«Записки революционера»

Этого удалось добиться; но низший, пятый класс, состоявший почти исключительно из совсем юных мальчиков, только что поступивших в училище, все еще должен был подчиняться мелким капризам камер-пажей. У нас был прекрасный сад, засаженный старыми деревьями, но мальчики пятого класса могли наслаждаться им мало: их заставляли крутить карусель, в то время как воспитанники первого класса сидели в ней и болтали, или отсылать назад мячи, когда эти господа играли в кегли. Спустя пару дней после моего поступления в училище, видя, каково положение дел в саду, я не пошел туда, а остался наверху. Я читал, когда камер-паж с рыжими волосами и лицом, покрытым веснушками, набросился на меня и приказал немедленно идти в сад крутить карусель.

«Не пойду; разве вы не видите, я читаю», — был мой ответ.

Гнев исказил его и без того некрасивое лицо. Он был готов наброситься на меня. Я принял оборонительную позицию. Он попытался наносить мне удары фуражкой по лицу. Я отбивался как мог. Затем он швырнул фуражку на пол.

«Подними».—

«Подними сам».

Слыханное ли дело — такое неповиновение в школе. Почему он не избил менящас же на месте, я не знаю. Он был намного старше и сильнее меня.

На следующий день и в последующие дни я получал подобные приказания, но упрямо оставался наверху. Тогда начались самые раздражающие мелкие преследования на каждом шагу — такие, что могли довести мальчика до отчаяния. К счастью, у меня всегда был веселый нрав, и я отвечал на них шутками или обращал на них мало внимания.

Более того, все это вскоре подошло к концу. Погода испортилась, пошли дожди, и большую часть времени мы проводили в помещении. В саду первый класс курил вполне свободно, но когда мы находились в помещении, «клубом курильщиков» служила «башня». Там поддерживалась идеальная чистота, и всегда горел огонь. Камер-пажи строго наказывали любого из остальных мальчиков, если заставали его за курением, но сами беспрерывно сидели у очага, болтая и наслаждаясь сигаретами. Их любимым временем для курения было после десяти часов вечера, когда все уже должны были лечь спать; они продолжали заседать в своем клубе до половины двенадцатого и, чтобы обезопасить себя от неожиданного вмешательства Жерардо, заставляли нас караулить. Маленьких мальчиков пятого класса по очереди вытаскивали из постелей, по двое за раз, и они должны были околачиваться возле лестницы до половины двенадцатого, чтобы предупреждать о приближении полковника.

Мы решили положить конец этим ночным дежурствам. Долго шли обсуждения, и со старшими классами советовались относительно того, что делать. Наконец решение было принято: «Откажитесь все до единого нести дежурство; и когда они начнут вас бить, что они непременно сделают, идите сколько возможно большей толпой прямо к Жерардо. Он все знает, но тогда он будет обязан это прекратить». Вопрос о том, не будет ли это «доносом», знатоки вопросов чести решили отрицательно: камер-пажи не вели себя по отношению к остальным как товарищи.

Дежурить в ту ночь выпало князю Шаховскому, старожилу, и Селанову, новичку, чрезвычайно робкому мальчику, который даже разговаривал девичьим голосом. К старожилу обратились первому, но он отказался идти, и его оставили в покое. Тогда двое камер-пажей направились к робкому новичку, который лежал в постели; и поскольку он отказался подчиниться, они начали жестоко хлестать его тяжелыми кожаными подтяжками. Шаховской разбудил нескольких товарищей, оказавшихся поблизости, и все они побежали искать Жерардо.

Я тоже лежал в постели, когда те двое набросились на меня, приказывая заступить на дежурство. Я отказался. Тогда, схватив две пары подтяжек — мы всегда аккуратно складывали свою одежду на скамье у изголовья кровати, причем подтяжки лежали сверху, а галстук поперек них, — они принялись меня пороть. Сидя в постели, я отмахивался руками и уже получил несколько тяжелых ударов, как вдруг раздалась команда: «Первый класс — к полковнику!» Свирепые бойцы мгновенно укротились и торопливо привели мои вещи в порядок.

«Ни слова», — прошептали они.

«Галстук поперек, в полном порядке», — сказал я им, в то время как мои плечи и руки горели от ударов.

Каков был разговор Жерардо с первым классом, мы не знали; но на следующий день, когда мы стояли в строю перед тем, как маршем спуститься в столовую, он обратился к нам приглушенным тоном, говоря о том, как прискорбно, что камер-пажи набросились на мальчика, который был прав в своем отказе. И на кого? На новичка, и к тому же на такого робкого мальчика, как Селанов! Вся школа была возмущена этой иезуитской речью.

Это несомненно было ударом и по авторитету Жерардо, и он очень болезненно это воспринял. Он относился к нашему классу и ко мне в особенности с большим недоброжелательством (об истории с каруселью ему донесли), и проявлял это при каждом удобном случае.

В течение первой зимы я часто бывал обитателем лазарета. Переболев тифозной лихорадкой, во время которой директор и врач окружили меня поистине родительской заботой, я страдал от очень сильных и упорно повторявшихся желудочных приступов. Жерардо, совершая ежедневный обход лазарета и видя меня там столь часто, начал каждое утро полушутя говорить мне по-французски: «Вот молодой человек, который здоров как Новый мост, а околачивается в лазарете». Раз или два я ответил в шутку, но в конце концов, усмотрев злость в этом постоянном повторении, я потерял терпение и сильно рассердился.

«Как вы смеете это говорить? — воскликнул я. — Я попрошу доктора запретить вам входить в эту палату», и так далее.

Жерардо отпрянул на два шага; его темные глаза сверкнули, тонкие губы стали еще тоньше. Наконец он произнес: «Я оскорбил вас, не так ли? Что ж, в зале у нас стоят два артиллерийских орудия: не устроить ли нам дуэль?»

«Я не шучу и заявляю вам, что больше не потерплю ваших инсинуаций», — продолжал я.

Своей шутки он не повторил, но смотрел на меня с еще большей неприязнью, чем прежде.

К счастью, поводов наказать меня представлялось мало. Я не курил; моя одежда всегда была застегнута на все крючки и пуговицы и правильно сложена на ночь. Я любил всякие игры, но, погруженный в чтение и переписку с братом, едва находил время для партии в лапту (вроде крикета) в саду и всегда спешил назад к своим книгам. Но когда меня ловили на проступке, Жерардо наказывал не меня, а камер-пажа, бывшего моим старшим. Однажды, например, за обедом я сделал физическое открытие: заметил, что звук, издаваемый стаканом, зависит от количества содержащейся в нем воды, и тут же попытался составить аккорд из четырех стаканов. Но тут за моим стулом оказался Жерардо и, не сказав мне ни слова, отправил моего камер-пажа под арест. Так получилось, что этот юноша был прекрасным парнем, моим троюродным братом, который даже слушать не захотел моих извинений, заявив: «Все в порядке. Я знаю, что он тебя недолюбливает». Впрочем, товарищи сделали мне предупреждение: «Берегись, озорник; мы не собираемся нести наказание за тебя», — говорили они; и если бы чтение не было моим всепоглощающим занятием, они, вероятно, заставили бы меня дорого заплатить за мой физический эксперимент.

Все говорили о неприязни Жерардо ко мне; но я не обращал на нее никакого внимания и, вероятно, лишь усилил ее своим равнодушием. Целых полтора года он отказывался дать мне эполеты, которые обычно вручались вновь поступившим мальчикам через месяц-два после пребывания в школе, когда они усваивали начальные основы строевой подготовки; но я чувствовал себя вполне счастливым и без этого военного украшения. Наконец, один офицер — лучший преподаватель строевой подготовки в школе, человек просто влюбленный в шагистику, — вызвался обучать меня сам; и когда он увидел, что я выполняю все приемы к его полному удовлетворению, он взялся представить меня Жерардо. Полковник снова отказался, два раза подряд, так что офицер счел это за личное оскорбление; а когда директор корпуса как-то раз спросил его, почему у меня до сих пор нет эполет, он прямо ответил: «С мальчиком все в порядке; это полковник не хочет его»; после чего, вероятно, после замечания директора, Жерардо сам потребовал испытать меня снова и выдал мне эполеты в тот же день.

Но влияние полковника стремительно таяло. Весь облик училища менялся. В течение двадцати лет Жерардо претворял в жизнь свой идеал: добиться того, чтобы мальчики были аккуратно причесаны, завиты, выглядели по-девичьи и отправлялись ко двору столь же изысканными, как придворные Людовика XIV. Учатся они или нет — его мало заботило; его любимчиками были те, чья бельевая корзина была полнее всего заполнена всякими щетками для ногтей и флаконами с духами, чья «штатская» форма (которую можно было надевать, когда мы уходили домой по воскресеньям) была лучшего пошива и кто умел делать наиболее элегантный косой поклон. Прежде, когда Жерардо устраивал репетиции придворных церемоний, заворачивая пажа в полосатый красный ситцевый чехол, снятый с одной из наших кроватей, чтобы тот изображал императрицу при лобызании рук, мальчики почти благоговейно приближались к воображаемой императрице, с серьезным видом совершали церемонию целования руки и удалялись с элегантнейшим косым поклоном; теперь же, хотя при дворе они держались весьма изысканно, на репетициях они отколачивали такие медвежьи поклоны, что все ревели от смеха, а Жерардо просто свирепствовал. Прежде младшие мальчики, которых водили на придворный прием и ради этого завивали, сохраняли кудри до тех пор, пока те держались; теперь же, возвращаясь из дворца, они спешили засунуть головы под кран с холодной водой, чтобы избавиться от локонов. Над женоподобной внешностью смеялись. Быть отправленным на прием, чтобы стоять там в качестве украшения, отныне считалось скорее каторжной работой, чем милостью. И когда маленькие мальчики, которых время от времени водили во дворец поиграть с маленькими великими князями, заметили, что один из последних имел обыкновение в какой-то игре делать крепкий хлыст из своего носового платка и вовсю им пользоваться, один из наших мальчиков поступил точно так же и отхлестал великого князя так, что тот заплакал. Жерардо был в ужасе, в то время как старый севастопольский адмирал, состоявший наставником при великом князе, нашего мальчика только похвалил.

В корпусе, как и во всех других учебных заведениях, развивался новый дух — ученый и серьезный. В прежние годы пажи, будучи уверены тем или иным способом в том, что получат необходимые баллы для производства в офицеры гвардии, первые годы в школе почти не учились и лишь более или менее брались за учебу в последних двух классах; теперь же младшие классы учились очень хорошо. Нравственный тон также стал совсем не тем, что несколькими годами ранее. На восточные забавы смотрели с отвращением, а одна-две попытки вернуться к прежним порядкам привели к скандалам, которые докатились до петербургских гостиных. Жерардо был уволен. Ему разрешили лишь сохранить его холостяцкую квартиру в здании корпуса, и впоследствии мы часто видели его прогуливающимся, закутанным в длинную военную шинель, погруженным в раздумья — печальным, надо полагать, оттого, что он не мог не осуждать тот новый дух, который стремительно развивался в пажеском корпусе.

II

По всей России только и говорили что об образовании. Как только в Париже был заключен мир и цензурные тиски слегка ослабли, вопросы воспитания и просвещения стали горячо обсуждаться. Невежество народных масс, преграды, которые до сих пор чинились желающим учиться, отсутствие школ в деревне, устаревшие методы преподавания и средства борьбы с этими золами сделались излюбленными темами для обсуждений в образованных кругах, в прессе и даже в аристократических гостиных. Первые женские гимназии открылись в 1857 году по прекрасному плану и с великолепным преподавательским составом. Словно по волшебству на передний край выдвинулись мужчины и женщины, которые не только посвятили свою жизнь образованию, но и проявили себя выдающимися практиками-педагогами: их труды заняли бы почетное место в любой цивилизованной литературе, будь они известны за рубежом.

Пажеский корпус также ощутил на себе воздействие этого возрождения. За редкими исключениями, общая тенденция трех младших классов заключалась в учебе. Заведующий учебной частью, инспектор Винклер, бывший хорошо образованным полковником артиллерии, прекрасным математиком и человеком передовых взглядов, придумал отличный план для стимулирования этого духа. Вместо посредственных учителей, прежде преподававших в младших классах, он постарался привлечь лучших. По его мнению, ни один профессор не был слишком хорош для того, чтобы преподавать самые азы предмета самым маленьким мальчикам. Так, для преподавания начал алгебры в четвертом классе он пригласил первоклассного математика и прирожденного педагога капитана Сухонина, и класс сразу увлекся математикой. Между прочим, так совпало, что этот капитан был наставником наследника престола (Николая Александровича, умершего на двадцать втором году жизни), и наследника престола раз в неделю приводили в пажеский корпус присутствовать на уроках алгебры капитана Сухонина. Императрица Мария Александровна, женщина образованная, полагала, что общение с прилежными мальчиками, возможно, побудит ее сына к учебе. Он сидел среди нас и должен был отвечать на вопросы, как и все остальные. Но ему удавалось главным образом, пока учитель говорил, превосходно делать рисунки или нашептывать всякие забавные вещи соседям. Он был добродушен и весьма мягок в обращении, но поверхностен в учебе и еще более в своих привязанностях.

Для пятого класса инспектор добыл двух замечательных людей. Однажды он зашел в наш класс совершенно сияющий и объявил, что нам представится редкий шанс. Профессор Класовский, крупный знаток классической филологии и эксперт по русской литературе, согласился преподавать нам русскую грамматику и собирался вести нас через все пять классов подряд, переходя с нами каждый год в следующий класс. Другой университетский профессор, господин Беккер, библиотекарь императорской (публичной) библиотеки, сделает то же самое с немецким языком. Профессор Класовский, добавил он, той зимой был слаб здоровьем, но инспектор был уверен, что мы будем вести себя очень тихо на его уроках. Шанс заполучить такого преподавателя был слишком хорох, чтобы его упускать.

Он рассчитал верно. Мы очень гордились тем, что нашими учителями стали университетские профессоры, и хотя с Камчатки (в России задние парты каждого класса носят название этого отдаленного и нецивилизованного полуострова) доносились голоса о том, что «колбасника» — то есть немца — непременно следует держать в повиновении, общественное мнение в нашем классе было решительно на стороне профессоров.

«Колбасник» завоевал наше уважение сразу же. Высокий человек с огромным лбом и очень добрыми, умными глазами, слегка затуманенными очками, вошел в наш класс и объявил вполне сносным русским языком, что намерен разделить наш класс на три отделения. Первое отделение будет состоять из немцев, которые уже знают язык и с которых он потребует более серьезной работы; второму отделению он будет преподавать грамматику, а позднее немецкую литературу в соответствии с установленными программами; а третье отделение, заключил он с очаровательной улыбкой, станет Камчаткой. «От вас, — сказал он, — я буду требовать лишь того, чтобы на каждом уроке вы переписывали по четыре строчки, которые я для вас выберу из книги. Переписав четыре строки, вы можете делать все что угодно; только не мешайте остальным. И я обещаю вам, что через пять лет вы чему-нибудь да научитесь в немецком языке и немецкой литературе. Ну кто присоединяется к немцам? Вы, Штакельберг? Вы, Ламздорф? Может быть, кто-нибудь из русских? А кто записывается на Камчатку?» Пять или шесть мальчиков, не знавших по-немецки ни слова, обосновались на полуострове. Они самыми добросовестными образом переписывали свои четыре строчки — дюжину или два десятка строк в старших классах — и Беккер выбирал строчки настолько удачно и уделял мальчикам столько внимания, что к концу пяти лет они действительно знали кое-что из языка и его литературы.

Я присоединился к немцам. Мой брат Александр так настойчиво требовал в своих письмах, чтобы я овладел немецким языком, обладающим столь богатой литературой и на который переведена каждая стоящая книга, что я принялся за его изучение со всем усердием. Я перевел и тщательно изучил одну страницу довольно трудного поэтического описания грозы; выучил наизусть, как советовал профессор, спряжения, наречия и предлоги — и начал читать. Великолепный метод для изучения языков. Более того, Беккер посоветовал мне выписать дешевый иллюстрированный еженедельник, и его иллюстрации и короткие рассказы служили постоянным стимулом к тому, чтобы прочесть несколько строк или колонку. Я быстро овладел языком.

Ближе к концу зимы я попросил господина Беккера одолжить мне экземпляр «Фауста» Гете. Я читал его в русском переводе; я также читал прекрасный роман Тургенева «Фауст»; и теперь мне страстно захотелось прочесть великое произведение в оригинале. «Вы ничего в нем не поймете; оно слишком философское», — сказал Беккер со своей мягкой улыбкой; но тем не менее принес мне небольшую квадратную книжечку с пожелтевшими от времени страницами, содержащую бессмертную драму. Он мало знал, какую неизмеримую радость принесла мне эта маленькая квадратная книга. Я впитывал смысл и музыку каждой ее строки, начиная с самых первых стихов идеальной по красоте индидикации, и вскоре выучил целые страницы наизусть. Монолог Фауста в лесу, и особенно строки, в которых он говорит о своем постижении природы,

Thou

Not only cold, amazed acquaintance yield’st,

But grantest that in her profoundest breast

I gaze, as in the bosom of a friend,

просто привели меня в экстаз, и до сих пор это сочинение сохраняет свою власть над моим умом. Каждое стихотворение постепенно становилось дорогим другом. И потом, есть ли высшее эстетическое наслаждение, чем читать поэзию на языке, которым владеешь не вполне в совершенстве? Все окутано некоей легкой дымкой, которая удивительно идет поэзии. Слова, тривиальные значения которых при разговорном знании языка порой мешают поэтическому образу, призваному ими выражаться, сохраняют лишь свой утонченный, возвышенный смысл; в то время как музыка поэзии лишь сильнее запечатлевается в памяти.

Первый урок профессора Класовского стал для нас откровением. Это был невысокий человек лет пятидесяти, очень быстрый в движениях, с живыми, умными глазами, слегка сатирическим выражением лица и высоким лбом поэта. Войдя на свой первый урок, он тихо сказал, что из-за затянувшейся болезни не может говорить достаточно громко, а потому просит нас сесть ближе к нему. Он поставил свой стул возле первого ряда парт, и мы обступили его, как рой пчел.

Он должен был преподавать нам русскую грамматику; но вместо скучного урока грамматики мы услышали нечто совершенно отличное от наших ожиданий. Это была грамматика: но здесь вплеталось сравнение старого русского фольклорного выражения со строкой из Гомера или санскритского «Махабхараты», красота которых передавалась русскими словами; там приводилось стихотворение Шиллера, за которым следовало сатирическое замечание по поводу какого-нибудь современного предрассудка высшего света; затем снова шло прочное изложение правил, а за ним — широкое поэтическое или философское обобщение.

Разумеется, многое в этом мы не понимали или упускали более глубокий смысл. Но разве не в том заключается завораживающая сила любых занятий, что они непрерывно открывают перед нами новые и неожиданные горизонты, еще не познанные, которые манят нас двигаться все дальше и дальше в постижении того, что при первом взгляде предстает лишь в смутных очертаниях? Кто — положив руки на плечи товарищей, кто — перегнувшись через парты первого ряда, а кто — стоя вплотную за Класовским, мы все ловили каждое его слово. Когда к концу часа его голос затихал, мы слушали еще более затаив дыхание. Инспектор приоткрыл дверь класса, чтобы посмотреть, как мы ведем себя с новым учителем, но, увидев этот неподвижный рой, удалился на цыпочках. Даже Дауров, неугомонный дух, пялился на Класовского так, будто говорил: «Вот ты какой человек?» Даже фон Кляйане, безнадежно тупой черкес с немецким именем, сидел неподвижно. У большинства остальных на самом дне сердец бурлило что-то доброе и возвышенное, словно перед ними открывалось видение неведомого мира. На меня Класовский оказал колоссальное влияние, которое с годами только крепло. Пророчество Винклера о том, что школа мне в конце концов полюбится, сбылось.

В Западной Европе и, вероятно, в Америке этот тип учителей распространен не слишком широко; но в России нет ни одного выдающегося литератора или общественного деятеля, который не был бы обязан первыми импульсами к высшему развитию своему учителю или учительнице литературы. Каждая школа в мире должна иметь такого педагога. У каждого школьного учителя есть свой предмет, и между отдельными предметами нет никакой связи. Только преподаватель литературы, руководствуясь общими рамками программы, но пользующийся свободой трактовать ее по своему усмотрению, способен связать воедино разрозненные исторические и гуманитарные науки, объединить их широким философским и гуманным замыслом и пробудить высшие идеи и вдохновение в умах и сердцах молодежи. В России эта необходимая задача совершенно естественным образом ложится на плечи учителя русской литературы. Говоря о развитии языка, о содержании ранней эпической поэзии, народных песен и музыки, а впоследствии — о современной художественной прозе, о научной, политической и философской литературе собственной страны и о тех различных эстетических, политических и философских течениях, которые она отражала, он неизбежно привносит то обобщенное понимание развития человеческого разума, которое лежит за пределами каждого из преподаваемых отдельно предметов.

То же самое следует делать и в отношении естественных наук. Недостаточно обучать физике и химии, астрономии и метеорологии, зоологии и ботанике. Философия всех естественных наук — общий взгляд на природу как единое целое, нечто в духе первого тома «Космоса» Гумбольдта — должна передаваться школьникам и студентам, каким бы ни было расширение изучения естественных наук в учебном заведении. Философия и поэзия природы, методы всех точных наук и одухотворенное восприятие жизни природы должны составлять часть образования. Возможно, учитель географии мог бы временно взять на себя эту функцию; но тогда нам потребовался бы совершенно иной круг преподавателей этого предмета, и понадобятся иные профессора географии в университетах. То, что преподается сейчас под этим названием — что угодно, но только не география.

Другой учитель покорил наш довольно буйный класс совершенно иным образом. Это был учитель чистописания, последний в преподавательском штате. Если к «поганым» — то есть к учителям немецкого и французского языков — относились с малым уважением, то учитель чистописания Эберт, бывший немецким евреем, являлся настоящим мучеником. Дерзить ему составляло своего рода шик среди пажей. Одно лишь его нищенство должно было быть причиной того, что он продолжал вести свои уроки в нашем корпусе. Старожилы, просидевшие по два-три года в пятом классе без продвижения выше, обращались с ним очень скверно; но тем или иным образом он заключил с ними соглашение: «Одна шалость за каждый урок, но не более того» — соглашение, которое, боюсь, не всегда честно соблюдалось с нашей стороны.

Однажды один из обитателей удаленного полуострова вымочил губку для классной доски в чернилах и меле и швырнул ее в мученика-каллиграфа. «Лови, Эберт!» — крикнул он с глупой улыбкой. Губка задела плечо Эберта, грязные чернила брызнули ему в лицо и на белую рубашку.

Мы были уверены, что на этот раз Эберт покинет класс и доложит о случившемся инспектору. Но он лишь произнес, вынимая ситцевый платок и утирая лицо: «Господа, одна шалость — сегодня больше ни одной! Рубашка испорчена», — добавил он приглушенным голосом и продолжил проверять чью-то тетрадь.

Мы выглядели ошеломленными и пристыженными. Надо же, вместо того чтобы жаловаться, он сразу вспомнил про договоренность! Настроение всего класса обратилось в его пользу. «То, что ты сделал, — глупость», — стали мы упрекать товарища. «Он бедный человек, а ты испортил ему рубашку! Позор!» — закричал кто-то.

Виновник тут же отправился приносить извинения. «Учиться надо, сударь», — было все, что ответил в отговорку Эберт с печалью в голосе.

После этого все утихли, и на следующем уроке, словно сговорившись заранее, большинство из нас писали самым лучшим почерком на что были способны и несли свои тетради Эберту, прося его их исправить. Он сиял, в тот день он чувствовал себя счастливым.

Этот случай глубоко запечатлелся во мне и никогда не стирался из памяти. По сей день я чувствую благодарность этому замечательному человеку за его урок.

С нашим учителем рисования по фамилии Ганц мы так и не смогли наладить хорошие отношения. Он постоянно доносил на тех, кто баловался на его уроке. По нашему мнению, он не имел на это никакого права не только потому, что был всего лишь учителем рисования, но особенно потому, что не являлся честным человеком. На уроке он уделял мало внимания большинству из нас и тратил время на исправление рисунков тех, кто брал у него частные уроки или платил ему ради того, чтобы продемонстрировать на экзаменах хороший рисунок и получить за него высокую оценку. К товарищам, поступавшим так, мы не испытывали никакой злобы. Напротив, мы считали вполне справедливым, что те, у кого не было способностей к математике или памяти на географию, поправляли общую сумму баллов, заказывая чертежнику рисунок или топографическую карту, за которые получали «полные двенадцать». Только для первых двух учеников в классе было бы нечестно прибегать к подобным средствам, в то время как остальные могли делать это с чистой совестью. Но учитель не должен был выполнять рисунки на заказ; а если он предпочитал поступать таким образом, он обязан был безропотно сносить шум и проделки своих учеников. Такова была наша этика. Вместо этого не обходилось ни одного урока без его жалоб, и с каждым разом он становился все более надменным.

Как только нас перевели в четвертый класс и мы почувствовали себя полноправными гражданами корпуса, мы решили притянуть поводья. «Вы сами виноваты, — говорили нам старшие товарищи, — в том, что он берет на себя столько вольностей; мы-то держали его в повиновении». И мы решили поставить его на место.

Однажды двое прекрасных товарищей из нашего класса подошли к Ганцу с сигаретами во рту и попросили у него огоньку. Конечно, это задумывалось лишь как шутка — никто и никогда не помышлял курить в классах, — и по нашим правилам приличия Ганц должен был просто прогнать обоих мальчишек; но он записал их в журнал, и они подверглись суровому наказанию. Это была последняя капля. Мы решили устроить ему «бенефис». Это означало, что в один прекрасный день весь класс, вооружившись линейками, позаимствованными у старших классов, поднимет неимоверный шумим, стуча линейками по столам, и выживит учителя из класса. Однако заговор таил в себе множество трудностей. У нас в классе водилось немало «паинек», которые обещали присоединиться к демонстрации, но в последний момент пугались и отступали, и тогда учитель называл имена остальных. В такого рода предприятиях единодушия требуется в первую очередь, поскольку наказание, каким бы оно ни было, всегда легче, когда падает на весь класс, а не на нескольких человек.

Трудности преодолели с поистине макиавеллиевской хитростью. По данному сигналу все должны были повернуться к Ганцу спиной и затем, приготовив заранее положенные на парты следующего ряда линейки, произвести требуемый шум. При таком раскладе паиньки не испугались бы устремленного на них взгляда Ганца. Но как быть с сигналом? Свист, как в разбойцких сказках, крики или даже чихание не годились: Ганц вполне мог назвать любого из нас виновником свиста или чихания. Сигнал должен был быть бесшумным. Один из нас, хорошо рисовавший, должен был пойти показать свой рисунок Ганцу, и в тот момент, когда он вернется и займет свое место, — это и будет сигналом!

Все прошло великолепно. Несадов взял свой рисунок, и Ганц исправлял его несколько минут, которые показались нам вечностью. Наконец он вернулся на свое место; помедлил секунду, оглядывая нас, и сел... Весь класс в тот же миг повернулся на партах, линейки весело застучали внутри парт, в то время как некоторые из нас кричали среди шума: «Ганц, вон! Долой его!» Шум стоял оглушительный; все классы знали, что Ганц получил свой бенефис. Он стоял там, что бормоча, и наконец удалился. Вбежал офицер — шум продолжался; затем ворвался помощник инспектора, а за ним инспектор. Шум смолк. Начались выговоры.

«Старшего — под арест, немедленно!» — скомандовал инспектор, и меня, как первого в классе и следовательно старшего, препроводили в темный карцер. Это избавило меня от созерцания того, что последовало за тем. Прибыл директор; от Ганца потребовали назвать зачинщиков, но он никого не смог назвать. «Они все повернулись ко мне спинами и подняли шум», — был его ответ. После этого класс отвели вниз, и хотя телесные наказания были полностью оставлены в нашей школе, на этот раз двоих учеников, на которых донесли за то, что они просили прикурить, высели розгами под тем предлогом, что бенефис был местью за их наказание.

Я узнал об этом десять дней спустя, когда мне разрешили вернуться в класс. Мое имя, выведенное на красной доске в классе, стерли. К этому я отнесся равнодушно, но должен признаться, что десять дней в карцере без книг показались мне довольно долгими, так что я сочинил (в ужасных стихах) поэму, в которой подвиги четвертого класса были воспеты должным образом.

Разумеется, наш класс стал теперь героями школы. Месяц кряду нам приходилось рассказывать и пересказывать все об этой истории другим классам, и мы принимали поздравления за то, что обставили все с таким единодушием, что никого не поймали в одиночку. А затем наступили воскресенья — все воскресенья вплоть до Рождества, — которые класс должен был провести в стенах училища, без права уходить домой. Поскольку мы держались все вместе, нам удалось сделать эти воскресенья очень веселыми. Маменьки пай-мальчиков принесли им горы сладостей; те же, у кого были деньги, потратили их на покупку целых гор выпечки — сытной до обеда и сладкой после, — в то время как по вечерам друзья из других классов тайком проносили кучу фруктов для храброго четвертого класса.

Ганц бросил кого-либо записывать; но рисование для нас было потеряно окончательно. Никто не хотел учиться рисованию у этого корыстолюбивого человека.

III

Мой брат Александр находился в то время в Москве, в кадетском корпусе, и мы поддерживали оживленную переписку. Пока я оставался дома, это было невозможно, поскольку отец считал своим прерогативой читать все письма, адресованные в наш дом, и быстро положил бы конец любой переписке, кроме самой заурядной. Теперь же мы были вольны обсуждать в письмах все, что нам нравилось. Единственной трудностью было раздобыть деньги на марки; но мы вскоре научились писать столь мелким почерком, что могли передать невероятное количество информации в каждом письме. Александр, у которого был прекрасный почерк, умудрялся уместить четыре печатные страницы на одном-единственном листе почтовой бумаги, и его микроскопические строчки читались так же легко, как лучший печатный шрифт мелкого кегля. Жаль, что эти письма, которые он хранил как реликвии, пропали. Государственная полиция во время одного из обысков лишила его даже этих сокровищ.

Наши первые письма касались главным образом мелких деталей моего нового окружения, но наша переписка вскоре приобрела более серьезный характер. Мой брат не умел писать о пустяках. Даже в обществе он оживлялся лишь тогда, когда завязывалась какая-нибудь серьезная дискуссия, и жаловался на ощущение «тупой боли в мозгу» — физической боли, как он выражался, — когда находился среди людей, интересовавшихся лишь светской болтовней. Он значительно опережал меня в своем интеллектуальном развитии и толкал меня вперед, выдвигая одно за другим новые научные и философские вопросы и советуя, что читать или изучать. Каким же счастьем было для меня иметь такого брата! — брата, который к тому же страстно меня любил. Ему я обязан лучшей частью своего развития.

Порой он советовал мне читать поэзию и присылал в письмах множество стихотворений и целые поэмы, которые помнил наизусть. «Читай поэзию, — писал он: — поэзия делает людей лучше». Как часто в дальнейшей жизни я убеждался в справедливости этого его замечания! Читай поэзию: она делает людей лучше! Он сам был поэтом и обладал удивительным даром легко слагать весьма музыкальные стихи; право, я считаю великим несчастьем, что он забросил поэзию. Однако реакция против искусства, возникшая среди русской молодежи в начале шестидесятых годов и изображенная Тургеневым в «Базарове» («Отцы и дети»), заставила его смотреть на свои стихи с презрением и с головой уйти в естественные науки. Должен сказать, впрочем, что моим любимым поэтом был вовсе не тот, кого он любил сильнее всего благодаря своему поэтическому дару, музыкальному слуху и философскому складу ума. Его любимым русским поэтом был Веневитинов, тогда как моим — Некрасов, стихи которого очень часто были нелиричными, но больше всего трогали мое сердце сочувствием к «униженным и оскорбленным».

«У человека должна быть твердая цель в жизни», — писал он мне однажды. «Без цели, без стремления жизнь — не жизнь». И он советовал мне обрести такую жизненную цель, ради которой стоит жить. Я был тогда слишком молод, чтобы найти ее; но нечто неопределенное, туманное, в целом «хорошее» уже возникало при этом призыве, хотя я и не мог сказать, в чем именно будет заключаться это «хорошее».

Отец давал нам очень мало карманных денег, и у меня никогда не было средств купить хотя бы одну книгу; но если Александр получал несколько рублей от какой-нибудь тетушки, он никогда не тратил ни пфеннига на развлечения, а покупал книгу и присылал ее мне. Правда, он возражал против беспорядочного чтения. «У человека должен быть какой-то вопрос, — писал он, — обращенный к книге, которую он собирается читать». Тем не менее я тогда не оценил это замечание и не могу без удивления вспоминать о том количестве книг, порой весьма специального характера, которые я прочел во всех областях, но особенно в сфере истории. Я не тратил времени на французские романы, поскольку Александр еще за несколько лет до этого охарактеризовал их одной резкой фразой: «Они глупы и полны сквернословия».

Великие вопросы, касающиеся того представления, которое мы должны составить о вселенной — нашего мировоззрения (Weltanschauung, как выражаются немцы), — были, разумеется, преобладающей темой нашей переписки. В детстве мы никогда не были религиозными. Нас водили в церковь, но в русской церкви, на небольшом приходе или в селе, благоговейное отношение народа производит гораздо более сильное впечатление, чем сама месса. Из всего, что я когда-либо слышал в церкви, на меня произвели впечатление лишь две вещи: двенадцать евангельских отрывлений, повествующих о страданиях Христа и читаемых в России на ночной службе накануне Великой пятницы, а также краткая молитва, осуждающая дух властолюбия, которая читается во время Великого поста и поистине прекрасна своей простотой, непритязательными словами и чувством. Пушкин переложил ее русскими стихами.

Позже, в Петербурге, я несколько раз ходил в римско-католическую церковь, но театральный характер службы и отсутствие в ней искреннего чувства поразили меня, особенно когда я видел там, с какой простой верой молились в отдаленном углу какой-нибудь отставной польский солдат или крестьянка. Я также ходил в протестантскую церковь; но, выходя из нее, я поймал себя на том, что повторяю слова Гёте:—

But you will never link hearts together

Unless the linking springs from your own heart.

Александр тем временем с присущей ему страстью принял лютеранскую веру. Он прочитал книгу Мишле о Сервете и выработал для себя религию по заветам этого великого борца. Он с энтузиазмом изучал Аугсбургское исповедание, которое переписал и прислал мне, и наши письма теперь наполнились спорами о благодати и цитатами из посланий апостолов Павла и Иакова. Я последовал за братом, но богословские споры не вызывали у меня глубокого интереса. После того как я оправился от тифа, я пристрастился к совершенно чтению.

Наша сестра Елена, которая к тому времени вышла замуж, жила в Петербурге, и каждую субботу вечером я ходил к ней в гости. У ее мужа была хорошая библиотека, в которой были широко представлены французские философы прошлого века и современные французские историки, и я с головой погрузился в них. Подобные книги были запрещены в России и, разумеется, их нельзя было брать в учебное заведение; поэтому большую часть ночи каждую субботу я проводил за чтением трудов энциклопедистов, «Философского словаря» Вольтера, сочинений стоиков, особенно Марка Аврелия, и так далее. Бесконечная необъятность вселенной, величие природы, ее поэзия, ее вечно пульсирующая жизнь поражали меня все сильнее; и эта непрекращающаяся жизнь и ее гармонии давали мне восторг восхищения, которым жаждет юная душа, в то время как мои любимые поэты давали мне словесное выражение этой просыпающейся любви к человечеству и веры в его прогресс, которые составляют лучшую часть юности и накладывают отпечаток на всю жизнь человека.

Александр к тому времени постепенно пришел к кантианскому агностицизму, и «относительность восприятий», «восприятия во времени и пространстве и только во времени» и тому подобное занимали страницы и страницы в наших письмах, почерк в которых становился все более микроскопическим по мере того, как обсуждаемые темы обретали все большую важность. Но ни тогда, ни позже, когда мы часами рассуждали о философии Канта, мой брат не смог обратить меня в последователя кёнигсбергского философа.

Естественные науки — то есть математика, физика и астрономия — были моими главными предметами. В 1858 году, еще до того как Дарвин выпустил в свет свой бессмертный труд, профессор зоологии Московского университета Рулье опубликовал три лекции о трансформизме, и мой брат сразу же подхватил его идеи, касающиеся изменчивости видов. Однако он не ограничивался лишь приближенными доказательствами и принялся изучать множество специальных книг по наследственности и тому подобному, сообщая мне в письмах основные факты, а также свои идеи и сомнения. Появление «Происхождения видов» не разрешило его сомнений по ряду частных вопросов, а лишь породило новые вопросы и дало толчок к дальнейшим штудиям. Впоследствии мы обсуждали — и этот спор длился много лет — различные вопросы, касающиеся происхождения вариаций, шансов их передачи и усиления; короче говоря, те вопросы, которые совсем недавно поднимались в споре Вейсмана и Спенсера, в исследованиях Гальтона и в трудах современных неоламаркистов. Благодаря своему философскому и критическому уму Александр сразу заметил фундаментальное значение этих вопросов для теории изменчивости видов, хотя в то время многие натуралисты столь часто упускали их из виду.

Должен также упомянуть об одном кратковременном увлечении областью политической экономии. В 1858 и 1859 годах в России все говорили о политэкономии; лекции о свободной торговле и покровительственных пошлинах привлекали толпы людей, и мой брат, еще не поглощенный изменчивостью видов, проявил живой, хотя и временный интерес к экономическим вопросам, прислав мне для чтения «Политическую экономию» Жана Батиста Сэя. Я прочел всего несколько глав: тарифы и банковские операции не интересовали меня ни малейшим образом; но Александр набросился на эти темы с такой страстью, что даже писал письма нашей мачехе, пытаясь заинтересовать ее хитросплетениями таможенных пошлин. Позже, в Сибири, перечитывая некоторые письма того периода, мы смеялись как дети, натыкаясь на одно из его посланий, в котором он жаловался на неспособность нашей мачехи проникнуться даже столь животрепещущими вопросами и бушевал против зеленщика, которого он поймал на улице и который, «представляете ли вы», писал он с восклицательными знаками, «хотя и был торговцем, выказывал упрямое равнодушие к вопросам тарифов!»

Каждое лето примерно половина пажей отправлялась в лагерь под Петергофом. Младшие классы, однако, освобождались от поездки в лагерь, и первые два лета я провел в Никольском. Возможность покинуть школу, сесть на поезд до Москвы и встретиться там с Александром казалась столь радостной перспективой, что я считал дни до наступления этого славного момента. Но однажды в Москве меня жгло глубокое разочарование. Александр не сдал экзамены и был оставлен на второй год в том же классе. На самом деле он был слишком молод для перехода в специальные классы; однако наш отец все равно очень рассердился на него и запретил нам видеться. Мне было очень грустно. Мы уже не были детьми и столько всего хотели сказать друг другу. Я пытался получить разрешение поехать к нашей тетушке Сулиме, в доме которой мог бы встретиться с Александром, но получил категорический отказ. После повторной женитьбы отца нам больше никогда не разрешали видеться с родственниками по линии матери.

Темй весной наш московский дом был полон гостей. Каждую ночь парадные гостиные заливал яркий свет, играл оркестр, кондитер был занят приготовлением мороженого и пирожных, а в большом зале до поздна шла карточная игра. Я бесцельно бродил по ярко освещенным комнатам и чувствовал себя несчастным.

Однажды ночью, после десяти часов, служанка поманила меня рукой, велев выйти в вестибюль. Я вышел. «Идите в домик кучеров, — шепнул мне старый дворецкий Фрол. — Александр Алексеевич здесь».

Я бросился через двор, взбежал по ступенькам, ведущим к кучерской, и вошел в просторную, полутемную комнату, где за огромным обеденным столом для прислуги увидел Александра.

«Сашенька, родной, как ты добрался?» — и через мгновение мы бросились в объятия друг друга, прижимаясь друг к другу и не в силах вымолвить ни слова от волнения.

«Тише, тише! Вас могут подслушать», — проговорила кухарка Прасковья, вытирая слезы фартуком. «Бедные сироты! Если бы ваша матушка была жива...»

Старый Фрол стоял с низко опущенной головой, глаза его тоже блестели.

«Послушай-ка, Петя, ни слова никому; никому», — сказал он, пока Прасковья ставила на стол глиняный горшок с кашей для Александра.

Пышущий здоровьем, в своем кадетском мундире, он уже начал говорить обо всяких разностях, быстро опустошая горшок с кашей. Я едва мог заставить его рассказать, как он очутился здесь в столь поздний час. Тогда мы жили возле Смоленского бульвара, в двух шагах от дома, где умерла наша мать, а кадетский корпус находился на противоположной окраине Москвы, добрых в пяти милях от нас.

Он сделал куклу из постельного белья и положил ее в постель под одеяло; затем он прошел на башню, спустился из окна, вышел незамеченным и проделал весь путь пешком.

«Разве тебе не было страшно ночью в пустынных полях вокруг твоего корпуса?» — спросил я.

«Чего мне было бояться? Только на меня набросилась куча собак; я сам их дразнил. Завтра я возьму с собой шпагу».

Кучера и другие слуги заходили туда и обратно; они вздыхали, глядя на нас, и садились подальше, вдоль стен, обмениваясь словами вполголоса, чтобы не мешать нам; а мы вдвоем, обнявшись, сидели там до полуночи, рассуждая о туманностях и гипотезе Лапласа, о строении материи, о борьбе папства при Бонифации VIII с императорской властью и так далее.

Время от времени кто-нибудь из слуг торопливо вбегал со словами: «Петька, иди покажись в зале; вдруг тебя спросят».

Я умолял Сашу не приходить на следующую ночь; но он все же пришел — не без того, чтобы подраться с собаками, против которых захватил шпагу. Я с лихорадочной поспешностью откликнулся, когда меня снова позвали в кучерскую — раньше, чем накануне. Часть пути Александр проделал на извозчике. Прошлой ночью один из слуг принес ему то, что он получил от игроков в карты, и попросил забрать деньги. Он взял немного мелочи на извозчика, поэтому пришел раньше, чем в первый раз.

Он собирался прийти и на следующую ночь, но по ряду причин это было бы опасно для слуг, и мы решили расстаться до осени. Короткая «официальная» записка дала мне понять на следующий день, что его ночные похождения остались незамеченными. Каким страшным было бы наказание, если бы их раскрыли. Страшно и подумать: порка перед всем корпусом, пока его не унесут без чувств на простыне, а затем разжалование в батальон военных кантонистов — в те времена возможно было все что угодно.

То, чему подверглись бы наши слуги за то, что укрывали нас, дойди слухи об этом до ушей отца, было бы не менее ужасным; но они умели хранить секреты и не предавать друг друга. Все они знали о визитах Александра, но никто из них не проронил ни слова никому из домашних. Они и я были единственными в доме, кто вообще знал об этом.

IV

В тот же год я сделал свой первый шаг в качестве исследователя народной жизни, и эта небольшая работа приблизила меня на шаг к нашим крестьянам, заставив увидеть их в новом свете; кроме того, она очень помогла мне впоследствии в Сибири.

Каждый год в июле, в день Казанской Богородицы, который был престольным праздником нашей церкви, в Никольском устраивалась довольно крупная ярмарка. Торговцы приезжали из соседних городов, и многие тысячи крестьян стекались со всей округи в радиусе тридцати миль в наше село, которое на пару дней приобретало весьма оживленный вид. Замечательное описание деревенских ярмарок Южной России было как раз опубликовано в том году славянофилом Аксаковым, и мой брат, бывший тогда на пике своего политэкономического энтузиазма, посоветовал мне составить статистическое описание нашей ярмарки и определить оборот привезенных и проданных товаров. Я последовал его совету, и к моему великому изумлению у меня действительно все получилось: моя оценка оборота, насколько я могу судить сейчас, была не менее достоверной, чем множество подобных оценок в статистических сборниках.

Наша ярмарка длилась чуть более суток. Накануне праздника большая открытая площадь, отведенная под нее, наполнялась жизнью и движением. В спешке строились длинные ряды лавок, предназначенных для продажи ситцев, лент и всевозможных крестьянских женских нарядов. Ресторан, прочное каменное здание, был обставлен столами, стульями и скамьями, а его пол был усыпан ярко-желтым песком. В трех разных местах возвели три винные лавки, а свежесрезанные метлы, укрепленные на высоких шестах, высоко поднимались в воздух, привлекая крестьян издалека. Ряд за рядом возникали словно по мановению волшебной палочки легкие лавочки для торговли глиняной посудой, сапогами, керамикой, пряниками и всякой мелочью; в то время как в особом углу в земле выкапывали ямы для огромных котлов, в которых варились пуды пшена и гречки, а также целые туши баранов, чтобы обеспечить тысячи гостей горячими шщами и кашей. Днем четыре дороги, ведущие к ярмарке, запружали сотни крестьянских телег, а вдоль обочин выставляли скот, зерно, бочки с дегтем и горы глиняной посуды.

Всенощная накануне праздника отправлялась в нашей церкви с большой торжественностью. В ней участвовало с полдюжины священников и диаконов из соседних сел, а их певчие, усиленные молодыми торговцами, пели на клиросе с такими руладами, какие можно было услышать разве что у архиерея в Калуге. Церковь была переполнена; все молились усердно. Торговцы соревновались друг с другом количеством и размерами восковых свечей, которые они зажигали перед иконами в жертву местным святым за успех своей торговли; а поскольку толпа была настолько плотной, что опоздавшие не могли добраться до алтаря, свечи всех размеров — толстые и тонкие, белые и желтые, в зависимости от богатства дарителя — передавались с задних рядов церкви через толпу с шепотом: «Казанской Богородице, заступнице нашей», «Николаю Угоднику», «Фролу и Лавру» (лошадиным святым — это от тех, у кого были кони на продажу) или просто «Святым» без дальнейшего уточнения.

Сразу после окончания всенощной начиналась «предъярмарка», и мне теперь приходилось с головой погружаться в работу: расспрашивать сотни людей о стоимости привезенных ими товаров. К моему великому удивлению, дело шло отлично. Разумеется, расспрашивали и меня: «Зачем ты это делаешь?», «Уж не для старого ли князя, который собирается поднимать торговые сборы?» Но заверения в том, что «старый князь» ничего об этом не знал и не узнает (он счел бы это постыдным занятием), сразу рассеивали все сомнения. Я быстро уловил правильный способ задавать вопросы, и после того как я выпил полдюжины чашек чаю в ресторане с какими-то торговцами (о ужас, если бы отец об этом узнал!), все пошло как по маслу. Василий Иванов, никольский староста, красивый молодой крестьянин с умным лицом и шелковистой русой бородой, заинтересовался моей работой. «Ну, коль тебе это для учения надобно, так берись; после нам расскажешь, что разузнал», — подытожил он и передал некоторым людям, что все «в порядке». Его знали все в округе на милю вокруг, и по ярмарке пронесся слух, что от предоставления мне сведений крестьянам вреда не будет.

Короче говоря, «привоз» был определен весьма точно. Но на следующий день «продажи» представили определенные трудности, главным образом с купцами, торговавшими мануфактурой, которые и сами еще не знали, сколько они продали. В день праздника молодые крестьянки буквально штурмовали лавки: каждая из них продала немного холста собственного изготовления, а теперь покупала ситец на платье и яркий платок для себя, цветной платок для мужа, пожалуй, какое-нибудь ожерелье, ленту-другую и множество мелких подарков бабушке, дедушке и детям, оставшимся дома. Что же до крестьян, продававших посуду, пряники, скот или пеньку, они определяли свои продажи сразу, особенно старухи. «Хороша ли торговля, бабушка?» — спрашивал я. «Грех жаловаться, сынок. Зачем Бога гневить? Почти все продано». И из этих мелких сумм в моем блокноте складывались десятки тысяч рублей. Нерешенным оставался лишь один вопрос. Обширное пространство было выделено для многих сотен крестьянок, стоявших под палящим солнядом, каждая со своим отрезом домотканого холста, порой изысканно тонкого, который она привезла на продажу; в толпе шныряли десятки покупателей с цыганскими лицами и хищными взглядами и скупали товар. Очевидно, продажи эти поддавались лишь приблизительной оценке.

Тогда я никак не рефлексировал по поводу этого своего нового опыта; я был просто счастлив видеть, что дело не провалилось. Но серьезный здравый смысл и надежное суждение русских крестьян, свидетелем которых я был в течение этих пары дней, оставили во мне неизгладимое впечатление. Позже, когда мы вели социалистическую пропаганду среди крестьян, я не мог не удивляться тому, почему некоторые мои друзья, получившие, казалось бы, гораздо более демократичное воспитание, чем я, не умели разговаривать с крестьянами или с деревенскими фабричными рабочими. Они пытались подделывать «мужицкий говор», вставляя в него множество так называемых «народных фраз», и от этого делали речь лишь еще более непонятной.

Ничего подобного не требуется ни при разговоре с крестьянами, ни при письме для них. Великорусский крестьянин прекрасно понимает речь образованного человека, если только она не напичкана словами из иностранных языков. Чего крестьянин не понимает, так это абстрактных понятий, когда они не проиллюстрированы конкретными примерами. Но когда вы говорите с русским крестьянином просто и отталкиваетесь от конкретных фактов — и то же самое верно в отношении сельских жителей всех национальностей, — мой опыт подсказывает, что в мире науки, как социальной, так и естественной, нет ни одной обобщающей идеи, которую нельзя было бы донести до человека средней сообразительности, если вы сами понимаете ее предметно. Главное различие между образованным и необъясненным человеком заключается, я бы сказал, в том, что последний не способен проследить цепь умозаключений. Он ухватывает первое из них, пожалуй, и второе, но устает на третьем, если не видит, к чему вы клоните. Но как часто мы сталкиваемся с той же трудностью у людей образованных!

Еще одно впечатление вынес я из той работы моих отроческих лет — впечатление, которое я сформулировал лишь позже и которое, вероятно, удивит многих читателей. Это дух равенства, который высоко развит у русского крестьянина и, по сути, у сельского населения повсеместно. Русский крестьянин способен на сильное раболепное послушание перед помещиком или полицейским чином; он будет раболепно гнуть спину перед их волей; но он не считает их людьми высшего порядка, и если в следующее мгновение тот же помещик или офицер заговорит с этим крестьянином о сене или утках, последний станет беседовать с ними как равный с равным. Я никогда не видел в русском крестьянине того угодничества, которое стало второй натурой чиновника меньшего калибра при разговоре с высокопоставленным или лакея с господином. Крестьянин слишком легко подчиняется силе, но он ей не поклоняется.

Тем летом я вернулся из Никольского в Москву новым способом. Поскольку тогда между Калугой и Москвой еще не было железной дороги, некий человек по фамилии Бук держал нечто вроде экипажей, курсировавших между двумя городами. Наши никогда и не думали путешествовать таким образом: у них были собственные лошади и экипажи; но когда отец, чтобы избавить мачеху от двойной поездки, полушутя предложил мне проехать в одиночку таким порядком, я принял его предложение с восторгом.

Помимо меня, пассажирами экипажа на задних сиденьях были старая и очень дородная купчиха, а на переднем сиденье — мелкий купец или ремесленник. Путешествие показалось мне весьма приятным — во-первых, потому что я ехал один (мне еще не было шестнадцати), а во-вторых, потому что старушка, захватившая с собой в трехдневную дорогу колоссальную корзину, полную провизии, угощала меня всевозможными домашними лакомствами. Вся обстановка во время этой поездки была восхитительной. Один вечер особенно ярко запечатлелся в моей памяти. Мы приехали ночью в одно из крупных сел и остановились на постоялом дворе. Старушка заказала себе самовар, а я вышел на улицу, куда глаза глядят. Небольшая «белая чайная», где подают только еду, но не продают спиртного, привлекла мое внимание, и я вошел. Множество крестьян сидело за маленькими столиками, покрытыми белыми салфетками, и наслаждалось чаем. Я сделал то же самое.

Все казалось мне таким новым в этой обстановке. Это была деревня «государственных крестьян» — то есть крестьян, которые не были крепостными и пользовались относительным благополучием, вероятно, благодаря ткачеству, которым они занимались как домашним промыслом. За этими столами велись неспешные, серьезные беседы с редким смехом, и после обычных вводных вопросов я вскоре обнаружил, что веду разговор с дюжиной крестьян об урожае в наших краях и отвечаю на всевозможные вопросы. Им хотелось знать все о Петербурге и больше всего — о слухах касательно грядущей отмены крепостного права. И чувство простоты и естественных отношений равенства, а также сердечного благожелательства, которое я впоследствии всегда ощущал среди крестьян или в их домах, охватило меня в той чайной. Той ночью не произошло ничего необычайного, так что я даже спрашиваю себя, стоит ли вообще упоминать об этом происшествии; и все же та теплая, темная ночь в деревне, та маленькая чайная, та беседа с крестьянами и тот живой интерес, который они проявляли к сотням вещей, лежавших далеко за пределами их привычного кругозора, сделали с тех пор бедную «белую чайную» для меня привлекательнее лучшего ресторана в мире.

V

В жизни нашего корпуса настали бурные времена. Когда Жирардо был уволен, его место занял один из наших офицеров, капитан Б——. Человек он был скорее добродушный, но втемяшил себе в голову, что мы относимся к нему недостаточно почтительно, соответственно тому высокому положению, которое он теперь занимал, и пытался добиться от нас большего уважения и трепета к собственной персоне. Он начал с придирок по всяким мелочам к старшему классу и — что было еще хуже — попытался посягнуть на наши «вольности», происхождение которых терялось во тьме веков и которые, будучи незначительными сами по себе, быть может, именно поэтому были нам дороже.