя я возвращался через этот город, то узнал, что один из «моих сыновей» — как их называли в городе — действительно попал в историю. Продав последнюю пару сапог ради ядовитого напитка, он совершил кражу и был заперт под замок. Мой друг в конце концов добился его освобождения и отправил его обратно на судне.

Только те, кто видел Амур либо знает Миссисипи или Янцзы, могут представить себе, каким огромным речным потоком становится Амур после слияния с Сунгари, и осознать, какие чудовищные волны вздымаются в его русле в штормовую погоду. Когда в июле наступает сезон дождей, обусловленный муссонами, Сунгари, Уссури и Амур переполняются невообразимым количеством воды; тысячи низких островов, обычно поросших ивняком, затопляются или срываются с мест, а ширина реки местами достигает двух, трех и даже пяти миль; вода устремляется в сотни протоков и озер, расстилающихся по низменностям вдоль главного русла; и когда с восточной стороны против течения дует свежий ветер, гигантские волны, выше тех, что можно увидеть в эстуарии Святого Лаврентия, катятся как по главному руслу, так и по его протокам. Еще хуже бывает, когда тайфун дует со стороны Китайского моря и распространяется на Приамурье.

Мы испытали на себе такой тайфун. Я находился тогда на борту большого палубного судна вместе с майором Маровским, к которому присоединился в Благовещенске. Он отлично снабдил свое судно парусами, что позволяло нам идти круто к ветру, и когда начался шторм, мы тем не менее сумели привести нашу лодку к защищенному берегу реки и найти убежище в каком-то небольшом притоке. Там мы простояли два дня, пока буря свирепствовала с такой яростью, что, когда я рискнул углубиться на несколько сотен ярдов в окружающий лес, мне пришлось отступить из-за множества огромных деревьев, которые ветер валил вокруг меня. Мы начали сильно тревожиться за наши баржи. Было очевидно, что если они вышли вплавь этим утром, то никогда не смогли бы добраться до защищенного берега реки, а неминуемо были бы выброшены штормом на берег, подверженный всей ярости ветров, где они и должны были погибнуть. Катастрофа была практически неизбежна.

Мы вышли в плавание, как только главная ярость шторма утихла. Мы знали, что вскоре должны настичь два отряда барж; но мы плыли день, два — и не было никаких их следов. Мой друг Маровский потерял и сон, и аппетит, и выглядел так, будто только что перенес тяжелую болезнь. Он целыми днями сидел на палубе, неподвижно бормоча: «Все потеряно, все потеряно!» Деревни в этой части Амура редки и немногочисленны, и никто не мог дать нам никаких сведений. Начался новый шторм, и когда мы наконец добрались до деревни, то узнали, что мимо нее не прошло ни одной баржи и что накануне вниз по реке плыло множество обломков. Было очевидно, что по меньшей мере сорок барж, перевозивших груз весом около 2000 тонн, погибли. Это означало неминуемый голод следующей весной на Нижнем Амуре, если припасы не будут доставлены вовремя. Время было упущено, навигация должна была скоро закрыться, а телеграфа вдоль реки еще не существовало.

Мы провели совет и решили, что Маровский должен как можно скорее плыть к устью Амура. Возможно, удастся закупить зерно в Японии до закрытия навигации. Тем временем я должен был со всей возможной скоростью подняться вверх по реке, чтобы оценить убытки и сделать все от меня зависящее, чтобы преодолеть две тысячи миль Амура и Шилки — на лодках, верхом или на пароходе, если встречу таковой. Чем скорее я смогу предупредить читинские власти и отправить любое доступное количество продовольствия, тем лучше. Быть может, часть его удастся доставить на Верхний Амур еще этой осенью, откуда ранней весной их будет легче переправить на низменности. Даже если удастся выиграть несколько недель или хотя бы дней, это может иметь огромное значение в случае голода.

Я начал свое путешествие длиной в две тысячи миль в гребной лодке, меняя гребцов примерно каждые двадцать миль, в каждой деревне. Продвижение шло очень медленно, но вверх по реке в течение двух недель мог не прийти ни один пароход, а тем временем я мог добраться до мест крушения барж и посмотреть, не уцелела ли часть припасов. Затем в устье Уссури (в Хабаровске) я мог бы найти пароход. Лодки, которые я брал в деревнях, были плачевными, а погода — весьма штормовой. Мы, разумеется, держались ближе к берегу, но нам приходилось пересекать некоторые рукава Амура огромной ширины, и волны, гонимые сильным ветром, постоянно грозили затопить наше суденышко. Однажды нам пришлось переправляться через рукав Амура шириной почти в полмили. Толчея волн поднималась как горы, когда они катились по этому рукаву. Моих гребцов, двух крестьян, охватил ужас; их лица побелели как бумага, синие губы дрожали, они шептали молитвы. Лишь пятнадцатилетний мальчик, державший руль, спокойно и бдительно следил за волнами. Он лавировал между ними, когда те на мгновение казалось оседали вокруг нас; но когда он видел, как они поднимаются на угрожающую высоту перед нами, он слегка поворачивал лодку и выравнивал ее поперек волн. Лодка черпала воду с каждой волной, и я вычерпывал ее старым черпаком, временами замечая, что она прибывает быстрее, чем я успеваю от нее избавляться. Был момент, когда лодка приняла два таких массивных вала, что по знаку, поданному мне одним из дрожавших гребцов, я отвязал тяжелый мешок с медью и серебром, который вез через плечо... Несколько дней подряд нам приходилось совершать подобные переправы. Я никогда не принуждал людей переправляться, но они сами, зная, зачем мне нужно спешить, решали в определенный момент, что попытку необходимо предпринять. «Двух смертей не бывать, а одной не миновать», — говаривали они и, осеняя себя крестным знамением, брались за весла и гребли на другой берег.

Я вскоре добрался до мест, где произошло основное крушение наших барж. Сорок четыре баржи были уничтожены штормом. Разгрузка оказалась невозможной, и от груза уцелело самую малость. Две тысячи тонн муки погибли в волнах. С этим известием я продолжил свой путь.

Несколько дней спустя меня догнал медленно ползущий вверх по реке пароход, и когда я поднялся на его борт, пассажиры рассказали мне, что капитан так напился, что у него начался бред и он бросился за борт. Впрочем, его спасли, и теперь он лежал больным в своей каюте. Меня попросили принять командование пароходом, и мне пришлось согласиться; но вскоре я с огромным удивлением понял, что все идет своим чередом в таком превосходном заведенном порядке, что, хотя я весь день красовался на мостике, делать мне было почти нечего. Не считая нескольких минут реальной ответственности, когда пароход нужно было подводить к пристаням, где мы запасались дровами для топки, и время от времени произносимых слов для поощрения кочегаров трогаться в путь, как только рассвет позволял нам едва различить очертания берегов, все шло само собой и требовало лишь минимального моего вмешательства. Лоцман, способный читать карту, справился бы не хуже.

Путешествуя на пароходе и главным образом верхом, я наконец добрался до Забайкалья. Мысль о голоде, который мог разразиться следующей весной на Нижнем Амуре, неотступно гнета меня все это время. Я обнаружил, что маленький пароход, на борту которого я находился, поднимается по стремительной Шилке недостаточно быстро, и чтобы выиграть какие-нибудь двадцать часов, а то и меньше, я сошел с него и проскакал с казаком пару сотен миль вверх по Аргуни, по одной из самых диких горных троп Сибири, останавливаясь для разведения костра лишь после того, как за полночь нас настигала темнота в лесу. Даже те десять или двадцать часов, которые я мог выиграть благодаря этому напряжению сил, нельзя было сбрасывать со счетов, ибо каждый день приближал нас к окончанию навигации: по ночам на реке уже образовывался лед. Наконец я встретил губернатора Забайкалья и моего друга полковника Педашенко на Шилке, у каторжного поселка Кара, и последний взял на себя заботу о немедленной отправке всех имеющихся запасов продовольствия. Что до меня, то я немедленно выехал с докладом обо всем случившемся в Иркутск.

В Иркутске удивлялись, как это мне удалось совершить столь долгий путь с такой скоростью, но сам я был совершенно измотан. Впрочем, молодость быстро восстанавливает силы, и я вернул свои, проспав некоторое время такое количество часов в сутки, назвать которое мне было бы стыдно.

— Вы отдохнули? — спросил меня генерал-губернатор неделю или около того спустя после моего прибытия. — Не смогли бы вы завтра же отправиться в Петербург в качестве курьера, чтобы лично доложить там о гибели барж?

Это означало покрыть за двадцать дней — ни днем больше — очередное расстояние в 3200 миль между Иркутском и Нижним Новгородом, откуда я мог сесть на поезд до Петербурга; мчаться день и ночь на почтовых телегах, которые приходилось менять на каждой станции, поскольку ни одна карета не выдержала бы такого путешествия на полном ходу по ухабам замерзших в конце осени дорог. Но перспектива повидаться с моим братом Александром была слишком соблазнительной, чтобы я отказался от этого предложения, и следующей ночью я тронулся в путь. Когда я достиг низин Западной Сибири и Урала, поездка и впрямь превратилась в пытку. Бывали дни, когда колеса телег ломались на замерзших ухабах на каждой очередной станции. Реки замерзали, и мне приходилось пересекать Обь на лодке среди плавающих льдин, ежеминутно грозивших раздавить наше суденышко. Когда я добрался до реки Томи, на которой лед перестал плыть только накануне ночью, крестьяне какое-то время отказывались перевозить меня, требуя, чтобы я дал им «расписку».

— Какая вам нужна расписка?

— Ну, вы пишете на бумаге: «Я, нижеподписавшийся, сим удостоверяю, что утонул по воле Божьей и по вине крестьян не состою», и отдаете нам эту бумагу.

— С удовольствием, на том берегу.

Наконец они перевезли меня. Какой-то мальчик — храбрый, смышленый паренек, которого я выбрал в толпе — шел во главе процессии, проверяя прочность льда шестом; я следовал за ним, неся на плечах свой портфель с депешами, и мы оба были привязаны к длинным вожжам, которые держали пятеро крестьян, идя за нами на расстоянии — один из них нес узел со соломой, чтобы бросить ее на лед, если тот покажется недостаточно прочным.

Наконец я прибыл в Москву, где брат встретил меня на вокзале, и мы тут же отправились в Петербург.

Молодость — великая вещь. После такого путешествия, длившегося двадцать четыре дня и ночи, приехав ранним утром в Петербург, я в тот же день отправился доставлять депеши и не преминул также заглянуть к тетушке — или, вернее, к кузине, — жившей в Петербурге. Она сияла от радости. «У нас сегодня вечером танцевальный вечер. Придешь?» — сказала она. Конечно же, я приду! И не только приду, но буду танцевать до раннего утра.

Когда я прибыл в Петербург и увиделся с начальством, я понял, почему меня послали с этим докладом. Никто не верил в возможность столь масштабной гибели барж. «Вы были на месте? Вы видели гибель своими глазами? Вы абсолютно уверены, что

Высокопоставленные чиновники, стоявшие во главе сибирских дел в Петербурге, были просто очаровательны в своем наивном невежестве относительно Сибири. «Mais, mon cher, — говорил мне один из них, неизменно переходя на французский, — как это возможно, чтобы сорок барж погибли на Неве без того, чтобы кто-нибудь бросился спасать их?» — «На Неве! — воскликнул я. — Поставьте три-четыре Невы рядышком, и вы получите Нижний Амур!»

«Неужели она такая огромная?» И две минуты спустя он уже болтал на превосходном французском о самых разных вещах. «Когда вы в последний раз видели Шварца, художника? Разве его

— За что? Что он сделал? — спросил я.

— Ничего особенного; ничего! Но, mon cher, вы же понимаете, соображения государственного порядка! Такой умный человек, ужасно умный! И какое влияние он имеет на молодежь. Вы же понимаете, что правительство не может этого терпеть: это невозможно! Intolérable, mon cher, dans un État bien ordonné!

Граф Игнатьев подобных вопросов не задавал; он очень хорошо знал Амур, да и Петербург знал тоже. Среди всевозможных шуток и остроумных замечаний о Сибири, которые он сыпал с поразительной живостью, он бросил мне: «Очень счастливое стечение обстоятельств, что вы оказались там на месте и увидели обломки. И как умно

Министр войны Дмитрий Милютин был единственным человеком в высшей петербургской администрации, кто отнесся к делу серьезно. Он задал мне множество вопросов: все по существу. Он мгновенно вник в предмет, и весь наш разговор состоял из коротких фраз, без спешки, но и без лишних слов. «Прибрежные поселения снабжать с моря, я правильно понял? А остальное — только из Читы? Совершенно верно. Но если в будущем году снова случится шторм, будет ли такое же разрушение опять?» — «Нет, если для конвоирования барж выделят два небольших буксира». — «Этого будет достаточно?» — «Да, с одним буксиром убытки не составили бы и половины». — «Очень вероятно. Напишите мне, пожалуйста; изложите все, что вы сказали, совершенно просто, без всяких формальностей».

V

Я не задерживался надолго в Петербурге и тем же составом зимы вернулся в Иркутск. Брат собирался присоединиться ко мне через несколько месяцев; его зачислили офицером в иркутские казаки.

Считается, что путешествовать по Сибири зимой — страшное испытание; но, если взвесить все за и против, в целом это комфортнее, чем в любое другое время года. Покрытые снегом дороги превосходны, и, хотя морозы лютые, переносить их можно вполне сносно. Вытянувшись во весь рост в сани — как это делают все в Сибири, — укутавшись в меховые одеяния мехом внутрь и мехом наружу, особо не страдаешь от холода даже тогда, когда температура падает до сорока или шестидесяти градусов по Фаренгейту ниже нуля. Путешествуя курьерским порядком, то есть быстро меняя лошадей на каждой станции и останавливаясь лишь раз в сутки на час для приема пищи, я добрался до Иркутска через девятнадцать дней после выезда из Петербурга. Двести миль в день — нормальная скорость в таких случаях, и я помню, что последние 660 миль перед Иркутском преодолел за семьдесят часов. Мороз тогда стоял несильный, дороги были в превосходном состоянии, ямщиков поддерживал в бодром настроении щедрый запас серебряных монет, а тройка маленьких и легких лошадок, казалось, наслаждалась быстрой беготней по холмам и долинам, по замерзшим до твердости стали рекам посреди лесов, сверкающих в лучах солнца своим серебряным убранством.

Теперь меня назначили адъютантом к генерал-губернатору Восточной Сибири по казачьим делам, и мне надлежало жить в Иркутске; однако никакой особой работы не было. Оставить все идти своим чередом по заведенной колее, без каких-либо попыток перемен — таков был лозунг, исходивший теперь из Петербурга. Поэтому я с радостью принял предложение предпринять географическое исследование в Маньчжурии.

Если бросить взгляд на карту Азии, можно увидеть, что российская граница в Сибири, говоря в целом, проходит примерно по пятидесятиградусной параллели, но в Забайкалье внезапно берет на север. На протяжении трехсот миль она следует за рекой Аргунь; затем, доходя до Амура, поворачивает на юго-восток — причем город Благовещенск, бывший столицей Амурской земли, оказывается расположенным примерно на той же пятидесятой широте. Между юго-восточным углом Забайкалья (Новым Церухайту) и Благовещенском на Амуре расстояние с запада на восток составляет всего пятьсот миль; однако вдоль Аргуни и Амура оно превышает тысячу миль, к тому же сообщение по Аргуни, несудоходной, крайне затруднено. В ее нижнем течении нет ничего, кроме самой дикой горной тропы.

Забайкалье очень богато скотом, и казаки, населяющие его юго-восточный угол и являющиеся зажиточными скотоводами, хотели установить прямую связь со средним Амуром, который стал бы для них хорошим рынком сбыта скота. Они издавна торговали с монголами, и те рассказывали им, что добраться до Амура, двигаясь на восток через Большой Хинган, не составит труда. Если идти прямо на восток, говорили им, можно выйти на старый китайский тракт, который пересекает Хинган и ведет к маньчжурскому городу Мергень (на реке Нонни, притоке Сунгари), откуда отличная дорога ведет на средний Амур.

Мне предложили возглавить торговый караван, который казаки собирались снарядить для поиска этого пути, и я принял это предложение с энтузиазмом. Ни один европеец никогда не бывал в тех краях, а русский топограф, шедший этим путем несколько лет назад, был убит. Лишь два иезуита во времена императора Канси проникали с юга до Мергеня и определили его широту. Весь этот огромный регион к северу от него, шириной в пятьсот миль и глубиной в пятьсот миль, был совершенно, абсолютно неизвестен. Я изучил все доступные источники об этом крае. Никто, даже китайские географы, ничего о нем не знал. К тому же сам факт соединения среднего Амура с Забайкальем имел важное значение; Церухайту ныне должен стать началом Трансманьчжурской железной дороги. Таким образом, мы были пионерами этого великого предприятия.

Была, однако, одна трудность. Договор с Китаем давал россиянам право беспошлинной торговли с «Китайской империей и Монголией». Маньчжурия в нем не упоминалась и могла быть как исключена из договора, так и подразумеваться в нем. Китайские пограничные власти трактовали это по-своему, а русские — по-своему. Более того, поскольку речь шла исключительно о торговле, офицеру въезд в Маньчжурию не разрешался. Следовательно, мне приходилось ехать в качестве торговца, и поэтому я закупил в Иркутске различные товары и отправился в путь переодетым купцом. Генерал-губернатор выдал мне паспорт: «Иркутской второй гильдии купцу Петру Алексееву с товарищами», — и предупредил меня, что если китайские власти арестуют меня и доставят в Пекин, а оттуда через Гоби к русской границе — а именно так они обычно перевозили пленных через Монголию, в клетке на спине верблюда, — я ни в коем случае не должен компрометировать его, называя свое имя. Я, разумеется, принял все условия, так как искушение побывать в стране, которую еще не видел ни один европеец, было слишком велико для исследователя.

Скрыть свою личность, пока я находился в Забайкалье, было непросто. Казаки — народ крайне любознательный, настоящие монголы, и как только чужак появляется в какой-нибудь из их деревень, хозяин дома, оказывая ему величайшее госприимство, устраивает новоприбылому официальный допрос.

— Дорога утомительная, полагаю, — начинает он; — далеко ли от Читы, не правда ли? А уж ежели кто из мест за Читой едет, так, верно, и того дольше? Из Иркутска, небось? Торгуете там, надо полагать? Много сюда всяких торговцев ездит. И в Нерчинск тоже заворачиваете, надо думать? Да уж, в ваши годы люди часто женятся; вы ведь тоже, должно быть, семью оставили? Деток много? Чай, не все мальчики?

Местный казачий командир, ротмистр Буксгевден, знал свой народ, и поэтому мы приняли меры предосторожности. В Чите и Иркутске мы часто ставили любительские спектакли, предпочитая разыгрывать драмы Островского, действие в которых почти всегда происходит в купеческой среде. Я несколько раз играл в различных постановках и нашел в актерской игре такое колоссальное удовольствие, что даже написал однажды брату восторженное письмо, признаваясь в своем страстном желании бросить военную карьеру и уйти на сцену. Я играл преимущественно молодых купцов и так хорошо уснул их манеру говорить, жестикулировать и пить чай из блюдечка — эти привычки я перенял еще во время жизни в Никольском, — что теперь мне представилась прекрасная возможность разыграть все это наяву в полезных целях.

— Садитесь, Петр Алексеевич, — говорил мне капитан Буксгевден, когда на стол водружали кипящий самовар, извергающий клубы пара.

— Благодарю вас, мы и здесь посидим, — отвечал я, присаживаясь на краешек стула вдалеке и начиная пить чай на манер истинно московского купца. Буксгевден тем временем чуть не лопался от смеха, когда я с вытаращенными глазами дул на блюдечко и особым образом откусывал микроскопические крупинки от маленького кусочка сахара, которого должно было хватить чашек на шесть.

Мы знали, что казаки вскоре раскусят правду обо мне, но важно было выиграть всего несколько дней и пересечь границу до того, как моя личность будет раскрыта. Роль свою я, должно быть, играл неплохо, поскольку казаки относились ко мне как к мелкому купцу. В одной деревне старуха поманила меня в сени и спросила: «А сказывай, голубчик, не идут ли за тобой еще люди по дороге?» — «Никого, бабушка, не слыхали». — «Сказывали, какой-то князь Рапоцкий ехать должен. Не едет ли он?»

— Ах, вон оно что. Ваша правда, бабушка. Его Высокость тоже собирался из Иркутска. Да разве ж можно? Экая дорога! Не по их части это. Вот и остались дома.

— И то верно, как же ему?

Короче говоря, мы перешли границу беспрепятственно. Нас было одиннадцать казаков, один тунгус и я — все верхом. С нами шли около сорока лошадей на продажу и две телеги, одна из которых, двухколесная, принадлежала мне и содержала сукно, плис, золотой галун и прочее, взятое мною в качестве купца. За ней и за своими лошадьми я ухаживал полностью сам, в то время как «старостой» нашего каравана мы выбрали одного из казаков. Ему предстояло вести все дипломатические беседы с китайскими властями. Все казаки говорили по-монгольски, а тунгус понимал по-маньчжурски. Казаки в караване, конечно, знали, кто я такой (один из них узнал меня в Иркутске), но они никогда не выдавали этого знания, понимая, что от этого зависит успех экспедиции. На мне было длинное синее ситцевое платье, как у остальных, и китайцы не обращали на меня никакого внимания, так что я мог незаметно для них производить буссольную съемку маршрута. Лишь в первый день, когда вокруг нас отирались всякие китайские солдаты в надежде получить рюмочку виски, мне приходилось лишь украдкой бросать взгляд на компас и вписывать азимуты и расстояния в блокнот, не вынимая бумаги наружу. Никакого оружия у нас не было вообще. Лишь наш тунгус, собиравшийся жениться, взял свое кремневое ружье и использовал его для охоты на косуль, снабжая нас мясом к ужину и делая запас пушнины, чтобы расплатиться за будущую жену.

Когда виски у нас больше не осталось, китайские солдаты оставили нас в покое. И мы двинулись прямо на восток, отыскивая дорогу как могли через холмы и долины, и после четырех- или пятидневного перехода действительно вышли на тот самый китайский тракт, который должен был провести нас через Хинган к Мергеню.

К нашему удивлению, мы обнаружили, что пересечение этого огромного хребта, казавшегося на картах столь мрачным и грозным, не представляет ни малейшего труда. По дороге мы обогнали жалкого вида старого китайского чиновника, который путешествовал в том же направлении в двухколесной телеге. Последние два дня дорога шла в гору, и местность свидетельствовала о большой высоте над уровнем моря. Почва стала болотистой, дорога — грязной; трава была весьма скудной, а деревья росли чахлыми, недоразвитыми, часто искривленными и покрытыми лишайниками. Горы без следов леса поднимались справа и слева, и мы уже размышляли о тех трудностях, с которыми столкнемся при переходе через хребет, как вдруг увидели, что старый китайский чиновник слезает с телеги перед обо — то есть перед кучей, сложенной из камней и древесных ветвей, к которой были привязаны пучки конского хвоста и мелкие лоскутки ткани. Он выдернул несколько волосков из гривы своего коня и привязал их к ветвям.

— Что это такое? — спросили мы.

— Обо. Воды перед нами теперь текут к Амуру.

— И это весь Хинган?

— Да! Больше никаких гор до самого Амура: только холмики!

По нашему каравану прокатилось настоящее волнение. «Реки текут к Амуру, к Амуру!» — кричали казаки друг другу. Всю жизнь они слышали от старых казаков рассказы о великой реке, где диком растет виноград, где прерии простираются на сотни миль и могут принести богатство миллионам людей; затем, после присоединения Амура к России, они слышали о долгой дороге туда, трудностях первых переселенцев и процветании их родственников, обосновавшихся на Верхнем Амуре; и вот теперь мы отыскали туда короткий путь! Перед нами лежал крутой склон, по которому дорога спускалась зигзагами к небольшой речушке, пробивавшей себе путь сквозь изрезанное море гор и впадавшей в Амур. Больше никаких препятствий между нами и великой рекой не оставалось. Путешественник может представить себе мой восторг от этого неожиданного географического открытия. Что же до казаков, то они поспешили спешиться и в свою очередь привязать пучки волос, взятые у их коней, к ветвям, брошенным на обо. Сибиряки вообще испытывают некий трепет перед языческими богами. Они не ставят их высоко, но эти боги, говорят они, существа вредные, склонные к пакостям, и никогда не бывает хорошо портить с ними отношения. Гораздо лучше задобрить их знаками скромного уважения.

«Посмотрите-ка, какое странное дерево: должно быть, дуб», — восклицали они, когда мы спускались по крутому склону. Дуб ведь не растет в Сибири. Его не встретишь до тех пор, пока не достигнешь восточного склона высокого плато. «Смотрите, орешники!» — восклицали они следом. «А что это за дерево?» — говорили они, замечая липу или какое-нибудь другое дерево, которое тоже не растет в России, но которое я знал как часть маньчжурской флоры. Северяне, веками мечтавшие о более теплых краях и наконец узревшие их, были в восторге. Лежа на земле, покрытой сочной травой, они ласкали ее взглядом — они готовы были целовать ее. Теперь они горели желанием достичь Амура как можно скорее. Когда две недели спустя мы остановились у нашего последнего костра в двадцати милях от реки, они стали нетерпеливы, как дети. Они принялись седлать лошадей вскоре после полуночи и торопили меня выступить задолго до рассвета; и когда наконец с возвышенности мы увидели могучий поток, глаза этих бесчувственных сибиряков, обычно лишенных поэтической жилки, вспыхнули поэтическим пламенем при виде синих вод величественного Амура. Было очевидно, что рано или поздно — при поддержке ли, вопреки ли воле российского правительства или даже без оной — оба берега этой реки, ныне пустынной, но богатой возможностями, равно как и огромные незаселенные пространства Северной Маньчжурии, будут наводнены русскими переселенцами, точно так же как берега Миссисипи колонизировались канадскими вояжерами.