«Средневековые люди»

Множество подобных писем должен был написать Томас Бетсон в своей съемной квартире, засиживаясь за работой до столь позднего часа, что ему приходилось писать друзьям тогда, когда следовало бы спать, и датировать свои письма: «Из Лондона, в ночь праздника Богородицы, когда я полагаю, что вы уже в постели, ибо у меня щипало глаза, да поможет мне Бог»[71]. А когда подступала пора подводить ежегодные счета, наступала самая тяжелая работа из всех. Вот портрет его за этим трудом:

The thridde day this marchant up ariseth,

And on his nedes sadly hym avyseth,

And up into his countour-hous gooth he,

To rekene with hymself, as wel may be,

Of thilke yeer, how that it with hymn stood,

And how that he despended hadde his good,

And if that he encressed were or noon.

His bookes and his bagges, many oon,

He leith biform hymn on his countyng-bord.

Ful riche was his tresor and his hord,

For which ful faste his countour dore he shette;

And eek he nolde that no man sholde hymn lette

Of his accountes, for the meene tyme;

And thus he sit til it was passed pry me.[72]

Так проходила жизнь купца Стапеля: в поездках по коцтволдским фермам за шерстью; в делах в конторах на Маркс-Лейн; в плаваниях из Лондона в Кале и обратно из Кале в Лондон; в переговорах с чужеземными купцами на торжище в Кале или в поездках на ярмарки Фландрии в пору ярмарочных гуляний. Великая компания давала ему приют, устраивала его на постой, бдительно следила за качеством его шерсти, устанавливала правила для его купли-продажи и обеспечивала справедливый суд в своем трибунале. В этой обстановке тяжелого и в то же время интересного труда любовная история Томаса Бетсона расцвела счастливым браком. Ему было не суждено прожить долго после выздоровления от тяжелой болезни 1479 года; возможно, она навсегда подорвала его здоровье, ибо он скончался около шести лет спустя, в 1486 году. За семь лет замужней жизни (начавшейся, напомним, в пятнадцатилетнем возрасте) усердная Кэтрин родила ему пятерых детей: двух сыновей, Томаса и Джона, и трех дочерей — Элизабет, Агнес и Алису. К счастью, Томас скончался в весьма благополучном финансовом состоянии, о чем свидетельствует его завещание (до сих пор хранящееся в Сомерсет-Хаусе). Он стал членом компании торговцев рыбой в дополнение к званию купца Стапеля, ибо к его времени великие городские компании более не ограничивались лицами, фактически занятыми в представляемом каждой из них ремесле. В своем завещании[73] Томас Бетсон оставляет деньги на ремонт кровли хора в своей приходской церкви Всех Святых на Баркинге, где он был похоронен, а также «тридцать фунтов на украшение часовни Стапеля в церкви Богоматери в Кале на покупку какой-нибудь драгоценности» и двадцать фунтов компании «торговцев сушеной рыбой» на покупку серебряной посуды. Последнюю компанию он назначает опекуном своих детей, оставляет дом жене, а также завещает легат в 40 шиллингов Томасу Хенэму, своему сослуживцу по конторе Стонора, и характерным образом отдает распоряжения: «...чтобы расходы на мое погребение были произведены не вычурно, а трезво, благоразумно и умеренно [умеренно, средним образом], дабы это служило ко славе и хвале Всемогущего Бога». Кэтрин, в двадцатилетнем возрасте оставшаяся вдовой с пятью детьми, вышла замуж во второй раз за Уильяма Велбеча, галантерейщика (галантерейщики составляли богатую гильдию), от которого родила еще одного сына. Но сердце ее осталось с мужем, написавшим ей первое шутливое любовное послание, когда она была еще ребенком, и при своей кончине в 1510 году она завещала похоронить себя рядом с Томасом Бетсоном в церкви Всех Святых на Баркинге, где три стапельщика до сих пор покоятся под своими латунными плитами, хотя от самого него не осталось и следа[74]. Пусть покоятся они там, давно забытые, и все же более достойные памяти, чем многие из закованных в латы рыцарей, спящих под резными гробницами в наших прекрасных средневековых храмах.

The garlands wither on your brow;

Then boast no more your mighty deeds!

Upon Death's purple altar now

See where the victor-victim bleeds.

Your heads must come

To the cold tomb:

Only the actions of the just

Smell sweet and blossom in their dust.

ГЛАВА VII

Томас Пейкок из Коггешолла

СУКОНЩИК ИЗ ЭССЕКСА В ДНИ ГЕНРИХА VII

This was a gallant cloathier sure

Whose fame for ever shall endure.

--THOMAS DELONEY

Великое и благородное суконное ремесло оставило множество следов в жизни Англии — архитектурных, литературных и социальных. Оно наполнило нашу сельскую местность великолепными перпендикулярными церквами и изящными домами с дубовыми балками. Оно наполнило нашу народную литературу старушечьими сказками о славных людях Англии, в которых суконщики Томас из Рединга и Джек из Ньюбери соседствуют с монахом Бэконом и Робином Гудом. Оно наполнило наши графства джентльменами; ибо, как отмечал Дефо в начале XVIII века, «многие из великих семейств, которые ныне почитаются за дворянство в западных графствах, изначально вышли из этого поистине благородного производства и были созданы им». Оно наполнило наши переписные листы фамилиями — Уивер, Веббер, Уэбб, Шерман, Фуллер, Уокер, Дайер (Ткач, Ткачев, Сукновал, Вальщик, Красильщик) — и дало каждой незамужней женщине наименование «девица» (spinster). И с той поры, когда суконная торговля вытеснила торговлю шерстью в качестве главной статьи английского экспорта, вплоть до времени, когда ее в свою очередь вытеснили железо и хлопок, она служила основой коммерческого величия Англии. «Среди всех ремесел, — говорит старый Делони, — это было единственным главным, ибо оно являлось величайшим промыслом, благодаря которому наша Страна прославилась во всех Нациях»[1].

Уже к концу XIV века английские суконщики начали соперничать с нидерландскими в производстве тонкого сукна, о чем свидетельствует батская ткачиха из Чосера:

Of clooth-making she hadde swiche an haunt

She passed hem of Ypres and of Gaunt,

а к концу XVI века всякое реальное соперничество прекратилось, ибо английское производство одержало столь очевидную победу. С развитием производства изменилась и его организация. Эту отрасль никогда не было легко организовать на базе гильдий, поскольку изготовление куска сукна влекло за собой столь множество различных процессов. Предварительные процессы прядения и кардования всегда были побочными промыслами, выполнявшимися женщинами и детьми в их хижинах; но ткачи, покупавшие пряжу, имели свою гильдию; равно как и вальщики, которые ее валяли; и стригали, которые ее отделывали; и красильщики, которые ее красили. Не все могли продавать готовый кусок сукна, и в группе взаимозависимых ремесел, каждое из которых имело свою гильдию, мы порой обнаруживаем ткачей, нанимающих вальщиков, а порой вальщиков, нанимающих ткачей. Более того, поскольку ткачество — процесс много более быстрый, чем прядение, ткач часто тратил впустую массу времени и испытывал трудности со сбором достаточного количества пряжи, чтобы занять свой стан; а по мере того как рынок сукна расширялся и уже не ограничивался родным городом ткача, возникала потребность в каком-то посреднике, специализирующемся на сбыте готового сукна. Так постепенно вырос класс людей, которые закупали шерсть в больших количествах и продавали ее ткачам, а затем естественным путем стали не просто продавать шерсть, а выдавать ее ткачам для ткачества, вальщикам для валки и стригалям для отделки за плату, получая ее назад по завершении работы. Эти люди богатели; они аккумулировали капитал; они могли заставить трудиться множество людей. Вскоре они стали давать работу всем разнообразным мастеровым, объединявшимся для создания куска сукна; их слуги развозили шерсть по хижинам для чесания и прядения женщинам; развозили пряжу в свою очередь красильщикам, ткачам, вальщикам, стригалям; и отвозили готовый кусок сукна обратно промышленному посреднику — суконщику, как его называли, — который в свою очередь сбывал его торговому посреднику, именовавшемуся драпировщиком. Суконщики быстро росли в богатстве и значении и в определенных частях страны становились становым хребтом среднего класса. Они вели свою деятельность скорее в деревенских селениях, нежели в старых корпоративных городах, ибо стремились избежать стеснений со стороны гильдий, и постепенно суконная промышленность почти полностью мигрировала в сельскую местность. На западе Англии и в Восточной Англии (хотя и не в Йоркшире) дело велось суконщиками по этой «надомной» системе вплоть до того момента, когда Промышленная революция вымела его из хижин на фабрики, а с юга на север. Тогда процветающие опустели деревни, так что ныне нам приходится воссоздавать по разрозненным следам, старым постройкам и еще более старым именам некогда привычные фигуры восточноанглийского суконщика и роя его трудолюбивых работников.

Такой знакомой фигурой был некогда старый Томас Пейкок, суконщик из Коггешолла в Эссексе, который скончался в преклонных годах и окруженный почетом в 1518 году. Его семья первоначально происходила из Клэра в Саффолке, но примерно в середине XV века одна ветвь обосновалась в Коггешолле, неподалеку расположенном селении. Его дед и отец, судя по всему, были мясниками-животноводами, но он, его брат и их потомки после них следовали «поистине благородному производству» суконного дела и оставили неизгладимый след в селении, где обитали. Коггешолл лежит в великом суконном районе Эссекса, о котором Фуллер писал: «Это графство характеризуется подобно Вирсавии: «Она протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено»... Будет нелишним помолиться, чтобы плуг шел вперед, а колесо кружилось, дабы (питаемые первым и одеваемые вторым) благодаря божьему благословению не было угрозы голода в нашей нации»[2]. По всему Эссексу лежали деревни, славившиеся суконным делом: Коггешолл и Брейнтри, Бокинг и Халстед, Шалфорд и Дедхем, и превыше всех — Колчестер, великий центр и рынок этого промысла. Деревни процветали благодаря этому ремеслу, и едва ли сыскалась бы хижина, где не гудело бы прядильное колесо, и едва ли нашлась бы улица, где нельзя было бы насчитать ткацких мастерских — кухонь, где грубый стан стоял у стены, заполняя рабочие часы хозяина. Едва ли проходила неделя, чтобы на раскидистых улицах не раздавался стук вьючной лошади, привозящей новые запасы шерсти для переработки и увозящей куски сукна суконщикам Колчестера и окрестных селений. На протяжении всего XV века Коггешолл оставался важным центром, уступая лишь великим городам Норвичу, Колчестеру и Садбери, и по сей день его два трактира называются «Шерстяной тюк» («Woolpack») и «Руно» («Fleece»). Мы должны, как я уже говорила, воссоздать портрет Томаса Пейкока и его ровесников по разрозненным следам; но, к счастью, такие следы обыкновенно встречаются во многих и многих английских деревнях, а в самом Коггешолле они лежат прямо перед нами. Из трех вещей он может быть возвращен к жизни — а именно, его дом на деревенской улице, семейные латунные таблички в проходе деревенской церкви и его завещание, хранящееся в Сомерсет-Хаусе. Дом, латунная табличка, завещание — они кажутся столь малым, но в них заключена вся его история. Величайшая ошибка — полагать, будто история непременно должна быть чем-то записанным; ибо она в равной степени может быть чем-то построенным, и церкви, дома, мосты или амфитеатры могут рассказать свою историю столь же ясно, как печатный текст, для тех, у кого есть глаза, чтобы читать. Римская вилла, раскопанная после того, как веками пролежала забытой под сапогом ничего не подозревающего пахаря — эта вилла с ее просторной планировкой, полами, богатыми мозаичными узорами, сложной системой отопления и разбитыми вазами — являет собой более наглядное свидетельство, чем любой учебник, истинного смысла Римской империи, граждане которой жили вот так на туманном острове у самого края ее мира. Нормандский замок с рвом и подъемным мостом, надвратной башней, бэйли и донжоном, бойницами вместо окон — более красноречив, чем сотня хроник, об опасностях жизни в XII веке; не так обитал частный джентльмен во времена Рима. Сельская усадьба XIV века с внутренним двором, часовней, залом и голубятней говорит об эпохе вновь обретенного мира, когда жизнь в тысяче маленьких маноров вращалась вокруг лорда, а основная масса англичан оставалась невредимой от Столетней войны, изрезавшей прекрасное лицо Франции. Затем начинают появляться затейливые перпендикулярные дома купцов в городах и селениях XV века, стоящие у дороги, с садами позади, резными балками, большими каминами и общим атмосферой уюта; они знаменуют собой появление нового класса в английской истории — среднего класса, втиснувшегося между лордом и крестьянином и обретающего собственное достоинство. Как просторные дни великой Елизаветы отражаются в прекрасных елизаветинских домах с их широкими крыльями и большими комнатами, дымовыми трубами, стеклянными окнами, глядящими наружу на открытые парки и раскидистые деревья, а не вовнутрь на замкнутый двор! Или зайдите в дом, построенный или передекорированный в XVIII веке, где вы увидите стулья Чиппендейла, лакированные столы и китайские обои, покрытые пагодами и мандаринами; и непременно придет вам на ум эпоха набобов, эпоха, которую Ост-Индская компания приучила к товарам Дальнего Востока, эпоха, в которую чай вытеснил кофе в качестве напитка для модного джентльмена, в которую Хорас Уолпол коллекционировал фарфор, Оливер Голдсмит идеализировал Китай в «Гражданине мира», а доктор Джонсон именовался Великим Хамом литературы. Взгляните сюда на эту картину и на ту: посмотрите на тот ряд кое-как построенных домов, сотню в ряд и совершенно одинаковых, на ту виллу в стиле «нового искусства», сплошь крыша и едва ли какое окно, с фальшивым бутылочным стеклом в рапах; вот вам и двадцатый век. Воистину, всю социальную и большую часть политической истории Англии можно реконструировать по одной лишь ее архитектуре; и потому я не приношу извинений за то, что называю дом Томас Пейкока первоклассным историческим свидетельством.

Почти такого же типа, хотя и менее интересным, является свидетельство надгробных латунных табличек, которые можно обнаружить в большинстве частей Англии и которых в изобилии в Восточной Англии, пригородных графствах и долине Темзы[3]. Их разнообразие великолепно: латунные таблички с изображением церковников в облачениях, докторов права и богословии и магистров искусств в академических мантиях и нескольких аббатов и аббатис; латунные таблички с рыцарями в доспехах; латунные таблички с дамами, чьи маленькие собачки лежат у их ног, а платья демонстрируют смену мод из века в век и проясняют все тайны киртлов и коттарди, уборов на голову и фартингейлов, а также головных уборов, соответствующих каждой сменяющей друг друга моде. Латунные таблички также, подобно домам, свидетельствуют о процветании среднего класса, ибо в XIV веке, когда купцы начали строить себе прекрасные дома, они стали также хоронить себя под великолепными латунными плитами. Прекраснее всех, пожалуй, латунные плиты шерстяных стапельщиков, чьи ноги покоятся на шерстяном тюке или овце; но есть и немало других купцов. Мэры и олдермены встречаются в изобилии; они запечатлевали свои купеческие клейма на могилах столь же гордо, сколь джентльмены — свои гербы, и поистине у них были столь же веские основания для гордости. Вы можете увидеть их во всем их величии на знаменитой латунной плиты в Линне, где Роберт Браун покоится между своими двумя женами, а у его ног высечена сцена, изображающая пир, на котором он по-королевски принимал Эдуарда III и угощал его павлинами. В Нортличе имеется портрет портного с его ножницами, столь же славными, как меч крестоносца, а в Сайренчестере — торговца вином с ногами на бочонке с вином. Есть и люди попроще, менее одаренные богатством, но весьма гордые орудиями своего ремесла: два или три нотариуса со всем комплектом чернильниц и пеналов, охотник с рогом, а в церкви Ньюленда — один из свободных рудокопов Лесного Дина в шапке и кожаных штанах, завязанных ниже колена, с деревянной рудничной бадьей на плече, маленькой киркой в правой руке и подсвесником между зубами. Этот род исторических свидетельств поможет нам с Томасом Пейкоком. Семейные латунные таблички его рода были установлены в северном приделе приходской церкви Святого Петра в Оковах. Некоторые из них исчезли в течение последних полутора веков, и к несчастью, ни одной латунной таблички самого Томаса не сохранилось; но в приделе по-прежнему лежат две: латунная табличка его брата Джона, скончавшегося в 1533 году, и жены Джона, а также табличка его племянника, другого Томаса, скончавшегося в 1580 году; на них до сих пор можно видеть купеческое клеймо.

Наконец, существует свидетельство завещаний Пейкоков, три из которых сохранились в Сомерсет-Хаусе: завещание Джона Пейкока (ум. в 1505 г.), отца Томаса и строителя дома; завещание самого Томаса Пейкока (ум. в 1518 г.); и завещание его племянника Томаса, того самого, чья мемориальная доска находится в нефы и который оставил пространное и великолепно детализированное завещание, полное сведений по местной истории и организации суконного дела. Ибо социальные историки, пожалуй, еще едва ли извлекли всю возможную пользу из свидетельств завещаний. Невероятный объем разнообразных сведений, которые можно почерпнуть из них о жизни наших предков, едва ли поддается осмыслению, если не полистать страницы такого сборника, как великий Testamenta Eboracensia.[4] В завещаниях можно увидеть, сколько дочерей человек мог обеспечить приданым и сколько он отдал в женский монастырь, а также какое образование он дал своим сыновьям. Вы можете заметить, какие религиозные дома были самыми популярными, у каких людей были книги и какими были эти книги, сколько денег они считали нужным завещать на благотворительность и что они думали о деловой хватке своих жен. Вы можете прочитать длинные и ослепительные списки семейного серебра, причем все любимые кубки и блюда имели собственные ласкательные прозвища, а также колец, брошей, поясов и чёток. Там содержатся подробные описания платьев и мехов, порой роскошных, порой обычных, ибо люди передавали свои дорогие одежды так же бережно, как и драгоценности. Существуют еще более удивительные описания постелей со всем постельным бельем и пологами, ибо кровать была очень ценным предметом обстановки и, судя по завещаниям, часто должна была представлять собой поистине яркий и красивый предмет; Шекспир заслужил массу незаслуженного порицания за то, что оставил Энн Хэтэуэй свою вторую по качеству кровать, хотя нельзя отрицать, что он мог оставить ей и самую лучшую. Еще прекраснее убранства постели или балдахинов спальни парчовые и вышитые облачения, упоминаемые в завещаниях, а сложнейшие приготовления к похоронным церемониям представляют чрезвычайный интерес. Завещания бывают самые разные; встречаются даже завещания виллинов, хотя в теории имущество виллина принадлежало его лорду, а также завещания королей и королев, лордов и леди, епископов и священников, юристов и лавочников. Здесь же содержатся новые свидетельства социального процветания среднего класса, подробности их торговли, содержимое их лавок, описи их домов, их поместья (порой) в деревне, их квартплата (почти всегда) в городе, их буфеты, украшенные серебром, и орнаменты их жен, их подмастерья и гильдии, их филантропия, их браки с дворянством, их религиозные взгляды. Столь живую картину повседневной жизни рисуют нам завещания людей.

Таковы, следовательно, три источника, из которых можно почерпнуть сведения о жизни и эпохе Томаса Пейкока. Все три — дома, мемориальные доски и завещания — содержат множество свидетельств стремительного роста на протяжении двух последних веков Средневековья многочисленного и процветающего среднего класса, богатство которого зиждилось не на земельной собственности, а на промышленности и торговле. Это класс, типичные примеры которого мы уже встречали в лице Томаса Бетсона и анонимного автора «Менажье из Парижа», и теперь мы должны посмотреть, что говорят его дом, его завещание и семейные латунные доски о суконщике Томасе Пейкоке. Прежде всего, они многое рассказывают о благородном ремесле, которое его кормило. Дом Пейкока полон реликвий суконного производства. Торговое клеймо Пейкоков, горностаевый хвост, похожий на двухстебельный лист клевера, можно обнаружить на резных балках трубы, на поперечных балках каминов и посреди полосы резьбы вдоль фасада дома. Томас метил свои тюки сукна таким образом, и какие другие гербы ему были нужны? Весь дом по сути своей принадлежит среднему классу — это дом нувориша в эпоху, когда быть нуворишем еще не означало быть вульгарным. Его процветание вылилось в изысканно орнаментальный декор. Полоса резьбы тянется вдоль фасада дома, и от ее изогнутого стебля ответвляются сотни очаровательных мотивов — листья, усики, диковинные цветы, человеческие головы, тюдоровские розы, коронованный король и королева, лежащие рука в руке, младенец, ныряющий с толчком пухлых ножек в чашечку арума, а посредине — купеческое клеймо на щите и инициалы хозяина дома. В холле находится прекрасный потолок из резного дуба, чрезвычайно затейливый и несущий на себе через равные промежутки то же купеческое клеймо. Наверху, в большой спальне, потолок выполнен из балок с крупной валиковой формовкой; кроме того, там есть изысканная маленькая гостиная, обшитая панелями с тиснением в виде льняной складки, с поперечной балкой, украшенной резьбой с изображением диковинных животных. Эта витиеватость весьма характерна. Она вполне созвучна Коггешоллской церкви и всем тем другим просторным восточно-англиканским церквям — Лавенхэм, Лонг-Мелфорд, Такстед, Саффрон-Уолден, Линн, Снеттишем, — высоким и просторным, которые суконщики построили на свои новообретенные богатства. Сама архитектура характерна, опять-таки в духе нуворишей, подобных тем, кто за нее платил: сложный орнамент и роскошные детали перпендикулярного стиля сменяют простую величественность раннеанглийского стиля. Это именно та архитектура, за которую купец с состоянием выложил бы деньги. Средний класс любил продемонстрировать свои деньги, но опять же это была показуха без вульгарности богатства. Глядя на свой прекрасный дом или молясь рядом с семейными усыпальницами, украшенными купеческими клеймами на латунных плитах в приходе Святой Екатерины, Томас Пейкок, должно быть, часто благословлял благородное ремесло, которое его кормило.

Завещания Пейкоков говорят о том же. Кому же еще, кроме своей семьи, оставляет Томас легаты, как не добрым людям округи, которые работали на него? Там упоминается семейство Гуддей с жизнерадостным названием, двое из которых были стригалями, или отделочниками сукна, и получили солидные дары. «Я завещаю Томасу Гуддею, стригалю, xx шиллингов и каждому из его детей по iii шиллингам iv пенсам. Также я завещаю Эдварду Гуддею, стригалю, xvj шиллингов viij пенсов и его ребенку по iii шиллингам iv пенсам». Он также оставил деньги Роберту Гуддею из Сэмфорда, брату Роберта Джону и каждой из сестер Роберта, с кое-какой надбавкой для Грейс, которая была его крестницей; и он не забыл Николаса Гуддея из Стистида и Роберта Гуддея из Коггешолла и их семьи, а также их родственника Джона, который был священником и получил десять шиллингов за тридневную службу. Все эти Гуддеи, несомненно, были связаны с Томасом Пейкоком узами труда, а также дружбы. Они принадлежали к известному коггешоллскому семейству, поколениями связанному с суконной промышленностью. Тезка и внучатый племянник Томаса Пейкока, чье завещание датировано 1580 годом, все еще поддерживал с ними тесные отношения и завещал «Эдварду Гуддею, моему крестнику, сорок шиллингов, и каждому брату и сестре, имеющимся у упомянутого Эдварда на момент моей смерти, по десять шиллингов», и «Уильяму Гуддею Старшему десять шиллингов». Вечно спешащее, рассеянное поколение наших дней вряд ли может вообразить неизбывную стабильность деревни прошлых веков, когда поколение за поколением вырастало из колыбели в могилу в одних и тех же домах, на одних и тех же мощеных улочках, а люди с теми же фамилиями оставались друзьями, какими были их отцы и деды до них.

Другие друзья и слуги Томаса Пейкока также получили свои легаты. Он оставляет 6 шиллингов 8 пенсов Хамфри Стонору, «некогда моему ученику». Мы можем представить себе Хамфри Стонора с сонными глазами, спускающегося по лестнице морозным утром с тех огромных чердаков с балками, где, возможно, спали ученики. Он находился в бесцеремонно дружеских отношениях, вне всякого сомнения, с ткачами и валяльщиками, которых его хозяин привлекал к работе; при этом он был молодым человеком из хорошей семьи, быть может, родственником тех Стоноров, на которых работал Томас Бетсон, ибо, как писал Делони, «младшие сыновья рыцарей и дворян, которым их отцы не оставляли земель, чаще всего преуспевали в изучении этого ремесла, дабы тем самым жить в достойном достатке и проводить свои дни в процветании». Двое его друзей получили солидные легаты; по-видимому, Томас Пейкок одалживал им деньги и хотел погасить долг на смертном одре, ибо, гласит завещание, «я завещаю Джону Бейчему, моему ткачу, v фунтов стерлингов и [то есть если] таковая сумма между нами есть, а если нет, то дополнить ее до v фунтов стерлингов, а также плащ и дублет... Я завещаю и прощаю Роберту Тейлору, валяльщику, всё, что между нами есть, и сверх того даю ему iij шиллинга iiij пенсов». Другие легаты еще отчетливее показывают, что масштабы его деятельности были шире. «Я завещаю всем моим ткачам, валяльщикам и стригалям, кто не упомянут выше по имени, по xij пенсов каждому, и желаю, чтобы те, кто сработал для меня весьма много работы, получили по iij шиллинга iiij пенсов каждый. Item, я завещаю распределить между моими чесальщиками, кардовщиками и прядильщиками сумму в iiij фунта стерлингов».[5] Здесь представлены все ветви суконной промышленности как на ладони. Именно суконщик Томас Пейкок является тем лицом, вокруг которого вращается всё производство. Он раздает шерсть женщинам, чтобы они чесали, трепали и пряли ее; он принимает ее обратно от них и отдает ткачу для тканья сукна; он передает сукно валяльщику для валки, а красильщику — для окраски; получив же его в готовом виде, он велит расфасовывать его на дюжины и отправляет оптовому торговцу — драпировщику, который его продает; возможно, он имел обыкновение отправлять его тому самому «Томасу Перпойнту, драпировщику», которого он называет «моим кузеном» и назначает своим душеприказчиком. Вся повседневная деятельность Томаса Пейкока подразумевается в его завещании. В год своей смерти он все еще нанимал большое число работников и находился с ними в дружественных и благожелательных отношениях. Строительство его дома не ознаменовало собой его ухода от дел, как это случилось, когда другой великий суконщик, Томас Долман, оставил суконное производство, и ткачи Ньюбери ходили кругом, сокрушаясь:

Lord have mercy upon us, miserable sinners.

Thomas Dolman has built a new house and turned away all his spinners.[6]

Отношения между Пейкоком и его работниками, проявившиеся в его завещании, носят счастливый характер. Так было не всегда, ибо если суконщики этой эпохи и обладали некоторыми добродетелями капиталистов, у них было и немало их пороков, и извечная борьба капитала и труда уже в XV веке зашла весьма далеко. Одной детали завещание Пейкока нам не дает, хотя нам было бы приятно ее узнать: нанимал ли он только надомных ткачей, работавших в собственных домах, или же он держал также определенное количество ткацких станков, работавших у него дома? Для эпохи, в которую он жил, было характерно то, что посреди новой надомной системы зарождалось нечто вроде миниатюрной фабричной системы. Суконщики начинали устанавливать станки в собственных домах и использовать на них наемных ткачей-подмастерьев; как правило, независимым ткачам эта практика крайне не нравилась, ибо их либо низвергали из положения свободных мастеров в статус наемных слуг, вынужденных идти работать в ткацкую мастерскую суконщика, либо они обнаруживали, что их заработок сбивается конкуренцией со стороны подмастерьев. Более того, суконщики порой владели станками и сдавали их в аренду своим работникам, и тогда часть производственной независимости ткача также утрачивалась. На протяжении всей первой половины XVI века ткачи в суконных районах продолжали петиционировать Парламент против этого нового зла капитализма. Это выглядело так, будто задолго до утверждения капитализма в Англии они предвидели фабричную систему и работника, который не владеет ни своим сырьем, ни инструментом, ни мастерской, ни продуктом своего труда, а владеет лишь своей рабочей силой; мастер-ткач измельчал до наемного рабочего. Безусловно, эта практика нарастала в Эссексе, где примерно через двадцать лет после смерти Томаса Пейкока ткачи подали петицию против суконщиков, у которых были свои собственные станки, а также ткачи и валяльщики в собственных домах, из-за чего просители оказались доведены до нищеты; «ибо богачи, суконщики, сговорились и сошлись между собой держать и платить единую цену за ткачество означенных сукон», плату столь ничтожную, что ее не хватало на содержание семей даже при работе день и ночь, в праздники и будни, так что многие из них утратили независимость и были сведены до положения слуг других людей.[7] Тем не менее надомная система оставалась более распространенной, и вне сомнения, большинство работников Пейкока жили в собственных коттеджах, хотя вероятно и то, что у него было несколько станков дома: возможно, в длинной низкой комнате сзади, которая, по преданиям, использовалась для ткачества, а возможно, в сарае или «прядильне».

Весьма идиллическая картина труда на одной из таких миниатюрных фабрик, которую мы можем с удовольствием применить к заведению Томаса Пейкока, содержится в «Занимательной истории о Джеке из Ньюбери» за авторством Делони. Джек из Ньюбери был историческим персонажем, очень известным суконщиком по имени Джон Винчкомб, который умер в Ньюбери всего на год позже самого Пейкока и о котором Пейкок наверняка слышал, ибо его керси славились на Континенте, а старина Фуллер, прославляющий его среди своих «Достославных мужей Англии», называет его «самым значительным суконщиком (без вымысла и фантазии), какого когда-либо видела Англия».[8] Рассказы о том, как он привел сотню собственных учеников на Флодденское поле, как он угощал короля и королеву в своем доме в Ньюбери, как он построил часть церкви в Ньюбери и как он отказался от рыцарского звания, предпочитая «оставаться в своем сером суконном кафтане бедным суконщиком до конца своих дней», распространялись по Англии, прирастая подробностями по мере распространения. В 1597 году Томас Делони, прародитель романа, запечатлел их в пространном повествовании, наполовину прозаическом, наполовину стихотворном, которое вскоре приобрело чрезвычайную популярность. Именно из этой повести мы можем заимствовать воображаемую картину труда в доме суконщика, не забывая при этом, однако, что это преувеличение, легенда, и что великий Джон Винчкомб наверняка никогда не имел в своем доме аж двухсот станков, в то время как наш Томас Пейкок, вероятно, имел не больше дюжины. Но поэту простительна некоторая вольность, ибо, в конце концов, дух баллады — это главное, и всегда приятно предаться рифмованному отступлению:

Within one roome, being large and long

There stood two hundred Loomes full strong.

Two hundred men, the truth is so,

Wrought in these Loomes all in a row.

By every one a pretty boy

Sate making quilts with mickle joy,

And in another place hard by

A hundred women merily

Were carding hard with joy full cheere

Who singing sate with voyces cleere,

And in a chamber close beside

Two hundred maidens did abide,

In petticoats of Stammell red,

And milk white kerchers on their head.

Their smocke-sleeves like to winter snow

That on the Westerne mountaines flow,

And each sleeve with a silken band

Was featly tied at the hand.

These pretty maids did never lin

But in that place all day did spin,

And spinning so with voyces meet

Like nightingales they sang full sweet.

Then to another roome came they

Where children were in poore aray;

And every one sate picking wool

The finest from the course to cull:

The number was sevenscore and ten

The children of poore silly men:

And these their labours to requite

Had every one a penny at night,

Beside their meat and drinke all day,

Which was to them a wondrous stay.

Within another place likewise

Full fifty proper men he spies

And these were sheremen everyone,

Whose skill and cunning there was showne:

And hard by them there did remaine

Full four-score rowers taking paine.

A Dye-house likewise had he then,

Wherein he kept full forty men:

And likewise in his Fulling Mill

Full twenty persons kept he still.

Each weeke ten good fat oxen he

Spent in his house for certaintie,

Beside good butter, cheese and fish

And many another wholesome dish.

He kept a Butcher all the yeere,

A Brewer eke for Ale and Beere;

A Baker for to bake his Bread,

Which stood his hushold in good stead.

Five Cookes within his kitchin great

Were all the yeare to dress his meat.

Six Scullion boyes vnto their hands,

To make clean dishes, pots and pans,

Beside poore children that did stay

To turne the broaches every day.

The old man that did see this sight

Was much amaz'd, as well he might:

This was a gallant Cloathier sure,

Whose fame forever shall endure.[9]

Личная жизнь Томаса Пейкока, не меньше чем его дела, предстает как живая. О его семье бесценное завещание сообщает немногое. Его первой женой была та самая Маргарет, чьи инициалы вместе с его собственными украшают деревянные элементы дома, и поистине вероятно, что старый Джон Пейкок построил этот дом для молодых людей к их свадьбе. Веселыми, без сомнения, были те виды, которые он лицезрел в этот счастливый день, ибо наши предки умели вкладывать душу в свадьбу, и Старая Добрая Англия никогда не была столь веселой, как тогда, когда жених приводил домой невесту. Мы можем еще раз позаимствовать отрывок из идиллии Делони, чтобы воссоздать эту сцену:

The Bride being attyred in a gowne of sheepes russet and a kertle of fine woosted, her head attyred with a billiment of gold and her haire as yeallow as gold hanging downe behinde her, which was curiously combed and pleated, according to the manner in those dayes; shee was led to Church betweene two sweete boyes, with Bridelaces and Rosemary tied about their silken sleeves. Then was there a fair Bride-cup of silver and gilt carried before her, wherein was a goodly branch of Rosemary gilded very faire, hung about with silken Ribands of all colours; next was there a noyse of Musicians that played all the way before her; after her came all the chiefest maydens of the Country, some bearing great Bride Cakes and some Garlands of wheate finely gilded and so she past unto the Church. It is needlesse for mee to make any mention here of the Bridegroome, who being a man so well beloued, wanted no company and those of the best sort, beside diuers Marchant strangers of the Stillyard that came from London to the wedding. The marriage being solemnized, home they came in order as before and to dinner they went where was no want of good cheare, no lack of melody.... The wedding endured ten dayes, to the great reliefe of the poore that dwelt all about.[10]

Много танцев, несомненно, видел этот дом под прекрасной резной крышей своего зала, равно как и много песен, игр, поцелуев и всеобщего разгула. Даже когда жених и невеста удалялись в брачные покои с их балками валик-молдинга, веселье не заканчивалось; они должны были устроить прием для самых близких друзей прямо в спальне, восседая на троне в большой кровати с четырьмя столбиками. В наших предках не было фальшивой стыдливости. Во всяком случае, как говорит Генрих Буллингер (он был совершенно другим человеком, нежели жизнерадостный Делони, но современником Пейкока, и Ковердейл переводил его, так что позволим ему высказаться): «После ужина им должно снова приняться за свистульки и танцы сызнова. И хотя молодые особи, уставши от болтливого шума и неудобств, наконец направляются на свой отдых, все же они не могут обрести покоя. Ибо сыщется немало бесцеремонных и неугомонных людей, которые сначала подойдут к двери их спальни и станут петь там порочные и скверные песни, дабы дьявол мог теперь справить свое торжество по полной программе».[11] Что бы мы сегодня ни отдали за одну из тех «скверных баллад»!

Невеста Маргарет, которую в таком веселом духе привели в Коггешолл, происходила из Клэра, исконной родины коггешоллских Пейкоков. Она была дочерью некоего Томаса Хорролда, к памяти которого Пейкок сохранял живую привязанность и уважение, ибо, учреждая часовню в Коггешоллской церкви, он особо пожелал, чтобы она служила за упокой душ его самого и его жены, его матери и отца, а также его тестя, Томаса Хорролда из Клэра. Он также оставил пять фунтов, на которые его душеприказчики должны были «заказать другой камень, который надлежит доставить в церковь Клэра и положить на могилу моего тестя Томаса Хорролда с высеченными на нем изображениями его самого, его жены и детей» (то есть мемориальную латунную доску), а также пять коров или же три фунта деньгами церкви Клэра «для содержания и поддержания заупокойной службы по моему тестю Томасу Хорролду». Он также оставил деньги брату и сестрам своей жены. Маргарет Пейкок умерла раньше мужа и бездетной; и единственной молодежью его фамилии, которую Томас когда-либо видел играющей в своем высоком зале или взбирающейся на свой буфет, чтобы разглядеть крошечную, размером с грецкий орех, головку, спрятанную в резьбе потолка, были его племянники и племянницы Роберт и Маргарет Аппчер, дети его сестры; Джон, сын его брата Джона; и Томас, Роберт и Эмма, дети его брата Роберта; возможно, также его маленькая крестница Грейс Гуддей. Вероятно, в надежде на сына, которому он мог бы завещать свой дом и имя, Томас Пейкок женился вторично на девушке по имени Энн Коттон. Она была женой его преклонных лет, «Энн, моя добрая жена», и ее присутствие должно было озарить светом прекрасный дом, погруженный в тишину и одиночество со дня смерти Маргарет. Ее отец, Джордж Коттон, упомянут в завещании, а ее братья и сестра — Ричард, Уильям и Элеонора — получают солидные легаты. Но Томасу и Энн было отведено лишь короткое время супружеской жизни; она родила ему его единственного ребенка, но смерть настигла его раньше, чем тот появился на свет. В своем завещании он тщательно заботится об Энн; ей причитается пятьсот марок стерлингов, и до конца своей жизни прекрасный дом будет принадлежать ей; ибо к своим детальным распоряжениям насчет его наследования он добавляет: «при условии всегда, чтобы моя жена Энн владела домом, в котором я живу, пока она живет, по своему усмотрению, а также моей голубятней с садом, на коем оная стоит». Пробел в документах Пейкоков затрудняет ответ на вопрос, выжил ли ребенок Томаса Пейкока или умер; однако представляется вероятным, что он либо умер, либо был девочкой, ибо Пейкок завещал дом — при условии отсутствия у него прямых наследников мужского пола — своему племяннику Джону (сыну его старшего брата Джона), и в 1575 году мы обнаруживаем этот дом в руках данного Джона Пейкока, в то время как соседний дом находился в руках другого Томаса Пейкока, сына его брата Роберта. Этот Томас умер около 1580 года, оставив после себя лишь дочерей, а следом за ним, в 1584 году, скончался Джон Пейкок, с прискорбием зафиксированный в приходской книге как «последний из своего рода в Коксалле». Так прекрасный дом вышел из владений великого семейства суконщиков, удерживавших его почти сотню лет.[12]

О личных качествах Томаса Пейкока также можно отчасти судить по его завещанию. Очевидно, он был добрым и благожелательным работодателем, о чем свидетельствует его забота о работниках и их детях. Его часто просили стать крестным отцом новорожденных в Коггешолле, ибо в своем завещании он предписывает, чтобы на его похоронах и церемониях, повторявшихся на седьмой день и в «месячную поминку» после них, присутствовало «xxiiij или xij малых детей в стихарях с зажженными свечами в руках, и сколь угодно из них пусть будут моими крестниками, и им причитается по vij шиллингов viij пенсов каждому, а всякому другому ребенку по iij пенса... а также каждому крестнику сверх того по vij шиллингов viij пенсов». Все эти дети, вероятно, были маленькими добытчиками средств к существованию, которых сызмальства нанимали для сортировки шерсти Томаса Пейкока. «Бедные люди, — говорит Томас Делони, — коих Бог обычно благословляет наибольшим числом детей, устраивали их посредством сего ремесла так, что к шести-семи годам они уже были способны зарабатывать себе на хлеб»;[13] а когда Дефо верхом проезжал от Блекстоун-Эдж до Галифакса, наблюдая за суконным производством, занимавшим все деревни Уэст-Райдинга, одним из главных поводов для его восхищения было то, что «все заняты от мала до велика; едва ли сыщется кто старше четырех лет, чьих рук не хватало бы для собственного пропитания».[14] Труд детей в возрасте, который мы сочли бы чрезмерно ранним, отнюдь не являлся новым феноменом, принесенным с Промышленной революцией.

О том, что у Томаса Пейкока было много друзей не только в Коггешолле, но и в окрестных деревнях, свидетельствует количество его легатов. Его завещание также показывает, что он был человеком глубокого религиозного чувства. Он состоял конфратером ордена крестоносцев (оазианцев) из Колчестера и оставил им по смерти пять фунтов на молитвы «за меня и за тех, за кого я обязан молиться». В Средние века было принято, чтобы монашеские обители даровали привилегию братства обители благотворителям и лицам знатным; принятие происходило во время продолжительной и сложной церемонии, в ходе которой конфратер получал поцелуй мира от всех братьев. Признаком уважения, которым пользовался Томас Пейкок в округе, было то, что крестоносцы приняли его в братию. Похоже, он питаил особую привязанность к ордену нищенствующих монахов; он оставил францисканцам (серым братьям) Колчестера и монахам из Молдона, Челмсфорда и Садбери по десять шиллингов за тредневную службу и по 3 шиллинга 4 пенса на ремонт их обителей; а монахам из Клэра он оставил двадцать шиллингов за две такие службы, «и в Великий пост после моей кончины — бочонок красной сельди». Он проявлял большой интерес к Коггешоллскому аббатству; оно располагалось менее чем в миле от его дома, и он наверняка часто обедал в парадной обстановке с аббатом за его гостевым столом по праздникам и посещал мессу в аббатской церкви. Он вспомнил об аббатстве, умирая, и звуки его колоколов, звонящих к вечерне, мягко доносились в его окно на фоне напоенного негой сентябрьского воздуха; и он оставил «моему лорду аббату и конвенту» одно из своих знаменитых широких сукон и четыре фунта деньгами «на справление заупокойной службы и мессы, и чтобы их звонари звонили в колокола на моих похоронах, когда те совершатся в церкви, равно как в седьмой день и в месячную годовщину, с тремя тредневными службами в те же дни, ежели они смогут их справить, а если нет — когда смогут на досуге, на сумму x фунтов стерлингов».

Его благочестие также проявляется в завещаниях церквям Брэдвелла, Паттисвика и Марксолла — приходов, примыкающих к Коггешоллу, а также Сток-Нейленда, Клэра, Послингфорда, Овингтона и Бошан-Сент-Пола по ту сторону эссекской границы, в районе, откуда изначально происходили Пейкоки. Но больше всего он заботился, разумеется, о Коггешоллской церкви. Кто-то из Пейкоков, вероятно, построил северный неф, где алтарь был посвящен святой Екатерине, и все усыпальницы Пейкоков находились там. Томас Пейкок оставил в завещании указание похоронить его перед алтарем святой Екатерины и сделал церкви следующие дары: «Item, я завещаю главному алтарю Коксаллской церкви в возмещение десятин и всех прочих забытых вещей сумму в iiij фунта стерлингов. Item, я завещаю на резные работы и позолоту дарохранительницы Святой Троицы у главного алтаря и другой — Святой Маргариты в нефе Святой Екатерины, там, где стоит Великая Леди, сумму в c марок стерлингов. Item, на ремонт церкви и колоколов и за мое погребение в церкви сумму в c ноблей». Он также учредил там часовню и оставил деньги, выдаваемые еженедельно шестерым бедным людям за посещение мессы в его часовне трижды в неделю.

Обновленное благочестие и родовая гордость отчетливо звучат в этих легатах в пользу религиозных обителей и церквей. Другая череда легатов, принимающая форму, характерную для средневековой благотворительности, возможно, свидетельствует о привычках Томаса Пейкока. Он, должно быть, часто ездил верхом по окрестностям, навещая людей, работавших на него, или заглядывая к друзьям в деревнях вокруг Коггешолла; либо отправлялся в дальние поездки — в Клер, сначала чтобы увидеть обитель своих предков, затем чтобы ухаживать за своей невестой Маргарет Хоррольд, а впоследствии — уже с Маргарет рядом — навещать своего горячо любимого тестя. Разумеется, шел ли он пешком в церковь в Коггешолле или ехал верхом по деревенским дорогам, он часто сокрушался о состоянии дорог в пути; часто ему приходилось пробираться сквозь потоки грязи зимою или спотыкаться о выбоины летом, ибо в Средние века забота о дорогах была делом частной или церковной благотворительности, и все дороги, за исключением главных трактов, содержались из рук вон плохо. Ленгленд в своем «Видении о Петере Пахаре» упоминает исправление «дурных путей» (под коими он разумеет отнюдь не дурные привычки, а скверные дороги) как одно из тех дел милосердия, которые богатые купцы должны творить ради спасения своих душ. Выбор дорог Томасом Пейкоком, несомненно, отражает множество утомительных путешествий, из которых он возвращался домой забрызганным и раздражительным — под опеку «Джона Рейнера, моего слуги» или «Генри Бриггса, моего работника», да и Маргарет, с тревожным ожиданием выглядывавшей его из своего эркера. В собственном городе он оставляет не менее сорока фунтов, из коих двадцать фунтов предназначалось на исправление участка Уэст-стрит (где стоял его дом), а остальные двадцать — «чтобы их истратили на грязные дороги между Коксаллом и Блеквотером там, где в том наибольшая нужда»; он, несомненно, испытал все прелести этой дороги по пути в аббатство. Чуть дальше он оставляет двадцать фунтов на «дурную дорогу» между Клэром и Овингтоном и еще двадцать — на дорогу между Овингтоном и Бошан-Сент-Полом.

По мере того как жизнь его клонилась к закату, он, несомненно, реже выезжал куда-либо далеко. Дни текли для него мирно; его дело процветало, и все вокруг любили и уважали его. Он гордился своим прекрасным домом, постепенно приумножая его красоты. В прохладный вечер он часто стоял у садовой комнаты и наблюдал, как монахи из большого аббатства удить рыбу в своем садке за полем, или устремлял взор туда, где последние лучи солнца падали на покрытую лишайником крышу огромного десятичного амбара и на ряды арендаторов, везущих по дороге снопы хлеба; и он размышлял, пожалуй, о том, что Джон Манн и Томас Спунер, его собственные арендаторы, — добрые, надежные друзья, и что перед смертью неплохо бы оставить им по платью или по фунту. Запросто также, в последний год-два, он нередко сиживал с женой в саду у голубятни, наблюдая, как белые голуби кружат над яблонями, и улыбаясь ее клумбам с цветами. А зимними вечерами он порой кутался в меховой плащ и отправлялся в трактир «Дракон», где хозяин заведения Эдвард Эйлвард приветствовал его с поклонами; и так он сиживал, потягивая кубок сака с соседями — неспешно и сстоинством, как и подобало самому знатному суконщику города, благосклонно взирая на общество. Но порой он и хмурил брови, завидев блудного монаха из аббатства, укравшегося выпить вопреки всем запретам епископа и аббата, быть может, покачивая головой и сетуя на то, что вера нынче не та, что была в добрые старые времена; впрочем, не вкладывая в это особого смысла, как показывает его завещание, и даже не помышляя о том, что спустя двадцать лет после его кончины аббат и монахи будут рассеяны, а королевские слуги станут распродавать с молотка свинец с крыши Коггешоллского аббатства; не помышляя о том, что четыреста лет спустя его дом все так же будет стоять — ухоженный и прекрасный, с резным потолком и гордым купеческим клеймом, — в то время как от церкви аббатства останется лишь тень на поверхности поля в жаркий день, а все постройки аббатства сократятся до одной полуразрушенной галереи, бесславно укрывающей синие эссекские сеновозки от дождя.

Так дни Томаса Пейкока подходили к концу посреди мира и красоты самого английского из графств, «тучного, плодородного и изобильного полезными вещами»,[15] холмистые пейзажи, вязы и огромные облачные небеса которого так любил писать Констебл. Настал день в сентябре, когда мрак навис над улицами Коггешолла, когда прялки умолкли в коттеджах, а прядильщики и ткачи толпились в тревоге у прекрасного дома на Уэст-стрит; ибо наверху, в его брачных покоях, под величественным потолком, умирал великий суконщик, и жена его плакала у его изголовья, зная, что ребенка он так и не увидит. Несколько дней спустя коттеджи вновь опустели, и толпа оплакивающих людей проводила Томаса Пейкока в последний путь. Церемония его похорон соответствовала его достоинству: она включала службы не только в самый день погребения, но и на седьмой день после него, а затем снова по истечении месяца. Лучше всего об этом сказано словами его завещания, ибо Томас Пейкок следовал обычаю своего времени, оставив душеприказчикам детальные предписания относительно погребальных обрядов: «Я желаю, чтобы мои душеприказчики израсходовали средства на день моих похорон, седьмой день и месячный день следующим образом: в день моих похорон устроить тридневную службу священников и присутствовать на заупокойной утрене, хвалебных псалмах и молитвах скольким угодно из них, кого удастся нанять в сей день для служения таковой тредневной службы, а если кого не хватит — восполнить в седьмой день. А в месячный день нанять другую тридневную службу целиком силами моих душеприказчиков и соблюдать заупокойную утренню, хвалебные псалмы и молитвы, как предписано выше, с тремя торжественными мессами с пением [т. е. с музыкой]: одну — Святому Духу, другую — Пресвятой Богородице и еще одну — Реквием, как при похоронах, так в седьмой и месячный дни. И священникам, присутствующим на сем молебствии, по iv пенса за каждый раз, а детям — по ij пенса, с двенадцатью факелами на похоронах, шестью — на седьмой день и двенадцатью — на месячный день, с xxiii или xii малыми детьми в стихарях и со свечами в руках, и сколь угодно из них пусть будут моими крестниками, и им причитается по vij шиллингов viij пенсов каждому; а всякому другому ребенку — по iij пенса; и каждому человеку, держащему факелы во всякий день, причитается по ij пенса; и каждому мужу, жене и ребенку, поднимающему руку в любой из этих трех дней, — по j пенсу каждому; а также каждому крестнику сверх того по vij шиллингов viij пенсов; а звонарям за все три дня — x шиллингов; а на мясо, питье и две проповеди доктора, а также на заупокойную утренню дома до моего выноса в церковь — сумму в j фунт стерлингов».

Здесь мы видим нечто совершенно иное, нежели предписание скромного Томаса Бетсона: «Расходы на мои похороны совершать не буйно, но трезво, благоразумно и умеренно, дабы это служило ко славе и хвале Всемогущего Бога». Достопочтенный старый суконщик не забывал также о славе и хвале Томаса Пейкока, и более 500 фунтов стерлингов на современный лад было истрачено на его погребальные церемонии, не считая расходов на основание его новой часовни. Как хорошо всё-таки, что его глаза закрылись в смерти прежде, чем пришествие Реформации упразднило все английские часовни, а вместе с ними и часовню Пейкока в приделе святой Екатерины, которая обеспечивала подаяние шестерым бедным людям еженедельно. Томас Пейкок принадлежал к добрым старым временам; через четверть века после его смерти Эссекс уже менялся. Монахи были изгнаны из аббатства, которое стояло без крыши; звучная латинская речь больше не отдавалась эхом в церкви, и священники не молились там о душах Томаса, его жены, его родителей и его тестя. Менялось даже суконное производство, и графство становилось еще более процветающим с появлением более тонких видов сукна, принесенных сюда искусными руками чужеземцев, — «новой драперии», известной как «байя и сейя». Ибо, как гласит пословица:

Hops, reformation, bays and beer

Came into England all in a year,

а Коггешоллу суждено было прославиться еще больше благодаря новому сорту сукна под названием «коксаллские белые», которые племянники Томаса Пейкока изготовляли уже после того, как он оказался в могиле.[16] Одно, однако, осталось неизменным: его прекрасный дом по-прежнему стоял на Уэст-стрит, напротив викариата, и приводил в восторг всех, кто его видел. Он стоит там и поныне, и глядя на него сегодня и вспоминая о Томасе Пейкоке, некогда жившем в нем, разве не приходят на ум знаменитые слова из Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова?

Let us now praise famous men and our fathers that begat us.

The Lord hath wrought great glory by them through His great

power from the beginning...

Rich men furnished with ability, living peaceably in their

habitations: All these were honoured in their generations and

were the glory of their times.

Примечания и источники

ГЛАВА II

КРЕСТЬЯНИН БОДО

А. Первоисточники

1. Опись аббата Ирминона, хозяйственная книга аббатства Сен-Жермен-де-Пре близ Парижа, составленная между 811 и 826 годами. См.: Polyptyque de l'Abbaye de Saint-Germain des Prés, pub. Auguste Longnon, t. I, Introduction; t. II, Texte (Soc. de l'Hist. de Paris, 1886-95).

2. Капитулярий Карла Великого De Villis, инструкции его управляющим по ведению хозяйства в поместьях. См.: Guerard, Explication du Capitulaire 'de Villis' (Acad. des Inscriptions et Belles-Lettres, Mémoires, t. XXI, 1857), pp. 165-309, содержащий текст с подробным комментарием и переводом на французский язык.

3. Ранние жизнеописания Карла Великого, под ред. А. Дж. Гранта (King's Classics, 1907). Содержит жизнеописания, составленные Эйнхардом и Монахом из Санкт-Галлена, о чем см. Гальфен, цитируемый ниже.

4. Различные сведения о социальной жизни можно почерпнуть из постановлений церковных соборов, древневерхненмецких и англосаксонских заговоров и поэм, а также из «Беседы» Эльфрика, отрывки из которых переведены в сборнике Bell's Eng. Hist. Source Books: The Welding of the Race, 449-1066, ed. J.E.W. Wallis (1913). Общий очерк периода см. в: Lavisse, Hist. de France, t. II; а подробное критическое исследование определенных аспектов правления Карла Великого (включая «Полиптик») см. в: Halphen, Études critiques sur l'Histoire de Charlemagne (1921); а также: A. Dopsch, Wirtschaftsentwicklung der Karolingerzeit, Vornehmlich in Deutschland, 2 vols. (Weimar, 1912-13), которую критикует Гальфен.

Б.Примечания к тексту

1. 'Habet Bodo colonus et uxor ejus colona, nomine Ermentrudis, homines sancti Germani, habent secum infantes III. Tenet mansum ingenuilem I, habentem de terre arabili bunuaria VIII et antsingas II, de vinea aripennos II, de prato aripennos VII. Solvit ad hostem de argento solidos II, de vino in pascione modios II; ad tertium annum sundolas C; de sepe perticas III. Arat ad hibernaticum perticas III, ad tramisem perticas II. In unaquaque ebdomada corvadas II, manuoperam I. Pullos III, ova XV; et caropera ibi injungitur. Et habet medietatem de farinarium, inde solvit de argento solidos II.' Op. cit., II, p. 78. «Колон Бодо и его жена Эрментруда, колона, зависимые люди святого Германа, имеют при себе трех детей. Он держит один свободный манс, содержащий восемь бунуариев и два анцинга пахотной земли, два арипенна виноградников и семь арипеннов луга. Он платит два серебряных шиллинга на нужды войска и две бочки вина за право выпаса свиней в лесу. Каждые три года он платит сто док и три шеста для изгородей. Он пашет на зимнем севе четыре перки, а на весеннем — две перки. Каждую неделю он обязан отрабатывать две барщины (корве) и одну ручную работу. Он платит трех птиц и пятнадцать яиц, а также транспортную повинность, когда таковая на него возлагается. И он владеет половиной ветряной мельницы, за что платит два серебряных шиллинга».

2. De Villis, c. 45.

3. Ibid. cc. 43, 49.

4. Из работы «Казуистика римских застолий» в кн.: The Collected Writings of Thomas De Quincey, ed. D. Masson (1897), VII, p. 13.

5. «Беседа» Эльфрика в указ. соч., стр. 95.

6. «Жизнеописание» Монаха из Санкт-Галлена в сб.: Early Lives of Charlemagne, pp. 87-8.

7. «Жизнеописание» Эйнхарда в указ. соч., стр. 45.

8. Англосаксонские заговоры в переводе в кн.: Stopford Brook, English Literature from the Beginning to the Norman Conquest (1899), p. 43.

9. Древневерхненмецкий заговор, записанный рукой писца X века в кодексе IX века, содержащем проповеди св. Августина и ныне хранящемся в Ватиканской библиотеке. Brawne, Althochdeutsches Lesebuch (fifth edition, Halle, 1902), p. 83.

10. Другой древневерхненмецкий заговор, сохранившийся в кодексе X века, ныне находящемся в Вене. Brawne, op. cit., p. 164.

11. Из написанного в IX веке трактата Libellus de Ecclesiasticis Disciplinis, ст. 100, цитируется по: Ozanam, La Civilisation Chrétienne chez les Francs (1849), p. 312. Однако это предписание на самом деле относится к недавно покоренным и все еще наполовину языческим саксам.

12. «Пенитенциал» Халигарта, епископа Камбре, цитируется там же, стр. 314.

13. Documents relatifs à l'Histoire de l'Industrie et du Commerce en France, ed. G. Faigniez, t. I, pp. 51-2.

14. См. ссылки в: Chambers, The Medieval Stage (1913), I, pp. 161-3.

15. О знаменитой легенде о кельбигских танцорах см.: Gaston Paris, Les Danseurs Maudits, Légende Allemande du XIe Siècle (Paris 1900, reprinted from the Journal des Savants, Dec., 1899), представляющую собой конспект (compte rendu) исследования Шрёдера в Zeitschrift für Kirchengeschichte (1899). Поэма встречается в версии английского происхождения, в которой один из танцоров, Тьерри, исцеляется от постоянной дрожи во всех конечностях благодаря чуду святой Эдит в Вилтонском женском монастыре в 1065 году. См. loc. cit., pp. 10, 14.