«Записки революционера»

Миновав лес и переправу через Угру, мы съехали с большой дороги и углубились в узкие просёлочные дорожки, где зелёные колосья ржи клонились к карете, а лошади успевали срывать пучки травы по обочинам, когда они бежали, тесня друг друга в узкой, похожей на траншею дороге. Наконец мы увидели ивы, знаменовавшие приближение нашей деревни, и внезапно перед нами предстала изящная светло-желтая колокольня никольской церкви.

Для размеренной жизни помещиков тех времен Никольское подходило удивительно хорошо. В нем не было того роскошества, что наблюдается в более богатых имениях; но художественная рука ощущалась в планировке зданий и садов, а также в общем расположении вещей. Помимо главного дома, недавно построенного отцом, вокруг просторного и ухоженного двора располагалось несколько домов поменьше, дававших большую независимость их обитателям, не разрушая при этом тесного общения семейной жизни. Огромный «верхний сад» отводился под плодовые деревья, через него же выходили к церкви. Южный склон земли, спускавшийся к реке, целиком отдавался под увеселительный сад, где клумбы перемежались с аллеями лип, сиреней и акаций. С балкона главного дома открывался прекрасный вид на Сирену с развалинами старого земляного форта, где русские оказали упорное сопротивление во время монгольского нашествия, а дальше — бескрайние желтые поля злаков с рощами на горизонте.

В первые годы моего детства мы с месье Пуленом занимали один из отдельных домиков целиком; и после того, как его метод воспитания смягчился благодаря вмешательству нашей сестры Елены, мы были с ним в наилучших отношениях. Отец неизменно отсутствовал дома летом, проводя его в военных инспекциях, а мачеха не уделяла нам особого внимания, особенно после того, как родилась её собственная дочь Полина. Таким образом, мы постоянно находились при месье Пулене, которому чрезвычайно нравилось жить в деревне, и он позволял наслаждаться этим нам. Леса; прогулки вдоль реки; лазанье по холмам к старому форту, который месье Пулен оживлял для нас своими рассказами о том, как его защищали русские и как его захватили татары; небольшие приключения, в одном из которых он стал нашим героем, спасши Александра от утопления; случайные встречи с волками — не было конца новым и восхитительным впечатлениям. Устраивались и большие прогулки всем семейством, порой за гривами в лес, с последующим чаепитием в самом его сердце, где столетний старик жил один с маленьким внуком, ухаживая за пчелами. В другое время мы ездили в одну из отцовских деревень, где был выкопан большой пруд, в котором тысячами ловились золотые карпы — часть их брали для барина, а остальных раздавали всем крестьянам. Моя бывшая няня Василиса жила в той деревне. Её семья была одной из беднейших; кроме мужа, у неё был лишь маленький мальчик в помощники да девочка, моя молочная сестра, которая впоследствии стала проповедницей и «девственницей» в секте старообрядцев, к которой они принадлежали. Не было предела её радости, когда я приходил навестить её. Сливки, яйца, яблоки и мед — вот всё, что она могла предложить; но то, с каким усердием она подавала их на ярких деревянных тарелках, застелив предварительно стол прекрасной белоснежной скатертью собственного изготовления (у русских старообрядцев безупречная чистота — вопрос религии), и те ласковые слова, с какими она обращалась ко мне, почитая за родного сына, оставили в моем сердце самые теплые чувства. То же самое я должен сказать и о няньках моих старших братьев, Николая и Александра, принадлежавших к видным семьям двух других старообрядческих сект в Никольском. Мало кто знает, какие сокровища доброты можно обнаружить в сердцах русских крестьян, даже после столетий жесточайшего угнетения, которое вполне могло озлобить их.

В ненастные дни у месье Пулена находился целый запас историй для нас, особенно об испанской кампании. Снова и снова мы упрашивали его рассказать, как он был ранен в бою, и всякий раз, когда он доходил до момента, когда чувствовал, как теплая кровь струится в его сапог, мы вскакивали, чтобы поцеловать его, и осыпали самыми нежными прозвищами.

Всё, казалось, готовило нас к военной карьере: пристрастие отца (единственными игрушками, которые он, сколько я помню, покупал нам, были ружьё и настоящая будка часового); военные байки месье Пулена; да и сама библиотека, бывшая в нашем распоряжении. Эта библиотека, некогда принадлежавшая нашему прадеду по материнской линии, генералу Репнинскому, ученому вояке XVIII века, состояла исключительно из книг по военному делу, украшенных роскошными гравюрами и великолепно переплетенных в кожу. Нашим главным развлечением в дождливые дни было рассматривать в этих книгах гравюры, изображавшие оружие со времен евреев и планы всех сражений, данных со времен Александра Македонского. Эти тяжелые книги также служили отличным материалом для строительства из них прочных крепостей, способных некоторое время выдерживать удары тарана и снаряды архимедовой катапульты (которая, впрочем, упорно швыряла камни в окна, за что вскоре была запрещена). И тем не менее ни Александр, ни я не стали военными. Литература шестидесятых годов стерла уроки нашего детства.

Взгляды месье Пулена на революции были взглядами орлеанистского издания «Illustration Française», старые номера которого он получал и чьи гравюры мы знали наперечет. Долгое время я не мог представить себе революцию иначе как в образе Смерти верхом на лошади, с красным флагом в одной руке и косой в другой, косящей людей налево и направо. Такой она изображалась в «Illustration». Но теперь я думаю, что неприязнь месье Пулена ограничивалась восстанием 1848 года, ибо один из его рассказов о Революции 1789 года глубоко запечатлелся в моей памяти.

Титул князя произносился в нашем доме к месту и не к месту. Месье Пулен, должно быть, был этим шокирован, ибо однажды принялся рассказывать нам то, что знал о великой Революции. Я уже не могу вспомнить, что именно он говорил, но одно запомнил твердо: а именно, что «граф Мирабо» и другие дворяне в один прекрасный день отреклись от своих титулов, и что граф Мирабо, дабы показать свое презрение к аристократическим претензиям, открыл лавку с вывеской, на которой красовалась надпись: «Мирабо, портной» (я передаю эту историю так, как слышал её от месье Пулена). Долгое время после этого я ломал голову над тем, какое ремесло мне выбрать, чтобы написать: «Кропоткин, такой-то ремесленник». Позднее мой учитель русского языка, Николай Павлович Смирнов, и общий республиканский настрой русской литературы повлияли на меня точно так же; и когда я начал писать романы — то есть на двенадцатом году жизни — я взял псевдоним П. Кропоткин, от которого никогда не отступал, несмотря на уговоры моего начальства, когда я состоял на военной службе.

VIII

Осенью 1852 года моего брата Александра отправили в кадетский корпус, и с тех пор мы виделись только во время каникул и изредка по воскресеньям. Кадетский корпус находился в шести милях от нашего дома, и хотя у нас было с дюжину лошадей, вечно получалось так, что, когда приходило время отправлять сани в корпус, свободной лошади не находилось. Мой старший брат, Николай, приезжал домой очень редко. Та относительная свобода, которую Александр обрёл в школе, и особенно влияние двух его учителей словесности быстро развили его интеллект, и позже у меня будет немало поводов рассказать о том благотворном влиянии, которое он оказал на моё собственное развитие. Это великое благо — иметь любящего, умного старшего брата.

Между тем я оставался дома. Мне приходилось ждать, пока настанет моя очередь поступать в пажеский корпус, а это произошло лишь тогда, когда мне исполнилось почти пятнадцать лет. Месье Пулен был уволен, и вместо него наняли немецкого домашнего учителя. Он был одним из тех идеалистически настроенных людей, которые нередко встречаются среди немцев, но я помню его главным образом за то воодушевление, с которым он декламировал стихи Шиллера, сопровождая их самым наивным подобием актерской игры, которое приводило меня в восторг. Он пробыл у нас всего одну зиму.

Следующей зимой меня отправили посещать занятия в московской гимназии; и наконец я остался при нашем учителе русского языка Смирнове. Мы быстро подружились, особенно после того, как отец взял нас обоих в поездку в своё рязанское имение. Во время этой поездки мы предавались всевозможным забавам и сочиняли комические истории в связи с людьми и вещами, которые мы видели; в то же время впечатление, произведённое на меня холмистыми местами, которые мы пересекали, добавило новые и прекрасные штрихи к моей зарождающейся любви к природе. Под влиянием Смирнова стали развиваться и мои литературные вкусы, и в период с 1854 по 1857 год у меня была полная возможность их развивать. Мой учитель, к тому времени завершивший университетское образование, получил небольшую должность чиновника в суде и проводил там утра. Таким образом, до обеда я был предоставлен самому себе, и, подготовив уроки и совершив прогулку, располагал множеством свободного времени для чтения и письма. Осенью, когда учитель возвращался к своей службе в Москве, а мы оставались в деревне, я снова был предоставлен самому себе и, хотя находился в постоянном общении с семьей и часть дня проводил за играми с моей маленькой сестрой Полиной, фактически мог распоряжаться своим временем по собственному усмотрению.

Крепостное право находилось тогда в последние годы своего существования. Это недавняя история — кажется, будто всё было только вчера; и тем не менее даже в России немногие осознают, чем крепостное право являлось на самом деле. Существует смутное представление о том, что порожденные им порядки были очень скверными; но лишь в общих чертах понимается то, как эти порядки влияли на людей физически и морально. И впрямь поразительно видеть, как быстро забывается какое-либо учреждение и его социальные последствия, когда это учреждение прекращает своё существование, и с какой скоростью после этого меняются люди и вещи. Я попытаюсь воссоздать условия крепостного права, рассказывая не о том, что я слышал, а о том, что видел.

Ульяна, ключница, стоит в проходе, ведущем в отцовскую комнату, и крестится; она не смеет ни шагнуть вперед, ни отступить. Наконец, прочитав молитву, она входит в комнату и едва слышным голосом докладывает, что запасы чаю на исходе, что сахару осталось всего фунтов двадцать и что остальные припасы скоро закончатся.

«Воры, разбойники! — кричит мой отец. — А ты, ты с ними заодно!» Его голос гремит на весь дом. Мачеха оставляет Ульяну один на один с бурей. Но отец кричи́т: «Фрол, позови княгиню! Где она?» И когда та входит, он встречает её теми же упрёками.

«Ты тоже в сговоре с этим порождением Хама; ты за них заступаешься;» и так далее с полчаса или больше.

Затем он приступает к проверке счетов. В то же время он думает о сене. Фрола отправляют взвесить то, что от него осталось, а мачеху отправляют присутствовать при взвешивании, пока отец подсчитывает, сколько его должно быть в сарае. Значительное количество сена оказывается в недостаче, а Ульяна не может объяснить пропажу нескольких фунтов тех или иных припасов. Голос отца становится всё более грозным; Ульяна дрожит; но тут в комнату входит кучер, и хозяин обрушивается с бурей на него. Отец бросается на него, бьет его, но тот продолжает повторять: «Ваша светлость должно быть ошиблись».

Отец повторяет свои подсчеты, и на этот раз оказывается, что в сарае сена больше, чем должно быть. Крики продолжаются; теперь он упрекает кучера в том, что тот не давал лошадям полной ежедневной нормы корма; но кучер призывает всех святых в свидетели, что давал животным то, что положено, а Фрол призывает Богородицу подтвердить слова кучера.

Но отца невозможно унять. Он зовет Макара, настройщика фортепиано и помощника дворецкого, и напоминает ему обо всех его недавних грехах. Троицу назад он был пьян и должен был быть пьян вчера, так как перебил полдюжины тарелок. По сути, битье этих тарелок и было истинной причиной всего переполоха: мачеха доложила об этом отцу утром, и именно поэтому Ульяну встретили бóльшими, чем обычно, бранью и упрёками, почему и была предпринята проверка сена и почему отец теперь продолжает кричать, что «это порождение Хама» заслуживает всех наказаний на земле.

Внезапно в буре наступает затишье. Мой отец садится за стол и пишет записку. «Отведите Макара с этой запиской в полицейский участок и дайте ему сто ударов розгами».

В доме царят ужас и абсолютное безмолвие.

Часы бьют четыре, и мы все спускаемся к обеду; но ни у кого нет аппетита, и суп в тарелках остается нетронутым. Нас десять человек за столом, и за спиной каждого из нас стоит скрипач или тромбонист с чистой тарелкой в левой руке; но Макара среди них нет.

«Где Макар? — спрашивает наша мачеха. — Позовите его».

Макар не появляется, и приказание повторяется. Наконец он входит, бледный, с искаженным лицом, пристыженный, с опущенными глазами. Отец смотрит в свою тарелку, а мачеха, видя, что никто не притронулся к супу, пытается нас ободрить.

«Разве вы не находите, дети, — говорит она, — что суп восхитителен?»

Слезы душат меня, и сразу же по окончании обеда я выбегаю, перехватываю Макара в темном коридоре и пытаюсь поцеловать ему руку; но он отдергивает её и говорит — то ли с упреком, то ли вопросительно: «Оставь меня; ты ведь тоже, когда вырастешь, разве не будешь точно таким же?»

«Нет, нет, никогда!»

И всё же отец не принадлежал к числу худших помещиков. Напротив, дворовые и крестьяне считали его одним из лучших. То, что творилось в нашем доме, происходило повсеместно, зачастую в гораздо более жестоких формах. Порка крепостных была привычной частью обязанностей полиции и пожарной команды.

Один помещик как-то заметил другому: «Почему это, генерале, число душ в вашем имении увеличивается так медленно? Вы, вероятно, не следите за их женитьбой».

Несколько дней спустя генерал приказал принести ему список всех жителей своей деревни. Он выбрал из него имена парней, достигших восемнадцатилетнего возраста, и девушек, которым только что исполнилось шестнадцать — таков был законный возраст для вступления в брак в России. Затем он написал: «Ивану женат быть на Анне, Павлу — на Парашке» и так далее с пятью парами. Пять свадеб, добавил он, должны состояться через десять дней, в следующее воскресенье через одно.

По деревне пронесся общий крик отчаяния. Женщины, молодые и пожилые, плакали в каждом доме. Анна надеялась выйти замуж за Григория; родители Павла уже вели разговоры с Федотовыми об их девушке, которая скоро должна была достичь совершеннолетия. К тому же стояла пора пахоты, а не свадеб; и какую свадьбу можно подготовить за десять дней? Дезенки крестьян приходили к помещику; крестьянки стояли группами у заднего крыльца барского дома с кусками тонкого холста для помещичьей супруги, чтобы заручиться её вмешательством. Всё напрасно. Барин сказал, что свадьба должна состояться в такой-то день, значит, так тому и быть.

В назначенный час свадебные процессии, в данном случае больше похожие на похоронные, двинулись к церкви. Женщины громко причитали, как они привыкли причитать во время похорон. Один из комнатных слуг был отправлен в церковь, чтобы доложить барину, как только свадебные обряды завершатся; но вскоре он прибежал обратно, с шапкой в руке, бледный и расстроенный.

«Парашка, — сказал он, — упирается; она отказывается венчаться с Павлом. Батюшка (то есть священник) спросил ее: „Согласна ли ты?“, но она ответила громким голосом: „Нет, не согласна“».

Помещик пришел в ярость. «Иди и скажи этому долгогривому пьянице» (имея в виду священника; русское духовенство носит длинные волосы), «что если Парашка не будет обвенчана немедленно, я донесу на него архиерею как на горького пьяницу. Как смеет он, церковная грязь, не подчиняться мне? Скажи ему, что он сгниет в монастыре, а семью Парашки я сошлю в степи».

Слуга передал угрозу. Родственники Парашки и священник окружили девушку; её мать, плача, упала перед ней на колени, умоляя не губить всю семью. Девушка продолжала твердить «не выйду», но всё более слабым голосом, затем шепотом, пока наконец не умолкла. Ей на голову надели венчальный венец; она не сопротивлялась, и слуга во всю прыть побежал в усадьбу объявить: «Обвенчаны».

Полчаса спустя у ворот усадьбы зазвучали колокольчики свадебных процессий. Пять пар вышли из повозок, пересекли двор и вошли в сени. Барин встретил их, предлагая им бокалы вина, в то время как родители, стоя за спинами плачущих дочерей, приказывали им бить челом перед своим господином.

Браки по принуждению случались столь часто, что среди наших дворовых людей каждый раз, когда молодая пара предчувствовала, что их могут принудить к женитьбе, хотя они не испытывали друг к другу взаимной склонности, они заблаговременно принимали предосторожность и становились кумом и кумой при крещении ребенка в какой-нибудь крестьянской семье. Согласно законам Русской Церкви, это делало брак невозможным. Эта уловка обычно удавалась, но однажды она завершилась трагедией. Портной Андрей влюбился в девушку, принадлежавшую одному из наших соседей. Он надеялся, что мой отец разрешит ему получить вольную в качестве ремесленника в обмен на определенный ежегодный оброк и что, усердно трудясь своим ремеслом, он сумеет скопить немного денег и выкупить свободу для девушки. В противном случае, выйдя замуж за крепостного моего отца, она стала бы крепостной господина своего мужа. Однако, поскольку Андрей и одна из наших горничных предвидели, что их могут принудить к женитьбе, они договорились выступить кумовьями при крещении ребенка. Случилось то, чего они боялись: однажды их позвали к барину, и последовал устрашающий приказ.

«Мы всегда повиновемся вашей воле, — ответили они, — но несколько недель назад мы были кумом и кумой при крещении». Андрей также объяснил свои пожелания и намерения. В результате его отправили в рекрутское присутствие в солдаты.

При Николае I не существовало всеобщей обязательной воинской повинности, какая есть сейчас. Дворяне и купцы были освобождены от нее, и когда назначался новый рекрутский набор, помещики должны были выставить определенное число людей из числа своих крепостных. Как правило, крестьяне в своих сельских общинах вели очередь между собой; однако дворовые люди целиком и полностью находились во власти своего господина, и если он был недоволен кем-либо из них, то отправлял его в рекрутское присутствие и брал рекрутскую квитанцию, которая имела значительную денежную ценность, так как ее можно было продать любому, чей черед был идти в солдаты.

Военная служба в те времена была ужасна. От человека требовалось служить двадцать пять лет в строю, а жизнь солдата была до крайности тяжелой. Стать солдатом означало навсегда оторваться от родной деревни и привычного окружения и оказаться во власти офицеров вроде Тимофеева, о котором я уже упоминал. Удары от офицеров, порка розгами и палками за малейшую провинность были обычным делом. Проявляемая жестокость превосходила всякое воображение. Даже в кадетском корпусе, где воспитывались исключительно дворянские сыновья, порой давали тысячу ударов розгами на глазах у всего корпуса за сигарету — доктор стоял рядом с истерзанным мальчиком и велел прекратить наказание лишь тогда, когда убеждался, что пульс вот-вот перестанет биться. Окровавленную жертву уносили без чувств в лазарет. Великий князь Михаил, начальник военно-учебных заведений, быстро сместил бы директора корпуса, в котором один или два подобных случая не происходили бы каждый год. «Никакой дисциплины», — сказал бы он.

С простыми солдатами дело обстояло куда хуже. Когда кто-либо из них представал перед военным судом, приговор гласил, что тысяча человек должны выстроиться в два ряда лицом друг к другу, причем каждый солдат вооружен палкой толщиной с мизинец (эти палки были известны под своим немецким названием шпицрутены), и что осужденного должны протащить три, четыре, пять и семь раз между этими двумя строями, причем каждый солдат наносит удар. Сзади шли сержанты, следя за тем, чтобы удары наносились в полную силу. После того как одна или две тысячи ударов были нанесены, жертву, плюющую кровью, отвозили в госпиталь и врачевали, дабы исполнение наказания могло быть завершено, как только он более или менее оправится от последствий его первой части. Если он умирал под пыткой, приведение приговора в исполнение завершалось над трупом. Николай I и его брат Михаил были безжалостны; смягчение наказания было совершенно невозможно. «Я пущу вас сквозь строй; с вас живьем шкуру под палками сдерут» — угрозы такого рода составляли часть повседневного языка.

Мрачный ужас охватывал наш дом, когда становилось известно, что кого-то из дворовых должны отправить в рекрутское присутствие. Мужчину заковывали в цепи и сажали под стражу в конторе, чтобы предотвратить самоубийство. К крыльцу конторы подвозили крестьянскую телегу, и обреченного выводили под конвоем из двух сторожей. Все дворовые окружали его. Он отвешивал земной поклон, прося каждого простить ему вольные или невольные обиды. Если его отец и мать жили в нашей деревне, они приходили проводить его. Он кланялся им в ноги, и его мать с другими родственницами начинали громко выводить причитания — нечто среднее между песней и речитативом: «На кого ты нас покидаешь? Кто позаботится о тебе на чужой стороне? Кто защитит меня от злых людей?» — точь-в-точь так же, как они пели свои причитания на похоронах, и теми же самыми словами.

Таким образом, Андрею теперь предстояло встретить лицом к лицу страшную солдатскую участь на двадцать пять лет: все его планы на счастье пришли к насильственному концу.

Судьба одной из горничных, Полины, или Полі, как ее звали, оказалась еще более трагичной. Она была обучена искусной вышивке и была мастерицей в этом деле. В Никольском ее вышивальный станок стоял в комнате сестры Елены, и она часто участвовала в беседах, которые велись между нашей сестрой и гостившей у Елены сестрой нашей мачехи. Вообще своим поведением и речью Поля больше напоминала образованную барышню, чем горничную.

С ней приключилась беда: она поняла, что скоро станет матерью. Она во всем призналась мачехе, которая разразилась упреками: «Я больше не желаю видеть эту тварь в своем доме! Я не потерплю такого позора в своем доме! О, бесстыдная тварь!» и так далее. Слёзы Елены ничего не изменили. Поле остригли волосы и сослали на скотный двор; но так как она как раз вышивала необыкновенную юбку, ей пришлось доделывать ее на скотном дворе, в грязной избе, у крошечного оконца. Она закончила ее и вышила еще много прекрасных вещей, и всё в надежде добиться прощения. Но прощение не приходило.

Отец ее ребенка, дворовый человек одного из наших соседей, умолял разрешить ему жениться на ней, но поскольку у него не было денег, которые можно было бы предложить, в его просьбе отказали. «Слишком барские манеры» Полі были сочтены за оскорбление, и для нее приберегли горьчайшую участь. В нашем хозяйстве служил человек, состоявший в должности кучера из-за своего малого роста; его звали «кривоногим Филькой». В детстве лошадь страшно ударила его, и он перестал расти. Ноги у него были кривые, ступни повернуты внутрь, нос сломан и сдвинут набок, челюсть изуродована. На этом уроде было решено женить Полю — и ее выдали замуж насильно. Молодоженов отправили в крестьяне в отцовское рязанское имение.

В крепостных не признавали человеческих чувств, о них даже не подозревали, и когда Тургенев опубликовал свой рассказ «Муму», а Григорович начал выпускать свои потрясающие романы, в которых заставлял читателей плакать над несчастьями крестьян, для очень многих это стало ошеломляющим откровением. «Они любят точно так же, как и мы; разве это возможно?» — восклицали сентиментальные дамы, которые не могли прочитать ни одного французского романа без слез над бедами благородных героев и героинь.

Образование, которое помещики порой давали некоторым из своих крепостных, было лишь еще одним источником несчастий для последних. Мой отец однажды приметил в крестьянском доме сообразительного мальчика и отправил его учиться на фельдшера. Мальчик был прилежен и после нескольких лет обучения добился решительного успеха. Когда он вернулся домой, отец купил всё необходимое для прекрасно оборудованной аптеки, которую очень красиво обустроили в одном из флигелей Никольского. Летом Саша Доктор — так звали этого молодого человека в доме — был занят сбором и заготовкой всевозможных лекарственных трав и в короткое время стал чрезвычайно популярлен в окрестностях Никольского. Больные из крестьян шли из соседних деревень, и отец гордился успехом своей аптеки. Но такое положение дел продолжалось недолго. Одной зимой отец приехал в Никольское, пробыл там несколько дней и уехал. В ту ночь Саша Доктор застрелился — как сообщали, случайно; но в основе этого лежала сердечная история. Он был влюблен в девушку, на которой не мог жениться, так как она принадлежала другому помещику.

Судьба другого молодого человека, Герасима Круглова, которого отец выучил в Московском земледельческом институте, была почти столь же печальна. Он блестяще сдал экзамены, получив золотую медаль, и директор института приложил всевозможные усилия, чтобы склонить моего отца дать ему вольную и отпустить в университет — поступать туда крепостным не разрешалось. «Из него наверняка выйдет выдающийся человек, — говорил директор, — пожалуй, одно из украшений России, и для вас будет честью признать его способности и подарить такого человека русской науке».

«Он нужен мне для собственного имения», — отвечал мой отец на многочисленные ходатайства, предпринимавшиеся в пользу молодого человека. На самом деле при тех примитивных методах ведения сельского хозяйства, которые тогда применялись и от которых отец никогда бы не отступился, Герасим Круглов был совершенно бесполезен. Он составил план имения, но когда с этим было покончено, ему приказали сидеть в людской и стоять с тарелкой во время обеда. Разумеется, Герасим очень обижался; его мечты уносили его в университет, к научному труду. Его вид выдавал его недовольство, а мачеха, казалось, находила особое удовольствие в том, чтобы оскорблять его при каждом удобном случае. Однажды осенью порыв ветра распахнул въездные ворота, и она крикнула ему: «Гараска, иди закрой ворота».

Это была последняя капля. Он ответил: «У вас для этого есть швейцар», — и пошел своей дорогой.

Мачеха вбежала в отцовскую комнату с криком: «Твои дворовые оскорбляют меня в твоем доме!»

Герасима немедленно арестовали и заковали в цепи, чтобы отправить в солдаты. Прощание его старых отца и матери с ним было одной из самых раздирающих душу сцен, какие мне доводилось видеть.

Однако на этот раз судьба взяла реванш. Николай I умер, и воинская служба стала более сносной. Выдающиеся способности Герасима вскоре были замечены, и через несколько лет он стал одним из главных чиновников и реальной движущей силой в одном из департаментов военного министерства. Между тем мой отец, который был кристально честным человеком и в то время, когда почти каждый брал взятки и сколачивал состояния, никогда не позволял себе брать взяток, однажды отступил от строгих правил службы ради того, чтобы услужить командиру корпуса, в котором состоял, и согласился допустить некоторую нерегулярность. Это чуть не стоило ему производству в генералы; казалось, единственная цель его тридцатипятилетней службы в армии шла прахом. Мачеха отправилась в Петербург, чтобы уладить это затруднение, и однажды, после бесчисленных хлопот, ей сказали, что единственный способ добиться желаемого — обратиться к определенному чиновнику в таком-то департаменте министерства. Хотя он был простым чиновником, он являлся реальным главой своих начальников и мог сделать всё. Этого человека звали Герасим Иванович Круглов.

«Представь себе, наш Гараска! — говорила она мне впоследствии. — Я всегда знала, что у него огромные способности. Я пошла к нему, поговорила с ним об этом деле, и он сказал: „Я ничего не имею против старого князя и сделаю для него всё, что смогу“».

Герасим сдержал слово: он составил благоприятный доклад, и отец получил свое производство. Наконец-то он смог надеть столь долгожданные красные брюки и шинель с красным подбоем, а также носить султан на каске.

Таковы были вещи, которые я сам видел в своем детстве. Если бы, однако, я стал рассказывать о том, о чем слышал в те годы, это была бы куда более жуткая повесть: рассказы о мужчинах и женщинах, оторванных от своих семей и деревень и проданных, или проигранных в карты, или обмененных на пару гончих псов, а затем перевезенных в какую-нибудь глухую часть России ради создания нового имения; о детях, отнятых у родителей и проданных жестоким или распутным господам; о порке «в конюшнях», происходившей ежедневно с неслыханной жестокостью; о девушке, нашедшей единственное спасение в утоплении; о старике, поседевшем на службе у господина и наконец повесившемся под окнами барского дома; и о бунтах крестьян, которые генералы Николая I подавляли, забивая до смерти каждого десятого или пятого человека, выведенного из строя, и разоряя деревню, жители которой после военной экзекуции отправлялись побираться по соседним губерниям, словно став жертвами пожара. Что же до нищеты, которую я видел во время наших поездок в определенных деревнях, особенно в тех, что принадлежали императорской фамилии, никакие слова не смогут адекватно описать это бедствие читателям, которые его не видели.

Получить вольную было заветной мечтой крепостных — мечтой, которая исполнялась нелегко, поскольку требовалась крупная сумма денег, чтобы побудить помещика расстаться с крепостным. «Знаешь ли ты, — сказал мне как-то отец, — что твоя мать явилась мне после своей смерти? Вы, молодежь, не верите в такие вещи, но это было так. Я засиделся однажды ночью за этим креслом, у письменного стола, и задремал, как вдруг увидел, что она входит сзади, вся в белом, совершенно бледная и с горящими глазами. Умирая, она умоляла меня дать обещание, что я отпущу на волю ее горничную Машу, и я пообещал; но потом из-за того да сего прошел почти целый год, а я так и не исполнил своего намерения. Тогда она явилась и сказала мне тихим голосом: „Алексей, ты обещал мне дать волю Маше: неужели ты забыл об этом?“ Я ужасно испугался: вскочил из кресла, но она исчезла. Я позвал слуг, но никто ничего не видел. На следующее утро я пошел к ней на могилу, отслужил панихиду и немедленно отпустил Машу на волю».

Когда отец умер, Маша приходила на его похороны, и я разговаривал с ней. Она была замужем и вполне счастлива в семейной жизни. Мой брат Александр в своей шутливой манере пересказал ей то, что говорил отец, и мы спросили ее, что она об этом знает.

«Всё это, — ответила она, — было давным-давно, так что я могу сказать вам правду. Я видела, что твой отец совсем забыл свое обещание, поэтому я нарядилась в белое и заговорила голосом твоей матери. Я напомнила ему о данном ей обещании — вы ведь не будете держать на меня зла?»

«Разумеется, нет!»

Десять или двенадцать лет спустя после сцен, описанных в начале этой главы, я сидел как-то ночью в комнате отца, и мы беседовали о прошлом. Крепостное право было отменено, и отец жаловался на новые порядки, хотя и не слишком сурово; он принял их без особого ропота.

«Согласись, батюшка, — сказал я, — что ты ведь часто наказывал своих дворовых жестоко и без всякой причины».

«С народом, — отвечал он, — иначе поступать было нельзя», — и, откинувшись в кресле, погрузился в задумчивость. «Но то, что делал я, не стоило и упоминания, — произнес он после долгой паузы. — Взять хотя бы этого Саблева: он кажется таким мягким и говорит таким кротким голосом, а со своими крепостными был сущим зверем. Сколько раз они замышляли его убить! Я-то по крайней мере никогда не злоупотреблял своими горничными, в то время как тот старый чёрт Тонков дошел до того, что крестьянки чуть было не учинили над ним страшную расправу… Прощай, bonne nuit!»

IX

Я хорошо помню Крымскую войну. В Москве она отразилась мало. Конечно, в каждом доме на вечерах крутили корпию и делали бинты для раненых; однако до русских армий доходила лишь малая их часть, поскольку огромные количества похищались и продавались армиям неприятеля. Моя сестра Елена и другие барышни пели патриотические песни, но общий тон жизни в обществе едва ли изменился от великой борьбы, что шла в те дни. В деревне, напротив, война вызывала глубокую скорбь. Рекрутские наборы следовали один за другим, и мы беспрестанно слышали, как крестьянки поют свои погребальные песни. Русский народ смотрит на войну как на бедствие, ниспосылаемое ему Провидением, и воспринял эту войну с торжественностью, которая странно контрастировала с легкомыслием, виденным мной в других местах при аналогичных обстоятельствах. Несмотря на свои юные годы, я осознавал то чувство торжественной покорности, что пропитывало наши деревни.

Мой брат Николай был охвачен, как и многие другие, военной лихорадкой, и, не завершив курс обучения в корпусе, уехал в действующую армию на Кавказ. Больше я его не видел.

Осенью 1854 года наша семья увеличилась с приездом двух сестер нашей мачехи. У них был собственный дом и немного виноградника в Севастополе, но теперь они остались без крова и приехали жить к нам. Когда союзники высадились в Крыму, жителям Севастополя сказали, что им нечего бояться и нужно лишь оставаться на своих местах; но после поражения под Альмой им было приказано спешно покинуть город, так как через несколько дней его должны были осадить. Повозок было мало, а передвигаться по дорогам при движении войск на юг не представлялось никакой возможности. Нанять телегу было почти немыслимо, и дамам, бросившим в дороге всё, что у них было, пришлось очень тяжко, прежде чем они добрались до Москвы.

Я быстро подружился с младшей из двух сестер, женщиной лет тридцати, которая выкуривала одну сигарету за другой и рассказывала мне обо всех ужасах их путешествия. Она со слезами на глазах говорила о прекрасных боевых кораблях, которые пришлось затопить при входе на севастопольский рейд, и не могла взять в толк, каким образом русские смогут защищать Севастополь со стороны суши; там не было даже сколько-нибудь стоящей стены.

Мне шел тринадцатый год, когда умер Николай I. Было уже поздно вечером 18 февраля (2 марта), когда полиция разнесла по всем домам Москвы бюллетень, извещавший о болезни царя и призывавший жителей молиться в церквах о его выздоровлении. В то время он был уже мертв, и власти знали об этом, поскольку между Москвой и Петербургом существовала телеграфная связь, но, поскольку прежде о его болезни не было проронено ни слова, они полагали, что народ следует постепенно подготовить к известию о его кончине. Мы все пошли в церковь и молились усерднейшим образом.

На следующий день, в субботу, повторилось то же самое, и даже в воскресенье утром распространялись бюллетени о здоровье царя. Весть о кончине Николая дошла до нас лишь около полудня через слуг, побывавших на рынке. Настоящий ужас воцарился в нашем доме и в домах наших родственников по мере распространения известия. Говорили, что народ на рынке вел себя странно, не выказывая сожаления, а напротив, вдаваясь в опасные разговоры. Взрослые люди говорили шепотом, а мачеха то и дело повторяла: «Не разговаривайте прислуге»; в то время как дворовые шептались меж собой, вероятно, о грядущей «свободе». Дворяне ежеминутно ожидали крестьянского бунта — нового пугачевского восстания.

В Петербурге тем временем люди образованных классов, сообщая друг другу эту новость, обнимались на улицах. Каждый чувствовал, что близок конец войне и конец тем страшным порядкам, которые царили при «железном деспоте». Говорили об отравлении, тем более что тело царя разлагалось очень быстро, но истинная причина всплыла лишь постепенно: слишком сильная доза укрепляющего лекарства, принятого Николаем.

В деревне летом 1855 года с торжественным интересом следили за героической борьбой, развернувшейся в Севастополе за каждый ярд земли и каждый клочок его разрушенных бастионов. Из нашего дома регулярно два раза в неделю посылали гонца в уездный город за газетами; и по его возвращении, еще до того как он успевал спешиться, газеты вырывали у него из рук и распечатывали. Мы с Еленой читали их вслух семье, и новость тут же передавалась в людскую, а оттуда — на кухню, в контору, в дом священника и в крестьянские избы. Известия о последних днях Севастополя, об ужасающей бомбардировке и наконец об эвакуации города нашими войсками были встречены со слезами. В каждой окрестной усадьбе об утрате Севастополя тужили с такой же скорбью, какой сопровождалась бы потеря близкого родственника, хотя каждый понимал, что теперь эта страшная война скоро завершится.

X

Шел август 1857 года, мне было почти пятнадцать, когда подошла моя очередь поступать в пажеский корпус, и меня отвезли в Петербург. Уезжая из дома, я всё еще оставался ребенком; однако человеческий характер обычно складывается определенным образом в более раннем возрасте, чем принято полагать, и для меня очевидно, что под моей детской внешностью я уже тогда был во многом тем, кем мне предстояло стать впоследствии. Мои вкусы, мои склонности были уже определены.

Первый толчок к моему интеллектуальному развитию дал, как я уже говорил, мой учитель русского языка. В русских семьях существует прекрасная традиция — традиция, ныне, к сожалению, угасающая, — иметь в доме студента, который помогает мальчикам и девочкам с уроками, даже когда те учатся в гимназии. Для лучшего усвоения школьных знаний и расширения представлений о том, чему их учат, его помощь бесценна. Более того, он привносит в семью интеллектуальное начало и становится старшим товарищем для молодежи — зачастую даже лучше, чем старший брат, поскольку студент несет определенную ответственность за успехи своих учеников; а поскольку методы обучения быстро меняются от одного поколения к другому, он может помочь своим воспитанникам значительно лучше, чем самые образованные родители.

Николай Павлович Смирнов обладал литературными вкусами. В то время при дикой цензуре Николая I многие совершенно безобидные произведения наших лучших писателей не могли быть опубликованы; другие подвергались столь жестоким увечьям, что многие пассажи в них лишались всякого смысла. В гениальной комедии Грибоедова «Горе от ума», стоящей вровень с лучшими комедиями Мольера, полковник Скалозуб должен был именоваться «господином Скалозубом», в ущерб смыслу и даже стихам; ибо изображение полковника в комическом свете сочли бы оскорблением для армии. Из столь невинной книги, как «Мертвые души» Гоголя, не разрешалось выпускать вторую часть, равно как и перепечатывать первую, хотя она уже давно разошлась. Множество стихотворений Пушкина, Лермонтова, А. К. Толстого, Рылеева и других поэтов не допускалось до света; не говоря уже о стихах, имевших хоть какой-то политический подтекст или содержавших критику существующих порядков. Всё это ходило в рукописях, и мой учитель переписывал целые книги Гоголя и Пушкина для себя и своих друзей, в каковой работе я ему временами помогал. Будучи истинным москвичом, он также был преисполнен глубочайшего благоговения перед теми из наших писателей, кто жил в Москве — некоторые из них в Старой Конюшенной. Он с уважением указывал мне на дом графини Салиас (Евгении Тур), которая была нашей близкой соседкой, в то время как дом известного изнеженного ссыльного Александра Герцена всегда ассоциировался с определенным таинственным чувством уважения и трепета. Дом, где жил Гоголь, был для нас предметом глубокого почитания, и хотя мне не было и девяти лет, когда он умер (в 1851 г.), и я не читал ни одного его произведения, я хорошо помню ту печаль, которую его смерть вызвала в Москве. Тургенев прекрасно выразил это чувство в некрологе, за который Николай I приказал заключить его под арест и отправить в ссылку в его имение.

Великая поэма Пушкина «Евгений Онегин» произвела на меня лишь слабое впечатление, и я до сих пор восхищаюсь поразительной простотой и красотой его стиля в этой поэме больше, чем ее содержанием. Но произведения Гоголя, которые я читал одиннадцати или двенадцати лет от роду, оказали мощное воздействие на мой ум, и мои первые литературные опыты были подражанием его комической манере. Исторический роман Загоскина «Юрий Милославский» о временах великой смуты 1612 года, пушкинская «Капитанская дочка», посвященная пугачевскому восстанию, и «Королева Марго» Дюма пробудили во мне непреходящий интерес к истории. Что же до других французских романов, то я начал читать их лишь тогда, когда на передний план вышли Доде и Золя. Поэзия Некрасова была моей любимой с ранних лет: я знал наизусть многие его стихи.

Николай Павлович Смирнов рано приучил меня писать, и с его помощью я сочинил пространную «Историю одной шестипенсовой монеты», для которой мы изобретали всевозможных персонажей, в чьи руки попадала эта монета.

Мой брат Александр обладал в то время гораздо более поэтическим складом ума. Он писал глубоко романтические рассказы и рано начал сочинять стихи, делая это с удивительной легкостью и в напевной, непринужденной манере. Если бы его ум впоследствии не увлекся естественными науками и философскими штудиями, он, несомненно, стал бы выдающимся поэтом. В те годы его излюбленным местом для поисков поэтического вдохновения была пологая крыша под нашим окном. Это вызывало во мне постоянное желание подразнить его. «Вон поэт сидит под дымоходом, пытается стихи сочинять», — приговаривал я, и поддразнивание завершалось отчаянной свалкой, которая приводила нашу сестру Елену в состояние отчаяния. Но Александр был столь лишен злопамятности, что мир вскоре восстанавливался, и мы безумно любили друг друга. Среди мальчишек драка и любовь, кажется, идут рука об руку.

Я уже тогда увлекся журналистикой. На двенадцатом году жизни я начал издавать ежедневную газету. Бумаги в нашем доме было не допроситься, и моя газета имела лилипутский формат. Поскольку Крымская война еще не разгорелась, а единственной газетой, которую выписывал мой отец, были «Московские полицейские ведомости», у меня был невелик выбор образцов. В результате моя собственная «Газета» состояла лишь из коротких заметок, сообщавших о новостях дня: вроде «Ходил в лес. Н. П. Смирнов подстрелил двух дроздов» и тому подобного.

Это вскоре перестало меня удовлетворять, и в 1855 году я основал ежемесячный журнал, в котором печатались стихи Александра, мои повести и некое подобие «разнобоя». Материальное существование этого журнала было полностью обеспечено, так как в нем имелось множество подписчиков; то есть сам редактор и Смирнов, исправно вносивший свою подписку в виде стольких-то листов бумаги даже после того, как он уехал из нашего дома. Взамен я аккуратно выписывал для своего верного подписчика второй экземпляр.

Когда Смирнов уехал от нас и его место занял студент-медик Н. М. Павлов, последний стал помогать мне в редакционных обязанностях. Он добыл для журнала стихотворение одного из своих приятелей и — что еще важнее — вводную лекцию по физической географии одного из московских профессоров. Разумеется, прежде она не печаталась: перепечатка никогда бы не попала в столь серьезное издание.

Александр, излишне говорить, проявлял живой интерес к журналу, и слава о нем вскоре докатилась до кадетского корпуса. Некие молодые литераторы на пути к славе предприняли выпуск конкурента. Дело было серьезным: в стихах и романах мы могли держаться наравне; но у них был «критик», а «критик», который в связи с характерами какого-нибудь нового романа пишет всевозможные вещи об условиях жизни и затрагивает тысячу вопросов, которых нельзя коснуться нигде больше, составляет саму душу русского журнала! У них был критик, а у нас не было! К счастью, статья, написанная им для первого номера, была показана моему брату. Она оказалась довольно претенциозной и слабой, и Александр тут же написал антикритику, высмеяв и разгромив критика в пух и прах. В лагере соперников царило великое смятение, когда они узнали, что эта антикритика появится в нашем следующем номере; они бросили издавать свой журнал, а их лучшие авторы перешли в наш штаб. Мы торжественно объявили о будущем «эксклюзивном сотрудничестве» стольких выдающихся литераторов.

В августе 1857 года журнал пришлось закрыть после почти двух лет существования. Меня ждали новые условия и совершенно новая жизнь. Я уезжал из дома с сожалением, тем более что всё расстояние между Москвой и Петербургом оказалось бы между мной и Александром, и я уже считал несчастьем то, что мне предстояло поступить в военное училище.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПАЖЕСКИЙ КОРПУС

I

Давняя амбиция моего отца таким образом осуществилась. В пажеском корпусе появилась вакансия, которую я мог занять до того, как перерасту предельный возраст поступления, и меня отвезли в Петербург и зачислили в учебное заведение. Лишь сто пятьдесят мальчиков — главным образом дети придворного дворянства — получали образование в этом привилегированном корпусе, совмещавшем черты военного училища, наделенного особыми правами, и придворного учреждения при императорском дворе. После четырех- или пятилетнего пребывания в пажеском корпусе те, кто успешно выдерживал выпускные экзамены, зачислялись офицерами в любой полк Гвардии или армии по своему выбору, независимо от числа вакансий в этом полку; и ежегодно шестнадцать лучших учеников старшего класса назначались камер-пажами: то есть они приставлялись лично к различным членам императорской фамилии — императору, императрице, великим княгиням и великим князьям. Разумеется, это считалось великой честью; кроме того, молодые люди, удостоенные этой чести, становились известны при дворе и впоследствии имели все шансы получить назначение в флигель-адъютанты к императору или кому-либо из великих князей, и, следовательно, обладали всеми возможностями для построения блестящей карьеры на государственной службе. Отцы и матери потому заблаговременно заботились о том, чтобы их мальчики не упустили поступления в пажеский корпус, пусть даже поступление это обеспечивалось за счет других кандидатов, которым так и не довелось увидеть открывающуюся вакансию. Теперь, когда я состоял в избранном корпусе, мой отец мог дать волю своим честолюбивым мечтам.

Корпус делился на пять классов, из которых высшим был первый, а низшим — пятый, и предполагалось, что я поступлю в четвертый класс. Однако, поскольку на экзаменах выяснилось, что я недостаточно хорошо знаком с десятичными дробями, а в четвертом классе в том году было более сорока учеников, в то время как для пятого класса набралось лишь двадцать, меня зачислили в последний.

Я почувствовал себя крайне расстроенным этим решением. Я и так с неохотой шел в военное учебное заведение, а теперь мне предстояло провести в нем пять лет вместо четырех. Что мне делать в пятом классе, когда я уже знал все, чему там будут учить? СI слезами на глазах я рассказал об этом инспектору (заведующему учебной частью), но он ответил мне шуткой. «Знаете ли, — сказал он мне, — что говорил Цезарь: лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме». На что я горячо возразил, что предпочел бы быть самым последним, лишь бы покинуть военное училище как можно скорее. «Возможно, со временем школа вам понравится», — заметил он, и с того дня он стал относиться ко мне дружески.

Учителю арифметики, который тоже попытался меня утешить, я дал честное слово, что никогда не загляну в его учебник; «и тем не менее вам придется ставить мне высшие оценки». Я сдержал свое слово; но вспоминая теперь эту сцену, я полагаю, что ученик был не слишком покладистого нрава.

И все же, оглядываясь назад на то далекое прошлое, я не могу не испытывать признательности за то, что меня определили в младший класс. Поскольку в первый год мне нужно было лишь повторять то, что я уже знал, у меня вошло в привычку усваивать уроки, просто слушая то, что учителя говорили в классе; а когда уроки заканчивались, у меня оставалось масса времени для чтения и письма вволю. Я никогда не готовился к экзаменам и тратил отведенное на это время на чтение вслух для нескольких друзей драм Шекспира или Островского. Когда я перешел в старшие «специальные» классы, я также был лучше подготовлен к тому, чтобы осваивать разнообразные предметы, которые нам приходилось изучать. Кроме того, больше половины первой зимы я провел в лазарете. Как и все дети, родившиеся не в Петербурге, я должен был заплатить большую дань «столице на финских болотах» в виде нескольких приступов местной холеры и, наконец, тифозной лихорадки.

Когда я поступил в пажеский корпус, его внутренняя жизнь претерпевала глубокие изменения. Вся Россия пробуждалась в то время от тяжелого сна и страшного кошмара николаевского царствования. Наше заведение также ощутило на себе последствия этого возрождения. Я не знаю, поистине, что стало бы со мной, поступи я в пажеский корпус на год или два раньше. Либо моя воля была бы сломлена окончательно, либо меня исключили бы из училища с непредсказуемыми последствиями. К счастью, переходный период был уже в самом разгаре в 1857 году.

Директором корпуса был прекрасный старик, генерал Желтухин. Но он был лишь номинальным главой. Подлинным хозяином училища был «полковник» — полковник Жерардо, француз на русской службе. Говорили, что он иезуит, и я полагаю, так оно и было. Его манеры, во всяком случае, были насквозь пропитаны учением Лойолы, а его педагогические методы соответствовали методам французских иезуитских коллегий.

Представьте себе невысокого, чрезвычайно худого человека с темными, пронизывающими и скрытными глазами, с коротко остриженными усиками, которые придавали ему сходство с кошкой; очень тихого и твердого; не особенно умного, но чрезвычайно хитрого; в глубине души деспота, способного ненавидеть — страстно ненавидеть — мальчика, который не поддавался его очарованию, и выражать эту ненависть не глупыми преследованиями, а непрестанно своим общим поведением: случайно оброненным словом, жестом, улыбкой, междометием. Походка его больше напоминала скольжение, а те пытливые взгляды, которые он имел обыкновение бросать вокруг, не поворачивая головы, завершали иллюзию. Печать холодной суровости лежала на его губах, даже когда он пытался выглядеть доброжелательным, и это выражение становилось еще более резким, когда его рот искажался улыбкой недовольства или презрения. При всем этом в нем не было ничего от командира; с первого взгляда вы скорее приняли бы его за благожелательного отца, который разговаривает со своими детьми как со взрослыми людьми. И тем не менее вы вскоре чувствовали, что все и вся должны склоняться перед его волей. Горе мальчику, который не чувствовал себя счастливым или несчастным в зависимости от степени благосклонности, проявляемой к нему полковником.

Слова «полковник» постоянно звучали на всех устах. Другие офицеры носили прозвища, но никто не смел дать прозвище Жерардо. Какая-то таинственность витала вокруг него, словно он был всеведущ и вездесущ. Правда, он проводил весь день и часть ночи в учебном заведении. Даже когда мы были на занятиях, он слонялся вокруг, заглядывая в наши тумбочки, которые открывал собственными ключами. Что же касается ночи, то значительную ее часть он уделял тому, чтобы записывать в блокноты — которых у него целая библиотека — в отдельные графы, специальными значками и чернилами разных цветов все проступки и достоинства каждого мальчика.

Игры, шутки и разговоры прекращались, когда мы видели его медленно шествующим по нашим просторным комнатам рука об руку с кем-нибудь из своих любимчиков, покачивающимся корпусом вперед и назад; улыбающегося одному мальчику, пристально заглядывающего в глаза другому, бросающего равнодушный взгляд на третьего и слегка искривляющего губу при виде четвертого: и по этим взглядам каждый знал, что первого мальчика он любит, ко второму равнодушен, третьего намеренно не замечает, а четвертого недолюбливает. Этого нелюбия было достаточно, чтобы устрашить большинство его жертв, тем более что невозможно было назвать никакую причину. Впечатлительных мальчиков доводили до отчаяния это молчаливое, неустанно проявляемое отвращение и эти подозрительные взгляды; у других результатом было полное подавление воли, как один из Толстых — Федор, также воспитанник Жерардо, — показал в автобиографическом романе «Болезни воли».

Внутренняя жизнь корпуса при правлении полковника была жалкой. Во всех пансионах вновь поступившие мальчики подвергаются мелким притеснениям. «Салаг» подвергают испытанию таким образом. Чего они стоят? Не собираются ли они стать «стукачами»? И кроме того, «старожилы» любят показать новичкам превосходство устоявшегося братства. Так во всех школах и в тюрьмах. Но при правлении Жерардо эти преследования приобрели более суровый характер, причем исходили они не от товарищей по классу, а от первого класса — камер-пажей, которые были унтер-офицерами и которых Жерардо поставил в совершенно исключительное, привилегированное положение. Его система заключалась в том, чтобы дать им карт-бланш; делать вид, будто он даже не ведает о творимых ими ужасах; и поддерживать через них суровую дисциплину. Ответить на удар, полученный от камер-пажа, означало во времена Николая I отправку в батальон военных кантонистов, если факт становился достоянием гласности; а взбунтоваться любым образом против простого каприза камер-пажа означало, что двадцать юношей первого класса, вооруженные своими тяжелыми дубовыми линейками, соберутся в комнате и с молчаливого одобрения Жерардо подвергнут жестоким побоям мальчика, проявившего такой дух неповиновения.

Соответственно, первый класс делал все, что хотел; и не далее как прошедшей зимой одной из их любимых забав было собирать по ночам «салаг» в комнате в ночных рубашках и заставлять их бегать кругами, как лошадей в цирке, в то время как камер-пажи, вооруженные толстыми резиновыми хлыстами, стоя одни в центре, а другие по краям, безжалостно хлестали мальчиков. Как правило, «цирк» заканчивался на восточный манер, отвратительным образом. Нравственные понятия, царившие в то время, и сквернословие, которое велось в школе относительно того, что происходило по ночам после цирка, были таковы, что чем меньше об этом говорилось, тем лучше.

Полковник знал все это. У него была прекрасно организованная система шпионажа, и ничто не ускользало от его внимания. Но до тех пор, пока не замечали, что он об этом знает, все было в порядке. Закрывать глаза на то, что творилось первым классом, было основой его системы поддержания дисциплины.

Однако в школе пробудился новый дух, и всего за несколько месяцев до моего поступления там произошла революция. В тот год третий класс отличался от того, каким он был до сих пор. В нем оказалось несколько молодых людей, которые действительно учились и много читали; некоторые из них впоследствии стали видными людьми. Мое первое знакомство с одним из них — назовем его фон Шауф — произошло тогда, когда он читал «Критику чистого разума» Канта. Кроме того, среди них были сильнейшие юноши училища. Самый рослый член корпуса учился в том классе, как и очень сильный молодой человек Коштов, большой друг фон Шауфа.

Этот третий класс не сносил иго камер-пажей с прежней покорностью; они испытывали отвращение к происходящему, и в результате инцидента, который я предпочитаю не описывать, между третьим и первым классами произошла драка, в результате которой камер-пажи получили суровую взбучку от своих подчиненных. Жерардо замял это дело, но авторитет первого класса был подорван. Резиновые хлысты остались, но больше никогда не шли в ход. Цирки и тому подобное отошли в прошлое.