«Средневековые люди»

Пожалуй, причина, по которой наши сердца немедленно откликаются теплом к Томасу Бетсону, заключается в том, что наша первая встреча с ним сразу же погружает нас в историю любви. Его первое письмо к Уильяму Стонору датировано 12 апреля 1476 года и извещает Уильяма, что их шерсть прибыла в Кале. «Достопочтенный сэр, — начинается оно, — я препоручаю себя вашей милости и моей достопочтенной госпоже вашей жене, и ежели вашей милости будет угодно, моей госпоже Катерин». Десять дней спустя он пишет снова из Лондона накануне отплытия в Кале, благодаря Стонора за его «любезное расположение и верную любовь, которую вы всегда питаете и выказываете ко мне, и чего с моей стороны я ничем не заслужил», объявляя, что послал в подарок засахаренные миноги от себя и бочку красного вина от своего брата, и добавляя следующий постскрипт: «Сэр, я умоляю вашу милость, чтобы это скромное послание передало мой нижайший поклон моей достопочтенной госпоже, вашей жене, равно как и моей милой кузине и любезной госпоже Екатерине Рич, к коей я прошу вашу милость всегда быть благосклонным и любящим».

[H] Henceforth I shall modernize spelling, for the reader's convenience.

[I] I.e. pickled.

Современное мнение, которое счастливо выступает за любовь и взрослые браки, часто шокировано деловой атмосферой, пропитывающей сватовство в дни рыцарства, и множеством случаев, когда взрослые мужчины женились на маленьких девочках, не вышедших еще из детского возраста. В те дни считалось, что мальчик достигает совершеннолетия в четырнадцать лет, а девочка — в двенадцать (расхождение, которое великий канонист Линдвуд, сын стапельщика, приписывал тому факту, что дурные травы растут быстро!). Из соображений собственности, ради урегулирования семейных распрей или просто для обеспечения собственного будущего младенцев в колыбелях порой обручали и даже женили; все, чего требовала Церковь, заключалось в том, чтобы дети по достижении совершеннолетия (в возрасте четырнадцати и двенадцати лет!) были свободны расторгнуть контракт, если того пожелают. Ничто столь явно не отделяет современную Англию от добрых старых времен, как случай маленькой четырехлетней Грейс де Салеби, которую ради ее обширных земель выдали замуж за великого вельможу, а после его смерти два года спустя — за другого, и вновь, когда ей было одиннадцать, — за третьего, заплатившего за нее триста марок наличными. В истории некоторых из этих браков кроется странная смесь юмора и пафоса. Трехлетнего Джона Ригмардена принесли в церковь на руках у священника, который уговаривал его повторять брачные слова, но на середине службы ребенок объявил, что больше не будет учиться в этот день, на что священник ответил: „Тебе нужно сказать еще немного, а потом пойдешь играть“. Десятилетнего Джеймса Балларда женила на его жене Джейн «в десять часов ночи без согласия кого-либо из его родных некий сэр Роджер Блейки, в то время курат из Колна, а назавтра тот же Джеймс объявил своему дяде, что упомянутая Джейн [будучи крупной девицей и годной к браку в то же время] сманила его двумя яблоками пойти с ней в Колн и жениться на нем». Элизабет Бридж, урожденная Рамсботем, рассказывает, что после ее замужества с Джоном Бриджем, когда ему было одиннадцать, а ей тринадцать, он никогда не обращался с ней «по-любовному, до такой степени, что в первую ночь после свадьбы упомянутый Джон не стал есть мясо за ужином, а когда пришло время ложиться спать, упомянутый Джон плакал, прося отвезти его домой к отцу, ибо в то время он находился в доме ее брата».

Тем не менее, порой средневековые документы проливают более приятный свет на эти детские браки. Таков был свет, проливаемый книгой Менажье де Пари для его молодой жены — столь любезной, столь нежной, столь полной снисхождения к ее юности; и таков же свет, проливаемый прелестным письмом, которое Томас Бетсон написал маленькой Екатерине Рич в первый день июня 1476 года. Это истинный шедевр, и странно, что он не привлек большего внимания, ибо поистине ни одна антология английских писем не должна обходиться без него. Я привожу его здесь полностью, ибо оно возвращает к теплой жизни и Томаса Бетсона, и Екатерину Рич:

Mine own heartily beloved Cousin Katherine, I recommend me unto you with all the inwardness of my heart. And now lately ye shall understand that I received a token from you, the which was and is to me right heartily welcome, and with glad will I received it; and over that I had a letter from Holake, your gentle squire, by the which I understand right well that ye be in good health of body, and merry at heart. And I pray God heartily in his pleasure to continue the same: for it is to me very great comfort that he so be, so help me Jesu. And if ye would be a good eater of your meat alway, that ye might wax and grow fast to be a woman ye should make me the gladdest man of the world, by my troth; for when I remember your favour and your sad loving dealing to me wards, for sooth ye make me even very glad and joyous in my heart; and on the tother side again, when I remember your young youth, and see well that ye be none eater of your meat, the which should help you greatly in waxing, for sooth then ye make me very heavy again. And therefore I pray you, mine own sweet Cousin, even as you love me, to be merry and eat your meat like a woman. And if ye will so do for my love, look what ye will desire of me, whatsoever it be, and by my troth, I promise you by the help of our Lord to perform it to my power. I can no more say now, but on my coming home I will tell you much more between you and me and God before. And whereas ye, full womanly and like a lover, remember me with manifold recommendation in divers manners, remitting the same to my discretion to depart them there as I love best, for sooth, mine own sweet Cousin, ye shall understand that with good heart and good will I receive and take to myself the one half of them and them will I keep by me; and the tother half with hearty love and favour I send them to you, mine own sweet Cousin, again, for to keep by you; and over that I send you the blessing that our Lady gave her dear son, and ever well to fare. I pray you greet well my horse and pray him to give you four of his years to help you withal; and I will at my coming home give him four of my years and four horse loaves till amends. Tell him that I prayed him so. And Cousin Katherine, I thank you for him, and my wife shall thank you for him hereafter; for ye do great cost upon him, as is told me. Mine own sweet Cousin, it was told me but late that ye were at Calais[J] to seek me, but could not see me nor find me; forsooth ye might have comen to my counter, and there ye should both find me and see me, and not have faulted of me; but ye sought me in a wrong Calais, and that ye should well know if ye were here and saw this Calais, as would God ye were and some of them with you that were with you at your gentle Calais. I pray you, gentle Cousin, commend me to the clock, and pray him to amend his unthrifty manners; for he strikes ever in undue time, and he will be ever afore, and that is a shrewd condition. Tell him without he amend his condition that he will cause strangers to avoid and come no more there. I trust to you that he shall amend against mine coming, the which shall be shortly, with all hands and all feet, with God's grace. My very faithful Cousin, I trust to you that though all I have not remembered my right worshipful mistress your mother afore in this letter, that ye will of your gentleness recommend me to her mistresship as many times as it shall please you: and ye may say, if it please you, that in Whitsun week next I intend to the mart ward. And I trust you will pray for me; for I shall pray for you and, so it may be, none so well. And Almighty Jesu make you a good woman and send you many good years and long to live in health and virtue to his pleasure. At great Calais, on this side on the sea, the first day of June, when every man was gone to his dinner, and the clock smote nine, and all your household cried after me and bade me 'Come down, come down to dinner at once!'--and what answer I gave them, ye know it of old.

[J] Possibly an inn with that name (?).

By your faithful Cousin and lover Thomas Betson. I send you this ring for a token.

Закончив на этом, Томас Бетсон улыбнулся, оставил поцелуй на печати и надписал свое письмо: «Сие письмо доставить спешно моей верной и сердечно любимой кузине Екатерине Рич в Стонор».

Отныне начинается прелестная треугольная переписка между Бетсоном, Стонором и госпожой Элизабет Стонор, в которой семейные новости приятно переплетаются с деловыми переговорами. Госпожа Элизабет и Бетсон состояли в наилучших отношениях, ибо были старыми друзьями еще до ее второго замужества. Для него в Стоноре держали особую комнату, и из нежного предвкушения она часто именует его «Мой сын Стонор». Почти все ее письма к мужу содержат известия о нем — как он сел в баржу в 8 часов утра, и да поможет ему Бог, как от него не было никаких вестей вот уже восемь дней, как он написал теперь о цене, которую предстоит заплатить за сорок мешков котсуолдской шерсти, как он кланяется сэру Уильяму и вернулся домой в прошлый понедельник. Порой ему поручают деликатное дело — провести переговоры с матерью госпожи Элизабет, трудной пожилой дамой с острым языком; «Да пошлет ей Бог, — говорит Томас, утирая пот со лба после одной из таких бесед, — однажды веселый лик или скорее в Минориты!» После другой он пишет госпоже Элизабет: «По возвращении в лондонский дом я встретился с вашей матерью, и Бог знает, какое угрюмое лицо она строила мне все время, что я был с ней; мне казалось долгим мгновение, пока я не удалился. Она заговорила со мной о своих старых „ферьерах“ и особенно принялась толковать о той истории, что я рассказал ей между бывшим викарием и ею; она сказала, что викарий с тех пор так и не оправился, приняв это чересчур близко к сердцу. Я ответил ей шутливой отговоркой и так отбыл от нее. У меня не было никакой радости задерживаться у нее. Она милая, веселая женщина, но вам этого не узнать и не обнаружить, как и никому из ваших, судя по тому, что я в ней вижу». Именно верный Бетсон был избран и для того, чтобы приглядывать за младшей сестрой его Екатерины Анной, когда та болела в Лондоне, и он пишет домой с просьбой прислать ее одежду — «Она нуждается в ней, и это ведомо Господу» — и жалуется на поведение старой бабушки: «Ежели моя госпожа ваша мать встретит мою кузину Анну, она скажет лишь: „Божье благословение да пребудет с вами и мое“, — и пойдет своей дорогой дальше, как будто не испытывает к ней никакой радости». Именно Бетсон сопровождал госпожу Элизабет, когда возникала необходимость, из Виндзора в Лондон и писал ее мужу: «В дороге мы были весьма веселы, слава Богу, и с Его милостью намерены веселиться здесь все то время, пока моя госпожа здесь, а когда ваша милость будет готова прибыть сюда, мы встретим вас так, что время вашего пребывания не покажется тягостным, с Божьей благодатью». На что сэр Уильям отправляет с гонцом подарок в виде каплунов для поддержания веселья, и Бетсон докладывает: «Сэр, я взял двух каплунов, но они оказались не самыми лучшими, как вы советовали мне в письме, и, по правде говоря, мне не позволили. Ваша жена изрядно окрепла, да будет славен Господь, и поступила по-своему в этом деле, как делает во всех прочих».

[K] The convent of Minoresses, or Franciscan nuns, outside Aldgate.

Имеется поистине сотня свидетельств теплоты привязанности Бетсона к Стонорам и простой набожности его характера. Время от времени он отваживается давать им добрые советы. Госпожа Элизабет несколько возгордилась своим возвышением из рядов торговой буржуазии в число сельского дворянства и была склонна к транжирству, да и ее муж не был полностью безгрешен в деле накопления долгов. Мы слышим о пивоваре и пекаре, ежедневно заходящих к его агенту за деньгами, и однажды Стоноры задолжали более 12 фунтов стерлингов родному брату Бетсона, виноторговцу, за различные бочонки красного и белого вина и бут румского. И вот Томас пишет госпоже Элизабет по пути на ярмарку: «Наш благословенный Господь Иисус Христос да сохранит вас обоих в чести и уважении добродетельно пребывать в угодности Божией, а также да ниспошлет вам добрый и полезный совет и благодать поступать впредь так же. Такова есть и воистину будет моя молитва каждый день; ваша честь и уважение к вашему лику впредь тревожат мое сердце не меньше, чем любого друга, человека или иного сущие возле вас, клянусь правдой, да поможет мне наш благословенный Господь. Я предостерегу вас, мадам, помнить о крупных расходах и остерегаться их, равно как и моего господина вашего мужа; будет хорошо, если вы напомните ему о них по разным соображениям, как вы оба прекрасно знаете. И да будет наш благословенный Господь вашим утешителем и помощником во всяком вашем благом деле. Аминь». Месяц спустя он узнает, что Уильям Стонор был болен, и пишет, чтобы выразить сочувствие госпоже Элизабет: «И если бы я мог сделать здесь что-либо, что было бы приятно ему и вам, я хотел бы знать это, и это было бы исполнено без сомнения. Поистине ваше огорчение не есть мое утешение, Богу это ведомо. Тем не менее вашей светлости следует побуждать его быть веселым и в радостном расположении духа, и отбросить все фантазии и дурные мысли, от коих не бывает добра, но лишь вред. Человек может навредить себе распутством; благоразумно остерегаться сего».

[L] Greek wine.

Между тем что же поделывала маленькая Екатерина Рич? Она то и дело упоминается в письмах Томаса Бетсона. Время от времени она находится в опале, ибо не слишком искусна в письме. «Я сердит на Екатерину, — пишет он ее матери, — за то, что она не присылает мне вестей. Я обращался к ней много раз, и от отсутствия ответа я устаю; она могла бы завести секретаря, если бы захотела, а если не захочет, у меня будет меньше хлопот отвечать на ее письма». Но главное заключается в том, что она неуклонно взрослеет, хотя и не столь быстро, как хотелось бы нашему влюбленному. В праздник Троицы 1478 года он пишет госпоже Элизабет: «Я вспоминаю ее очень часто, Бог знает. Мне приснилось однажды, будто ей исполнилось тридцать зим, и, проснувшись, я пожалел, что ей было лишь двадцать, и по всему выходит, что скорее я дождусь исполнения своего желания, нежели сна, о чем я от всего сердца прошу Всемогущего Иисуса, когда будет на то Его воля»; а отчиму девицы он пишет месяц спустя: «Я прошу вас вспомнить о моей кузине Екатерине. Я хотел бы, чтобы у нее все было хорошо, Богу это ведомо, и вы полагаете, как я думаю, что если бы я застал ее здесь дома, мое утешение было бы большего масштаба; но я благодарю Бога за все. Моя боль сильнее; я должен терпеть так же, как делал это в прошлые времена, и я буду делать это ради Бога и ради нее». Тем не менее Екатерине исполнилось пятнадцать лет, и она достаточно подросла для замужества, а следующее письмо, написанное неделю спустя госпоже Элизабет, показывает нам Томаса Бетсона, который начинает приводить свои дела в порядок и чрезвычайно тревожится по поводу сбора ее приданого — дела, которое, судя по всему, госпожа Элизабет доверила будущему жениху.

Madam, and it like you, I understand by your writing that it will be the latter end of August or your ladyship can come here to London; and if it should be so I would be sorry, for I have much to do and I can little skill to do anything that longeth to the matter ye wot of [evidently the preparations for Katherine] ... I must beseech your ladyship to send me [your advice] how I shall be demeaned in such things as shall belong unto my cousin Katherine, and how I shall provide for them. She must have girdles, three at the least, and how they shall be made I know not, and many other things she must have, ye know well what they be, in faith I know not; by my troth, I would it were done, liever than more than it shall cost.... And as for the sending hither of my Cousin Katherine, your ladyship may do therein as it shall please you. I would she knew as much as you know, forsooth, and then she should do some good and help me in many things when she come.... Also, madam, as ye write me the courteous dealing of my master with my Cousin Katherine, etc., truly I am very glad thereof and I pray God heartily thank him therefore, for he hath ever been lovingly disposed [unto] her, and so I beseech God ever continue him and also my Cousin Katherine to deserve it unto him by her goodly demeanour and womanly disposition, as she can do right well if her list, and so saith every body that praiseth her.[25]

Нотка гордости в этих последних словах столь же очаровательна, как и нетерпение замученного мужчины, столкнувшегося с необходимостью выбора поясов. Еще более прелестно письмо, которое он написал в тот же день сэру Уильяму Стонору. Он немного бессвязен от радости и благодарности, полон сожалений, что дела удерживают его вдали от Стонора, и добрых пожеланий здоровья для всей семьи. «Я веду себя как жалкий волынщик, — говорит он. — Когда я начинаю, я не могу остановиться, но все же да благословит вас еще раз наш благословенный Господь и да будет он вам помощником и опорой». О Кэтрин он пишет следующее:

I understand by the worshipful report of your mastership the [be]haviours of my cousin Katherine unto you, to my lady your wife and to all other, etc.; and truly it is to me right joyful and comfortable gladness to hear of her and I beseech our blessed Lord ever to preserve her in all virtue and good living to his pleasure, and to reward your mastership with heaven at your ending, for your good disposition to herwards in good exhortations giving. And that I wot well of old, or else truly she could not be of that disposition, virtuous and goodly, her youth remembered and excused.... Sir, remember your mastership well what ye have written of my Cousin Katherine; truly I shall when I speak with her, tell her every word, and if I find the contrary. Our vicar here, so God help me, shall cry out upon her[M] within this ten weeks and less, and by that time I shall be ready in every point, by God's grace, and so I would she were, forsooth ye may believe me of it.[26]

[M] I.e. call the banns.

Это письмо было написано 24 июня 1478 года, и Томас, вероятно, женился на своей маленькой Кэтрин в августе или сентябре, ибо, когда дама Элизабет пишет своему мужу 5 октября, она говорит: «Мой сын Бетсон и его жена кланяются вам»[27]. Бедному ребенку предстояло слишком скоро познать некоторые из скорбей замужней жизни, ибо год спустя Томас Бетсон опасно заболел, и она ухаживала за ним и вела его дела так, будто была степенной матроной, а не шестнадцатилетней невестой. Более того, она, должно быть, уже ждала рождения своего первенца. Отношение Уильяма Стонора к болезни своего партнера не лишена юмора. Он разрывался между тревогой за жизнь друга и еще большей тревогой о том, чтобы Бетсон не умер, не уладив финансовые обязательства между ними. Мы узнаем о болезни и о заботах Кэтрин из письма одного из агентов Стонора своему господину:

Sir, according to the commandment of your mastership, we were at Stepney by nine of the clock; at such time as we came thither we saw the gentleman forthwith, and in good faith he made us good cheer as a sick man might by countenance notwithstanding, for in good faith we saw by his demeanour that he might not prosper in this world, for Mistress Bevice and other gentlewomen and his uncle were of the same opinion. And we desired and prayed him to be of good comfort and so comforted him as heartily as we could in your name and in my lady's, and so we departed from the chamber down into the hall, and he fell into a great slumbering and was busily moved in his spirits. And at eleven of the clock I called his uncle out of his bed into the gentleman's chamber, and I asked his advice and my mistress his wife, of the stock and of the demeanour thereof for the year and the half that is last past. And touching the stock he confessed that it was £1,160, wherein at the sight of your acquittance in discharging of him and all his doers that shall be behind him, the said stock shall be ready. And as for the occupation of it, as he will answer between God and devil, the book that he bought it by ye shall be privy thereto; and the book that he sold by ye shall be also privy to, which two books shall be his judges, which remain in the keeping of my mistress his wife's hands under lock and key and other bills and obligations according, concerning the surety for divers payments to be made to divers merchants, as the said lord saith.... And as for the plate my mistress Jane [probably Jane Riche, the younger sister of Katherine] and I have caused it to be taken up and set in surety, save that that must needs by occupied.

Он просит сэра Уильяма сообщить о двух суммах по 80 фунтов стерлингов каждая, которые Бетсон должен его господину и госпоже, и добавляет:

I trust to Jesu he shall endure till the messenger come again; longer the physicians have not determined. The executors be three persons, my mistress his wife, Humphrey Starkey, Recorder of London, Robert Tate, merchant of Calais; notwithstanding I moved him, between him and me and mistress Jane, that he should break this testament and make my mistress his wife sole executrix. What will be done therein as yet I cannot speak, but I shall do as I can, with God's grace.[28]

В этом сборе кредиторов и описи серебряной посуды у смертного одра человека, который, в конце концов, всегда выказывал величайшую привязанность к Стонорам, был предан их интересам и приходился зятем моей госпоже, есть что-то неожиданное и стервятническое. Попытка сделать молодую шестнадцатилетнюю жену единоличной душеприказчицей, чтобы она оказалась полностью в руках своей семьи и была лишена советов двух опытных и беспристрастных купцов, выглядит несколько зловеще. Интриги продолжались, и три дня спустя агент пишет снова. Приятно отметить, что сварливая старуха госпожа Кроук, мать дамы Элизабет, не забыла о терпении Бетсона во время тех визитов, когда она нападала на него со своим острым языком:

As for the tidings that is here, I trust to God it shall be very good. On Thursday my lady Croke came to Stepney and brought with her Master Brinkley to see Betson, and in faith he was a very sick man; and ere he departed he gave him plasters to his head, to his stomach and to his belly, [so] that he all that night was in a quiet rest. And he came to him again on Friday ... and he was well amended and so said all the people that were about him. Notwithstanding he will not determine him whether he shall live or die as yet, but he may keep him alive till Tuesday noon, he will undertake him. The cause that I write to you now rather was because I had no certainty. Sir, there hath been many special labours and secret i-made, sithen mistress Jane and I were come, to the contrary disposition that we come for. I cannot write the plain[nes]s of them as yet, for my mistress Betson attendeth, all things and counsels laid apart, to abide and trust in your good fatherhood and in my lady, and furthermore if he depart the world, ye shall hear tidings of her in as goodly haste as we may purvey for her. And whether he die or live, it is necessary and behoveful that mistress Jane depart not from her into [i.e. until] such time as the certainty be knowen, for in truth divers folks, which ye shall know hereafter and my lady, both thus hath and would exhort her to a contrarier disposition, had not we been here by time. And mistress Jane is worthy of much thank.[29]

Однако все эти козни оказались преждевременными, ибо Бетсон к радости всех выздоровел. 10 октября «подмастерье» Хенэм пишет: «Мой господин Бетсон идет на поправку, хвала Иисусу, он вне всякой опасности от болезни, он прекрасно принимает пищу, а что до лекарей, то к нему никто не ходит, ибо в них нет нужды»[30]. Но приближалась другая смерть, которая должна была разорвать тесную связь между Томасом Бетсоном и Стонорами: в конце года скончалась добрая, расточительная и любящая дама Элизабет. Удивительным фактом является то, что ее смерть, по-видимому, положила конец деловому партнерству между ее мужем и зятем. Впредь единми упоминаниями о Томасе Бетсоне в бумагах Стоноров являются редкие записи о его долгах перед Стонором: несомненно, он выкупил долю сэра Уильяма в их общем деле. 10 марта 1480 года он признал обязательства перед Стонором на сумму 2835 фунтов 9 шиллингов 0 пенсов, а в 1482 году он все еще был должен 1200 фунтов[31]. Невозможно догадаться, почему отношения, бывшие не только деловой связью, но и сердечной личной дружбой, подошли к столь внезапному концу. Как замечает издатель «Писем Стоноров»: «Искренность и честность характера Бетсона, какие они предстают в его письмах, не позволяют предполагать, что он был в чем-то виноват».

Таковой была более приватная и домашняя сторона жизни Томаса Бетсона; но она мало что говорит нам (за исключением случайных упоминаний о Купцах Стапеля или цене коцтволдской шерсти) о той великой компании, с которой началась эта глава; и поскольку он выступает здесь и как тип, и как индивидуальность, мы должны обратиться теперь к его общественной и деловой жизни и попытаться выяснить из более косвенных свидетельств, как Купец Стапеля вел свои дела. Штапельщик, желавший обеспечить себе хороший заработок, должен был делать две вещи и уделять им обоим максимум внимания: во-первых, он должен был покупать шерсть у английских овцеводов, а во-вторых, продавать ее иностранным покупателям. Кое-какая из лучших шерсти в Англии происходила из Коцтволда, и когда ты — Купец Стапеля, тебе доставляет удовольствие торговаться за нее, будь то продукция великой летней стрижки или шкуры после осеннего забоя овец. И вот Томас Бетсон отправляется верхом в Глостершир в мягкую весеннюю погоду, под ним хороший гнедой конь, а вокруг него веет ароматом боярышника. Другие торговцы шерстью забираются дальше — в длинные долины Йоркшира, чтобы торговаться с цистерцианскими аббатами о шерсти от их огромных стад, но он и семейство Сели клянутся коцтволдскими шкурами (в один из июлей он отгрузил их в Лондон в количестве 2348 штук «на имена рыцаря сэра Уильяма Стонора и Томаса Бетсона на судне «Иисус Лондонский», под божественным началом шкипера Джона Лолингтона»). Май — главный месяц для закупок, а Нортлич — главное место встречи стапельщиков и торговцев шерстью. Неудивительно, что Нортличская церковь так полна латунными мемориальными табличками шерстяников, ведь они часто молились там, и часто деревня гудела от покупателей и продавцов, обменивавшихся заказами и осматривавших образцы. Сели покупали преимущественно у двух нортличских торговцев шерстью, Уильяма Мидвинтера и Джона Басса. Отношения между торговцами и продавцами часто были тесными и приятными: Мидвинтер даже изредка старался обеспечить клиента не только грузом, но и невестой, и молодые девицы на выдачу не возражали против того, чтобы их осмотрели за галлоном вина и обильным угощением в трактире[32]. Правда, Мидвинтер был склонен проявлять беспокойство, когда его счета слишком долго оставались неоплаченными, но ему можно это простить. Томас Бетсон благоволил шерстяным шкурам Роберта Турбота из Ламбертона[33], а также вел дела с неким Джоном Тейтом, с Уайтом из Бродвея (еще одной знаменитой шерстяной деревни)[34] и с Джоном Элмсом, хенлейским купцом, хорошо известным Стонорам. Мидвинтер, Басс и Элмс были торговцами шерстью, или «броджерами» — иными словами, посредниками между фермерами, вырастившими шерсть, и стапельщиками, которые ее покупали, но часто стапельщики торговали напрямую с отдельными фермерами, скупая шерсть как у мелких, так и у крупных хозяев, и из ежегодных визитов, которых ждали в йоркширских долинах и коцтволдских лощинах, рождалась крепкая дружба. Приятную ноту являет собой завещание Ричарда Рассела, гражданина и купца из Йорка, который оставил «для распределения среди фермеров Йорк-Уолда, у которых я покупал шерсть — 20 фунтов, и точно так же среди фермеров Линдешея — 10 фунтов» (1435 г.)[35].

«Письма Сели» содержат массу сведений о закупках шерсти в Нортличе. В мае того же года, когда, судя по всему, завершилось партнерство Бетсона со Стонором, старый Ричард Сели находился там по делам и докладывал о них своему сыну, «Джорджу Сели в Кале».

I greet you well and I have received a letter from you writ at Calais the 13th day of May (1480), the which letter I have well understood of your being at the marts and of the sale of my middle wool, desired by John Destermer and John Underbay. Wherefore by the grace of God I am abusied for to ship this foresaid 29 sarplers, the which I bought of William Midwinter of Northleach, 26 sarplers, the which is fair wool, as the wool packer Will Breten saith to me, and also the 3 sarplers of the rector's is fair wool, much finer wool nor was the year before, the which I shipped afore Easter last past. The shipping is begun at London, but I have none shipped as yet, but I will after these holy days, for the which I will ye order for the freight and other costs. This same day your brother Richard Cely is rid to Northleach for to see and cast a sort of fell for me and another sort of fell for you.[36]

В другом письме он пишет: «В своем письме вы советуете мне купить шерсть в Коцтволде, для чего я получу от сбора Джона Сели 30 саков и от Уилла Мидвинтера из Нортлича — 40 саков. И я советую не покупать больше; шерсть в Коцтволде стоит дорого, 13 шиллингов 4 пенса за тод, и за шерстью в Коцтволде гоняются так много, как ни в один год за последние семь лет»[37]. Какую картину это вызывает в воображении — купцов, рысцой скачущих по дорогам и выглядящих так, как их часто видел Чосер:

A Marchant was ther with a forked berd,

In motteleye and hye on horse he sat,

Upon his heed a Flaundryssh bever hat,

His boots clasped faire and fetisly;

His resons he spak ful solempnely,

Sounynge alway thencrees of his wynnyng.

В Нортличе Бетсон наверняка часто сталкивался со своими собратьями по Стапелю — среди прочих, с чопорным старым купцом Ричардом Сели и его сыном Джорджем, который разъезжает с ястребом по имени «Мег» на руке, держа коня по кличке «Баярд» и другого по кличке «Пай»; а возможно, и с Джоном Бартоном из Холма близ Ньюарка, гордым стапельщиком, который велел выбить в качестве девиза на витражах своего дома следующее изречение:

I thank God and ever shall

It is the sheepe hath payed for all;[38]

хотя, по правде говоря, маловероятно, чтобы он отправлялся за шерстью так далеко на юг, в Коцтволд. Иногда Бетсон встречает на дороге и своих соперников — плотных, уверенных в себе фламандцев и худых, лощеных ломбардцев с черными глазами и жестикулирующими руками, которым в Коцтволде вообще делать нечего, а следовало бы покупать шерсть на торжище в Кале. Но они приезжают, и все добрые англичане сердятся на их уловки и, пожалуй, еще больше сердятся на их успешную торговлю. «Я еще не упаковал свою шерсть в Лондоне, — пишет старый Ричард Сели 29 октября 1480 года; — и не купил в этом году ни клочка шерсти, ибо коцтволдская шерсть скуплена ломбардцами, отчего у меня меньше спешки упаковывать шерсть в Лондоне»[39]; а его сын пишет ему 16 ноября из Кале: «В Кале мало коцтволдской шерсти, и я понимаю, что ломбардцы скупили ее в Англии»[40]. Правда, Сели, да и другие английские купцы, не прочь время от времени заключать тайные сделки с иностранными покупателями в Англии. Два года спустя их агент Уильям Сели пишет с предупреждением, что два фламандских купца пытаются вести закупки в Англии вопреки ордонансу, и что начальство в Кале пронюхало об этом, а потому его господа должны соблюдать осторожность и заставить Уиллькина и Питера Бейла платить в Кале, «но что до ваших дел, о них никто не знает, если только они не станут рыться в книгах Питера Бейла»[41]. Честный Бетсон, вне всякого сомнения, чуждался подобных уловок и особенно возмущался ловкими ростовщиками-ломбардцами, столь изощренными в финансовых махинациях с целью обмануть английского купца — ведь разве не они скупали шерсть в Англии в кредит, разъезжая по своему усмотрению по всему Коцтволду?

In Cotteswolde also they ryde aboute

And al Englonde, and bien wythouten doute,

What them liste, wythe fredome and fraunchise

More then we Englisshe may getyn in any wyse.

И разве не везли они затем шерсть во Фландрию и не продавали ее за наличные с убытком в пять процентов, ссужая после эти деньги под тяжелые проценты, главным образом самим же английским купцам, так что к моменту наступления срока платежа в Англии они уже получали огромную прибыль?

And thus they wold, if we will beleve

Wypen our nose with our owne sleve,

Thow this proverbe be homly and undew,

Yet be liklynesse it is forsoth fulle trew.[42]

Следующим серьезным делом, за которое должен был взяться Томас Бетсон, были упаковка и отправка его шерсти в Кале. Здесь он оказывался запутан в сети правил компании и короны, всегда бдительно выискивавших мошенничество при упаковке или описании основного продукта. Шерсть надлежало упаковывать в том самом графстве, откуда она происходила, и существовали строгие правила, запрещавшие подмешивать к ней волос, землю или мусор. Сборщики, назначенные компанией для различных шерстедобывающих районов и принимавшие присягу перед Казначейством, объезжали округу и опечатывали каждый тюк так, чтобы его нельзя было вскрыть, не сорвав печать. Затем огромные тюки перевозились на спинах вьючных лошадей «по древним тропам через Уилтширские и Гэмпширские холмы, использовавшимся еще до римского завоевания, а оттуда через Суррей и Кент к портам Медуэя по Дороге паломников». В различных портах сборщики таможенных пошлин были готовы заносить в свои свитки имена купцов, отправляющих шерсть, а также количество и описание отправляемой каждым из них шерсти[43]. Часть шерсти поступала в сам Лондон, где многие стапельщики имели конторы в Марк-Лейн (что является искажением от Март-Лейн), и взвешивалась для начисления пошлин и субсидий в Лиденхолле[44]. В этом деле Томасу Бетсону помогали три помощника Стонора, или «подмастерья», как они себя называют, — Томас Хенэм, Годдард Оксбридж и Томас Хоулейк, к последнему из которых он питал нежную привязанность, поскольку тот молодой человек был мягок с маленькой Кэтрин Рич. Эти люди находились то на лондонском складе Стоноров, то в их доме в Кале, и они избавляли Бетсона от множества хлопот, обладая достаточным опытом, чтобы надзирать как за упаковкой шерсти в Лондоне, так и за ее продажей в Кале.

В Кале шерсть, упакованную таким образом, взвешенную, отмеченную знаком и оцененную таможенником, доставляли на кораблях самого Кале либо небольших портов восточного или юго-восточного побережья Англии, многие из которых сегодня представляют собой лишь деревни. Ибо судна выходили в море не только из Халла и Колчестера, но и из Брайтлинси, Ротерхита, Валберсвика в Саффолке, Рэнема в Эссексе, Брэдвелла, Мейдстона, Милтона, Ньюхита и Милхолла. В августе 1478 года Сели платили шкиперам двадцати одного различного корабля за фрахт их шерстяных мешков-сарплеров после летней стрижки[45]. Всю летнюю пору шла судоходная отправка, и вплоть до самого Рождества; однако в зимние месяцы купцы переправляли главным образом овечьи шкуры после великого забоя овец и скота, происходившего на Мартынов день, когда хозяйки засаливали мясо на зиму, а фермеры осуществляли поставку шкур и кож, о которых стапельщики договорились давным-давно. Зачастую письма купцов и таможенные счета доносят до нас имена этих отважных суденышек и их грузов. Так, в октябре 1481 года Сели отправляли партию шкур:

Right worshipful sir, after due recommendation I lowly recommend unto you, letting you understand that my master hath shipped his fells at the port of London now at this shipping in October ..., which fells ye must receive and pay the freight first by the grace of God, in the 'Mary' of London, William Sordyvale master, 7 packs, sum 2800, lying be aft the mast, one pack lieth up rest and some of that pack is summer fells marked with an O, and then lieth 3 packs fells of William Daltons and under them lieth the other 6 packs of my masters. Item in the 'Christopher' of Rainham, Harry Wylkyns master, 7 packs and a half Cots[wold] fell, sum 3000 pelt, lying be aft the mast, and under them lieth a 200 fells of Welther Fyldes, William Lyndys man of Northampton, and the partition is made with small cords. Item, in the 'Thomas' of Maidstone, Harry Lawson master, 6 pokes, sum 2400 pelt, whereof lieth 5 packs next before the mast under hatches, no man above them, and one pack lieth in the stern sheet; of the six packs fells be some summer fells marked with an O likewise. Item, in the 'Mary Grace' of London, John Lokyngton master 6 packs, sum 2400 pelt, lying be aft under the fells of Thomas Graunger, the partition between them is made with red; sum of the fells my master hath shipped at this time 26 packs and a half whereof be winter fells of the country 561 fells and they be marked with an C, and of summer fells there should be 600 and more, but part of them be left behind, for we have two packs we could have no appointment for them, and all the summer fells be marked with an O. Item, sir, ye shall receive of the 'Mary' of Rainham, John Danyell master, your male [trunk] with your gear and a Essex cheese marked with my master's mark.

И так далее, с деталями о количестве шкур, отправленных точно так же на судах «Майкл» из Халла и «Томас» из Ньюхита, где они лежали «у мачты на корме под шкурами Томаса Бетсона» — всего более 11 000 шкур[46].

Как бодрит подобный перечень кораблей! Грузы — это самая романтическая тема, будь то обезьяны, слоновая кость и павлины или «дешевые оловянные подносы»; и со времен плавания Ясона в Колхиду руна неизменно оставались одними из самых романтических грузов. Как отдает от них солью, от этих старых шкиперов: Генри Уилкинс, шкипер «Кристофера» из Рэнема; Джон Лолингтон, шкипер судна «Иисус Лондонский»; Роберт Юэн, шкипер «Томаса» из Ньюхита, и все остальные, машущие руками своим женам и возлюбленным при выходе из сверкающих бухточек, с добрыми мешками шерсти позади или в трюмах — моряки, все до единого по сердцу Чосера:

But of his craft, to rekene wel his tydes

His stremes and his daungers hym besides,

His herberwe and his moone, his lodemenage,

Ther was noon swich from Hulle to Cartage.

Hardy he was, and wys to undertake:

With many a tempest hadde his berd been shake;

He knew wel alle the havenes, as they were,

From Gootland to the Cape of Fynystere,

And every cryke in Britaigne and in Spayne.

His barge y-cleped was the Maudelayne.

Их корабли, несомненно, походили на судно «Маргарет Сели», которое два брата Сели купили и назвали в честь своей матери за не чрезмерную сумму в 28 фунтов стерлингов, не считая такелажа и оснастки. На ней были шкипер, боцман, кок и шестнадцать веселых матросов; она зорко высматривала пиратов и была вооружена пушками, луками, алебардами, пятью дюжинами дротиков и двенадцатью фунтами пороха! Она снабжалась провизией из соленой рыбы, хлеба, пшеницы и пива и ходила по торговым делам Сели в Зеландию, Фландрию и Бордо[47]. Водоизмещение ее должно было составлять около двухсот тонн, но некоторые другие суденышки были много меньше, ибо, как сообщает нам ученый издатель «Писем Сели», «суда маленьких портов Медуэя едва ли могли превышать тридцать тонн, чтобы безопасно подниматься по реке; «Томас» из Мейдстона мог быть лишь баржей, раз ему приходилось проходить под Эйлсфордским мостом»[48]. Но они ходили по каналу и довольно ловко увертывались от пиратов, хотя Томас Бетson в Кале частенько нервничал по поводу благополучного прибытия флота шерстевозов. Подобно купцу Чосера,

He wolde the see were kept for any thing

Betwixe Middelburgh and Orewelle.

Бок о бок с Джорджем или Ричардом Сели он, должно быть, не раз напряженно вглядывался с набережной в морскую даль, когда соленый ветер трепал перо на его берете, и возносил благодарения Богу, когда корабли показывались на горизонте. «И, сударь, — пишет он однажды Стонору из Лондона, — хвала доброму Господу, я достоверно понял, что наша отправленная шерсть прибыла... в Кале. Я приберег бы эту весть до собственного приезда, поскольку она хороша, но не осмелился проявить такую дерзость, ибо ваша милость в преддверии этого праздника можете радоваться и веселиться этой вести, ибо поистине я рад и от всего сердца благодарю за то Бога»[49]. «Подмастерье» Томас Хенэм пишет три недели спустя в том же духе: «Я отбыл из Сэндвича 11-го дня апреля и прибыл в Кале в Страстной четверг вместе с шерстяными кораблями, и так, хвала Иисусу, я принял вашу шерсть в целости. Более того, сударь, если будет угодно вашей милости уразуметь сие, я принял вашу шерсть столь же прекрасной и целой, как у любого человека во флоте. И кроме того, сударь, если будет угодно вашей милости уразуметь, что ваша шерсть была полностью размещена по амбарам к пасхальной ночи. К тому же, сударь, если будет угодно вашей милости уразуметь, что шкиперы довольны и получили плату за свой фрахт»[50]. Сели пишут в том же тоне: «Сего дня, 16 августа, шерстяной флот благополучно прибыл в Кале как из Лондона, так и из Ипсуича, слава Богу, и в сей же день часть была выгружена, и она выглядит превосходно, слава Богу»[51]. Их письма также рассказывают нам, какого именно бедствия они боялись. «Я молю Иисуса послать вас сюда в целости и скорей», — пишет Ричард своему «весьма любимому брату Джорджу» 6 июня 1482 года. «Роберт Эрик подвергся преследованию со стороны шотландцев между Кале и Дувром. Они спаслись чудом»[52]. Зафиксировано немало подобных погонь, и мы слышим также о шерсти, сожженной в трюмах или выброшенной за борт во время шторма[53].

[N] I.e. Shrove Thursday.

Томас Бетсон и семейство Сели очень часто пересекали пролив на этих судах, которые перевозили пассажиров и письма, и чувствовали себя в Кале почти так же по-домашнему, как в Лондоне. Находясь в Кале, английским купцам не разрешалось жить где попало по всему городу. У компаньонства Стапеля имелся список регулярных лицензированных «хозяев», в чьих домах им дозволялось останавливаться. Обычно с каждым хозяином проживало несколько купцов: самые могущественные, почтенные и уважаемые старшие обедали за высоким столом, а мелкота — за боковыми столами в трапезной. Порой они ссорились из-за условий, как это случается, когда Уильям Сели пишет домой Ричарду и Джорджу в Лондон:

Item. Sir, please it you to understand that here is a variance betwixt our host Thomas Graunger and the fellowship, of our lodging, for Thomas Graunger promised us at his coming in to our lodging that we should pay no more for our board but 3s. 4d. a week at the high table, and 2s. 6d. at the side table, and now he saith he will have no less than 4s. a week at the high table and 40d. at the side table, wherefore the fellowship here will depart into other lodgings, some to one place and some to another, William Dalton will be at Robert Torneys and Ralph Temyngton and master Brown's man of Stamford shall be at Thomas Clarke's and so all the fellowship departs save I, wherefore I let your masterships have knowledge, that ye may do as it shall like you best.[54]

Но Томас Бетсон никогда не ссорился со своими хозяевами, чья единственная претензия к нему могла заключаться разве что в том, что он слишком долго засиживался за своими любовными письмами и поздно спускался к обеду.

Его ждало в Кале дел невпроворот. Прежде всего, по выгрузке шерсти ее обязаны были проинспектировать королевские чиновники, чтобы убедиться в правильности маркировки, а их искусные упаковщики осматривали, перепаковывали и заново опечатывали тюки. Это был тревожный момент для купцов, знавших о наличии некачественного сырья среди их раздутых сарплеров. Честный Бетсон, можем мы не сомневаться, никогда не плутовал, но Сели знали о профессиональных уловках больше, чем понаслышке, и однажды, когда лейтенант Кале вытащил сарплер № 24, который их агент Уильям Сели знал как плохую шерсть, для проведения проверки, он тайком подменил его на сарплер № 8, представлявший собой «прекрасную шерсть», и перевесил ярлыки, так что вскоре смог написать домой: «Ваша шерсть оценена по тому сарплеру, который я подбросил последним»[55]. Неудивительно, что Гауэр говорил, будто Плутовство — регент Стапеля,

Siq'en le laines maintenir

Je voi plusours descontenir

Du loyalté la viele usance.[56]

Затем предстояло выплатить пошлину и субсидию мэру и товариществу Стапеля, собиравшим их для короля. После этого наступало главное дело каждого купца — продажа шерсти. Томас Бетсон, разумеется, предпочитал сбыть ее как можно быстрее, по мере прибытия судов, но порой рынок затихал, и шерсть задерживалась у него на руках на несколько месяцев. Такая шерсть от летней стрижки овец, отправленная в следующем феврале или ранее и оставшаяся непроданной к 6 апреля, классифицировалась как старая шерсть, и товарищество Стапеля постановило, что иностранные покупатели обязаны брать один сарплер старой шерсти на каждые три сарплера новой; и хотя фламандцы ворчали и желали брать один старый на пять новых, им приходилось мириться с этим предписанием[57]. Значительная часть дел Бетсона вершилась на самом торжище в Кале, где он встречался с исполненными достоинства фламандскими купцами — отпрысками старинных семейств с собственными имениями, с более плебейскими торговцами из Дельфта и Лейдена, а также с торговцами шерстью из солнечной Флоренции, Генуи и Венеции. Среди лучших клиентов как Стоноров, так и Сели (ибо они упоминаются в письмах обоих) были Питер и Даниэль ван де Раде из Брюгге. Томас Хоулейк однажды сообщает о продаже им четырех сарплеров тонкой коцтволдской шерсти по 19 марк за сак, с уступкой в 4,5 гвоздя на сак из 52, и добавляет: «Сударь, если будет вам угодно, упомянутые купцы, купившие вашу шерсть, — столь же надежные люди, какие только выходили из Фландрии, и за то я оказал им большее расположение и дал им большую отсрочку в платеже»[58].

Впрочем, стапельщики вели дела не только в Кале, но также ездили на великие ярмарки в Антверпен, Брюгге и окрестные земли. «Томас Бетсон, — пишет Хенэм своему господину, — прибыл в Кале в последний день апреля и отбыл в добром здравии на ярмарку в Брюгге первого мая»[59].

But so bifel this marchant on a day

Shoop hym to make redy his array

Toward the toun of Brugges for to fare,

To byen there a porcioun of ware--[60]

разве что для того, чтобы «продать» часть товара, и отправлялся Бетсон. Сам он пишет сэру Уильяму: «Извольте знать, что в канун Троицы я прибыл в Кале и, хвала доброму Господу, переправился весьма удачно, и, сударь, с божьей помощью я намерен в будущую пятницу отправиться на ярмарку. Умоляю доброго Господа быть моим споспешником и помогать мне во всех трудах. И, сударь, уповаю на милость Божью, коль скоро здесь положение дел оживленное, сделать нечто такое, что послужит на пользу и вам, и мне. Пока сюда прибывает лишь немного купцов; в дальнейшем с божьей благодатью прибудет больше. Я не стану терять времени, когда настанет пора, уверяю вас... И, сударь, по возвращении с ярмарки я извещу вас обо всех делах по милости нашего Господа»[61]. На ярмарках Бетсон встречался с огромной толпой купцов со всей Европы, хотя нередко политические неурядицы делали дороги опасными, и торговцы рисковали быть ограбленными. Английские торговцы пользовались всеобщей репутацией лучших продавцов и клиентов на ярмарках Фландрии и Брабанта, хотя фламандцы порой жаловались на них, говоря, будто стапельщики издают правила, запрещающие их купцам производить покупки ранее последнего дня, когда фламандские продавцы, стремящиеся скорее упаковать товар и уехать, отдавали свои товары по заниженным ценам[62]. Автор трактата «Либелл об английской политике» с гордостью хвалится той выгодой, которую приносят англичане этим рынкам:

But they of Holonde at Calyse byene oure felles,

And oure wolles, that Englyshe men hem selles...

And wee to martis of Braban charged bene

Wyth Englysshe clothe, fulle gode and feyre to seyne,

Wee bene ageyne charged wyth mercerye

Haburdasshere ware and wyth grocerye,

To whyche martis, that Englisshe men call feyres

Iche nacion ofte makethe here repayeres,

Englysshe and Frensh, Lumbards, Januayes [Genoese],

Cathalones, theder take here wayes,

Scottes, Spaynardes, Iresshmen there abydes,

Wythe grete plente bringing of salt hydes,

And I here saye that we in Braban lye,

Flaunders and Seland, we bye more marchaundy

In common use, then done all other nacions;

This have I herde of marchaundes relacions,

And yff the Englysshe be not in the martis,

They bene febelle and as nought bene here partes;

For they bye more and fro purse put owte

More marchaundy than alle other rowte.[63]

Ярмарки проводились в разное время и в разных местах, но в течение года существовало четыре главных ярмарочных сезона, соответствующих четырем временам года[64]. Существовала Холодная ярмарка зимой, на которую Томас Бетсон ехал закутавшись в меха, под звон копыт своего коня по морозным дорогам; существовала Пасхальная ярмарка весной, когда он весело свистел и втыкал фиалку в свой берет; существовала Синксонская ярмарка (святого Иоанна) летом, около дня святого Иоанна Крестителя, когда он изнемогал от жары, утирал пот со лба и покупал рулон темно-желтого сатина или лукского шелка для Кэтрин у генуэзца в палатке в Антверпене; и существовала ярмарка Бальмс, или Баммис, осенью, около дня святого Ремигия, которого фламандцы называют святым Бамисом (28 октября), когда он приобретал для нее мех белки-серки или норки либо манто из тонкой черной шкуры овечьих ляжек у ганзейцев на их торжище в Брюгге. Именно на этих ярмарках Купцы Стапеля, разъезжая с места на место в поисках покупателей на свою шерсть, выполняли сотни мелких поручений для своих друзей; ведь люди дома были склонны думать, что стапельщики существуют лишь для того, чтобы выполнять их поручения за границей и присылать им подарки. Одному требовалась пара лувенских перчаток, другому — сахарная голова, третьему — бочонок гасконского вина («Там вы можете купить его дешевле, моя дорожка»), четвертому — ярд-другой голландского полотна; имбирь же и шафран всегда были желанны, и их можно было купить у венецианцев, которых Сели орфографически передают как «Whenysyans». Затем, разумеется, совершались покупки по части бизнеса, такие как калейский упаковочный шпагат и холст из Арраса, Бретани или Нормандии для упаковки шерстяных тюков[65]. Что же до Сели, то Томас Бетсон имел обыкновение говаривать, будто их разговоры сводятся исключительно к спорту да покупке ястребов — за исключением одного мрачного случая, когда Джордж Сели проскакал десять миль молча, после чего доверительно сообщил ему, что в Англии у его серой суки родилось четырнадцать щенков, а затем она издохла вместе со всем потомством[66].

Между конторой в Кале и ярмарками и торжищами страны Томас Бетсон сбывал свою шерсть и шкуры. Но на этом его труды не заканчивались, ибо теперь ему предстояло пуститься в сложное предприятие по сбору денег с покупателей — фламандских купцов — и расплате ими со своими кредиторами в Англии, коцтволдскими торговцами шерстью. Стапельщики имели обычай расплачиваться за шерсть по векселям, срок погашения которых обычно составлял шесть месяцев, и Томасу Бетсону приходилось нелегко в стремлении вовремя покрыть их, если иностранные покупатели задерживали выплаты. Кроме того, его трудности невероятно усложнялись валютным обменом. Мы думаем, что кое-что смыслим в трудностях различных и колеблющихся обменных курсов наших дней, но мы едва ли можем вообразить те сложные расчеты и постоянные споры, которые терзали мозг купца Стапеля в пятнадцатом веке. Мало того, что курсы между Англией и Континентом постоянно менялись, но, как указывает издатель «Писем Сели», «множество владык всевозможных мастей, претендовавших на привилегию выпускать собственную монету, и зачастую сомнительный характер того золота и серебра, что они пускали в ход, затрудняли задачу согласования стоимости для Сели, которые явно были вынуждены брать то, что удавалось получить»[67]. Только представьте себе затруднения бедного Томаса Бетсона, когда в его контору по очереди забредали: шотландский золотой «эндрю», арнольдус-гульден из Гелдерна (весьма испорченный), грош Карла Смелого с изображением Карла, новые и старые французские кроны, «давид» и «фалю» Утрехтского епископства, гетинский грош графов Вестфалии, «леви», или французский золотой луидор, лимбургский грош, миланский грош, нимегенский грош, филиппус (филипп д’ор) Брабанта, утрехтские плаки, постлаты различных епископов, английский риал (стоимостью в десять шиллингов), шотландский райдер или бургундский райдер (так называемые потому, что на них чеканилась фигура всадника), рейнский флорин Кельнского епископства и сетилеры[68]. Он должен был знать стоимость каждого из них в английской денежной единице, как она временно устанавливалась Товариществом, а большинство из них были испорчены сверх всякой меры. Поистине, английская монета пользовалась в этом отношении завидной доброй славой, пока Генрих VIII не начал портить чеканку в собственных гнусных целях. Письма Сели полны тревожных упоминаний об обмене, и мы должны искренне пожалеть Томаса Бетсона. Но он, несомненно, походил на бородатого купца из пролога Чосера: «В обмене золота [французских крон] он знал толк».

VII. КАЛЕ ВО ВРЕМЕНА ТОМАСА БЕТСОНА.

Для осуществления платежей между Англией и Нидерландами стапельщики пользовались превосходными банковскими услугами и кредитными инструментами (переводными векселями и т.д.), которые предоставлялись в их распоряжение итальянскими и испанскими купцами, а также английскими мерсерами, причем все они совмещали торговлю с финансовыми операциями. Так, мы находим Уильяма Сели, пишущего своим господам:

VIII. ДОМ ТОМАСА ПЕЙКОКА В КОГГЕШОЛЛЕ.

Please your masterships to understand that I have received of John Delowppys upon payment of the bill, the which is sent me by Adlington but £300 fleming, whereof I have paid to Gynott Strabant £84 6s. 6d. fleming. Item, I have made you over by exchange with Benynge Decasonn, Lombard, 180 nobles sterling, payable at usance. I delivered it at 11s. 2-1/2d. fleming the noble, it amounteth £100 17s. 6d. fleming. Item, I have made you over by exchange in like wise with Jacob van de Base 89 nobles and 6s. sterling, payable at London at usuance in like wise; I delivered it at 11s. 2d. fleming for every noble sterling; it amounteth fl.--£50 fleming and the rest of your £300 remains still by me, for I can make you over no more at this season, for here is no more that will take any money as yet. And money goeth now upon the bourse at 11s. 3-1/2d. the noble and none other money but Nimueguen groats, crowns, Andrew guilders and Rhenish guilders, and the exchange goeth ever the longer worse and worse. Item, sir, I send you enclosed in this said letter, the two first letters of the payment of the exchange above written. Benynge Decasonn's letter is directed to Gabriel Defuye and Peter Sanly, Genoese, and Jacob van de Base's is directed to Anthony Carsy and Marcy Strossy, Spaniards; in Lombard Street ye shall hear of them.[69]

Неделю спустя он пишет:

I understand your masterships hath taken up by exchange of John Raynold, mercer, £60 sterling, payable the 25th day of the month and of Deago Decastron [Diego da Castro, a Spaniard] other £60 sterling, payable the 26th day of the same month, the which shall be both content at the day; and as for master Lewis More, Lombard, [he] is paid and I have the bill; his attorney is a wrangling fellow--he would none other money but Nimueguen groats.[70]