«Средневековые люди»

И монахини изобиловали жалобами. Современная школьница побледнела бы от ужаса при виде их способности к наушничеству. Если одна монахиня дала пощечину другой, если вторая прогуляла церковную службу, если третья слишком увлекалась приемом гостей, если четвертая отлучилась без позволения, если пятая сбежала со странствующим флейтистом, епископ непременно узнавал об этом; разве что весь конвент находился в полном беспорядке и сестры заключили сделку закрывать глаза на прегрешения друг друга и не выдавать их епископу, что случалось изредка. И уж если приоресса пользовалась хоть малейшей непопулярностью, он гарантированно узнавал о ней все. «Она роскошно трапезничает в келье и никогда нас не зовет», — заявляет одна монахиня; «У нее есть любимчики, — говорит другая, — и когда она наказывает виновных, то сквозь пальцы смотрит на тех, кто ей люб, и наказывает без промедления тех, кто не мил»; «Она страшная скандалистка», — вторит третья; «Она одевается больше как мирская персона, нежели как монахиня, и носит кольца да ожерелья», — сообщает четвертая; «Она слишком часто ездит верхом навещать друзей», — сетует пятая; «Она никудышная хозяйка, из-за нее обитель погрязла в долгах, церковь валится нам на головы, провизии не хватает, одежды нам не выдают уже два года, она распродала рощи и фермы без вашего позволения и заложила наш лучший набор ложек; и немудрено, раз она ни в каких делах не советуется с нами, как положено». Они продолжали в том же духе на протяжении страниц, и епископу, должно быть, не раз хотелось заткнуть уши и закричать им, чтобы они остановились; тем более что приоресса, со своей стороны, вероятно, потратила добрых полчаса на рассказы о том, насколько непослушны, сварливы и отвратительно себя ведут сами монахини.

Все эти рассказы епископский клирик тщательно записывал в толстую книгу, а по окончании допроса епископ вновь созывал всех сестер. И если они отвечали: «Все хорошо», как порой случалось, или упоминали лишь сущие пустяки, он хвалил их и удалялся; если же они показывали, что дела действительно плохи, он расследовал конкретные обвинения, отчитывал виновных и предписывал исправиться; вернувшись же в свой дворец или в поместье, где останавливался, он составлял свод предписаний на основе жалоб, где точно указывал, каким образом надлежит улучшить положение дел; один экземпляр этих предписаний вносился в его регистр, а второй доставлялся с нарочным монахиням, которым полагалось время от времени зачитывать его вслух и повиноваться всему написанному. Во многих епископских регистрах сохранились эти переписанные писцами списки предписаний, а в некоторых — особенно в великолепном линкольнском регистре XV века, принадлежавшем доброму епископу Алнику, — содержатся и показания монахинь, записанные прямо с их болтливых уст, и это самые человечные и забавные из всех средневековых документов. Нетрудно заметить, сколь важными историческими документами являются материалы визитаций, особенно в такой епархии, как Линкольн, располагающей практически непрерывным рядов регистров, охватывающих три столетия до роспуска монастырей, благодаря чему можно проследить всю историю некоторых женских обителей по череде последовательных визитаций.

Давайте посмотрим, какой свет прольют регистры на мадам Эглентайн до того, как Чосер заметил ее оседлавшей коня у таверны «Табард». Несомненно, она впервые попала в женский монастырь совсем девочкой, поскольку в Средние века девушки считались взрослыми по достижении пятнадцати лет; они могли выйти замуж без долгих раздумий в двенадцать и навсегда стать монахинями в четырнадцать. Вероятно, у отца Эглентайн было еще три дочери, каждую из которых предстояло выдать замуж с приданым, и сын — щеголеватый молодой повеса, тративший уйму денег на модные костюмы.

Embroidered ... as it were a mede

All ful of fresshe flowers white and rede.

Поэтому он решил немедленно пристроить младшую; он собрал приданое (проникнуть в монастырь без него удавалось крайне редко, хотя церковное право строго запрещало любые выплаты, кроме добровольных пожертвований) и, взяв Эглентайн за руку летним днем, водворил ее в женскую обитель в нескольких милях от дома, основанную его предками. Мы даже можем знать, во сколько это ему обошлось; обитель была довольно аристократической и избирательной, так что ему пришлось уплатить вступительный взнос, эквивалентный 200 фунтам стерлингов на современные деньги; кроме того, ему нужно было обеспечить Эглентайн новым облачением, кроватью и прочей утварью; ему следовало закатить пир в день ее пострижения в монахини и пригласить всех сестер вместе со всеми своими друзьями; нужно было дать чаевые монаху, произносившему проповедь; в общем, это было грандиозное предприятие.[2] Однако пир состоялся не сразу, ведь Эглентайн должна была провести в послушницах несколько лет, пока не достигнет возраста, позволяющего принести обеты. И вот она оставалась в монастыре, где ее обучали пению, чтению и общению на французском языке школы Стратфорд-ат-Боу наряду с другими послушницами. Быть может, она была младшей среди них, поскольку девочки зачастую поступали в обитель лишь тогда, когда вырастали достаточно, чтобы самостоятельно решить, хотят ли они стать монахинями; но там определенно находились и другие совсем крошечные послушницы, учившие свои уроки; время от времени появлялась и какая-нибудь малышка, чья печальная судьба зафиксирована в скучном юридическом сборнике, — запертая в женском монастыре злым отчимом, пожелавшим завладеть ее наследством (монахиня не могла наследовать земли, поскольку считалась умершей для мира), и запуганная монахинями, уверявшими, будто дьявол унесет ее по воздуху, стоить ей ступить за порог.[3] Как бы то ни было, у Эглентайн был солнечный нрав, ей нравилась жизнь в монастыре, она обладала природной склонностью к изящным манерам за столом, которым там обучалась, равно как и к французской речи, и хотя она вовсе не была ханжой и любила нарядные одежды да комнатныйх собачек, которых привыкла видеть дома в покоях матери, она без малейших колебаний приняла вуаль в пятнадцать лет; более того, ей даже нравилось всеобщее внимание и то, что ее называют мадам или дамой — так в знак вежливости всегда титуловали монахиню.

Годы шли, и жизнь Эглентайн мирно текла за монастырскими стенами. Главной целью существования женских обителей, которую большинство из них выполняло вполне достойно, было славословие Богу. Эглентайн проводила уйму времени в пении и молитвах в монастырском храме, и, как нам известно,

Ful wel she song the service divyne,

Entuned in hir nose ful semely.

Монахини должны были ежедневно совершать семь богослужебных служб. Около двух часов ночи совершалось ночное богослужение; все поднимались с постелей по звону колокола и спускались в холоде и темноте на хоры церкви, где читали утреню, за которой сразу же следовала хвалитевная служба. Затем они возвращались в спальни как раз в тот момент, когда на небе забрезжил рассвет, и спали еще три часа, после чего окончательно вставали в шесть утра и читали первый час. После этого следовали третий, шестой, девятый часы, вечерня и повечерие, распределенные с промежутками в течение дня. Последняя служба, повечерие, читалась в 7 часов вечера зимой и в 8 часов летом, после чего сестры должны были отправляться прямиком в дормиторий; в связи с этим в одном монашеском уставе предписывалось: «Никому не дозволено нарочно толкать друг друга или плевать на лестнице при подъеме и спуске, если только тут же не растоптать плевок»![4] Всего им отводилось на сон около восьми часов, разбитых посредине ночной службой. У них было три приема пищи: легкая трапеза из хлеба и пива после утреннего первого часа, плотный обед под аккомпанемент чтения вслух посреди дня и короткий ужин сразу после вечерни в 5 или 6 часов вечера.

С 12 до 17 часов зимой и с 1 до 18 часов летом Эглентайн со своими сестрами должны были посвящать себя ручному труду или умственным занятиям, перемежаемым умеренным и благочестивым отдыхом. Она пряла, вышивала облачения с увенчанной короной монограммой М Пресвятой Девы синими и золотыми нитями или мастерила небольшие шелковые кошельцы для подруг и тонко сшитые ленты, которыми те обвязывали руки после кровопускания. Она также читала Псалтырь или жития святых, имевшиеся в библиотеке обители и написанные на французском или английском языках; латынь ее была слаба, хотя она и могла переводить Amor vincit omnia. Быть может, их монастырь принимал на обучение нескольких маленьких девочек, чтобы те учились грамоте и хорошим манерам вместе с монахинями, и по мере взросления она помогала обучать их чтению и пению; ибо, хотя сестры и были счастливы, они не давали питомицам глубокого образования. Летом Эглентайн иногда разрешали поработать в саду обители или даже отправиться на заготовку сена вместе с остальными монахинями; она возвращалась с круглыми от удивления глазами, чтобы поведать духовнику, будто видела келаршу, возвращавшуюся верхом позади капеллана на его кляче,[5] и думала о том, как, должно быть, весело покачиваться позади толстяка отца Джона.

За исключением периодов отдыха, в монастыре полагалось соблюдать строжайшее молчание в течение большей части дня, и если Эглентайн требовалось пообщаться с сестрами, ее призывали делать это с помощью знаков. Авторы же списков жестов, применявшихся в средневековых монастырских обителях, сочетали сверхъестественную изобретательность с крайне скудным чувством юмора, и тот немой бедлам, что творился за обеденным столом Эглентайн, порой куда сильнее располагал к смеху, нежели речь. Сестра, желавшая рыбы, должна была «помахать растопыренными руками на манер рыбьего хвоста»; желавшая молока — «потянуть левый мизинец на манер доения»; горчицу — «зажать нос верхней частью правого кулака и потереть его»; соль — «щелкнуть правым большим и указательным пальцами поверх левого большого»; желавшая вина — «поводить указательным пальцем вверх и вниз по кончику большого пальца перед глазом»; а согрешившая ризничая, вспомнив, что не приготовила ладан для мессы, должна была «сунуть два пальца в ноздри». В одном таком перечне, составленном для монахинь, содержится не менее 106 знаков, и в целом неудивительно, что устав тех же монахинь предписывает: «Никогда не дозволено использовать их без какой-либо причины и насущной нужды, ибо зачастую больше вреда приносит злое слово, и оно может быть большим оскорблением Богу».[6]

Монахини, разумеется, не были людьми, если бы время от времени не уставали от всех этих служб и молчания; ведь религиозная жизнь не была — и не задумывалась — легкой. Она не являлась простым средством побега от работы и ответственности. В ранний золотой век монашества в обители вступали лишь те мужчины и женщины, у которых было призвание, то есть подлинный дар к монашеской жизни. Более того, находясь там, они упорно трудились руками и умом, а также душой, благодаря чему получали разнообразие занятий, которое заменяет отдых. Основой мудрого устава святого Бенедикта было тщательно выверенное сочетание разнообразия с регулярностью; ибо он знал человеческую природу. Таким образом, монахи и монахини не находили службы монотонными и, напротив, почитали их лучшей частью дня. Но в Позднем Средневековье, когда жил Чосер, молодежь начала поступать в монашеские обители скорее как в профессиональную сферу, нежели по призванию. Многие истинно духовные мужчины и женщины по-прежнему принимали обеты, но вместе с ними приходили и те, кто мало подходил для монашеской жизни и снижал ее стандарты, поскольку она казалась им тяжелой и чуждой. Эглентайн стала монахиней потому, что ее отец не хотел хлопот и расходов по поиску для нее мужа, да и монашество оставалось чуть ли не единственной карьерой для благородной дамы, не вступившей в брак. Более того, к тому времени монахи и монахини стали ленивее, мало трудились руками и еще меньше головой, особенно в женских монастырях, где ранние традиции учености увяли и многие сестры едва понимали латынь, на которой совершались их богослужения. В результате монашеская жизнь начала утрачивать то необходимое разнообразие, которое заложил в нее святой Бенедикт, и из-за этого регулярность порой становилась тягостной, а чреда служб вырождалась в рутину исключительной однотонности, которую многие из поющих уже не могли оживить духовным пылом. В результате иногда (не следует думать, будто это происходило во всех или даже в большинстве обителей) богослужения превращались в пустые формы, которые протараторивали без должного благочестия и порой со скандальным неуважением. Это было почти неизбежной реакцией на избыток рутины.

Невнимательность при исполнении монашеских часов была чрезвычайно распространенным изъяном в Позднем Средневековье, хотя монахи всегда отличались в этом отношении хуже монахинь. Порой они «прогуливали» службы. Иногда они вели себя легкомысленно — как в Эксетере в 1330 году, где каноники хихикали, шутили и ссорились прямо во время служб, а с верхних клиросов роняли горячий воск от свечей на бритые макушки певчих на нижних скамьях![7] Иногда они опаздывали на утреню, совершаемую глухой ночью. Этот изъян был обычен для женских монастырей, поскольку монахини неизменно настаивали на вечерних посиделкам за чашкой и болтовней после повечерия, вместо того чтобы отправляться прямо в спальни, как требовал устав, — привычка, которая вовсе не способствовала бодрости в час ночи. Вследствие этого они несколько сонно чувствовали себя на утрене и испытывали трудности в духе доктора Джонсона с ранним подъемом. Мудрый святой Бенедикт предвидел эту трудность, написав в своем уставе: «Когда они встают на Божественную службу, пусть мягко подбадривают друг друга из-за отговорок сонливых».[8] В женском монастыре Стейнфилд в 1519 году епископ обнаружил, что порой между последним ударом колокола и началом службы проходило полчаса, причем некоторые сестры не пели, а дремали — отчасти из-за нехватки свечей, но главным образом потому, что ложились поздно;[9] и да бросит в нас первый камень тот, кто сам без греха! И у монахов, и у монахинь наблюдалась склонность ускользать до окончания службы под любым благовидным или неблаговидным предлогом: им нужно было проследить за обедом или гостевым домом, их сады нуждались в прополке или они нездоровились. Но самым распространенным грехом было тараторить службы как можно быстрее, лишь бы отделаться от них. Они проглатывали слоги в начале и конце слов, пропускали дипсалм или паузу между двумя стихами, из-за чего одна половина хора начинала вторую часть прежде, чем другая успевала завершить первую; они пропускали предложения, бормотали и смазывали то, что должно было «слажено и чинно петься в нос», и в целом устраивали страшный кавардак из величественного григорианского хорала. Повсеместное распространение этой торопливости привело к тому, что Князю Тьмы пришлось завести специального дьявола по имени Титтивиллус, в чьи обязанности входил исключительно сбор всех этих уроненных слогов и доставка их своему господину в большом мешке. Так или иначе, у нас имеется немало сведений о нем, ибо он то и дело позволял заметить себя святым людям, у которых обычно был наметан глаз на дьяволов. Один латинский стих тщательно разграничивает содержимое его сумы: «Вот те, кто злокозненно портит святые псалмы: растяпа, задыхающийся, скакун, галопирующий, волочащийся, бормочущий, опережающий, бегун и перескакивающий: Титтивиллус подбирает обрывки слов сих людей».[10] И вправду, некий святой цистерцианский аббат однажды лично беседовал с этим бедным маленьким чертенком и расспросил о его пугающем трудолюбии; вот эта история, как она изложена в сочинении The Myroure of Oure Ladye, созданном для утешения монахинь монастыря Сион в XV веке: «Читаем мы об одном святом аббате цистерцианского ордена, как стоял он на клиросе во время утренни и увидел беса, у которого на шее висел длинный и большой мешок; он ходил по клиросу от одного к другому и усердно выжидал все выпавшие буквы, слоги, слова и ошибки, которые кто-либо совершал; и он тщательно собирал их и складывал в свой мешок. И когда он предстал перед аббатом, выжидая, не ускользнуло ли от него что-нибудь, что он мог бы заполучить и положить в сумку, аббат изумился и испугался его сквернословия и безобразия и сказал ему: “Кто ты?” А тот ответил: “Я бедный дьявол, и имя мне Титтивиллус, и исполняю я возложенную на меня службу”. “Какова же твоя служба?” — спросил аббат. Он ответил: “Каждый день я должен, молвил он, приносить моему господину тысячу мешков, полных огрехов, небрежений, слогов и слов, совершаемых в вашем ордене при чтении и пении, иначе меня жестоко побьют”».[11] Но нет оснований полагать, что ему часто доставалось за дело, хотя можно не сомневаться, что мадам Эглентайн, усердно распевавшая молитвы в нос, никогда не оказывала ему ни малейшей помощи. В свободные минуты, когда он не был занят подбором тех бросовых мелочей, которые монахи роняли из псалмов, Титтивиллус заполнял пустые углы своего мешка праздными речами людей, сплетничавших в церкви; кроме того, он усаживался на возвышении и собирал все высокие ноты тщеславных теноров, певших ради собственной славы, а не во славу Божью, и бравших песнопения на три ноты выше, чем могли вытянуть хриплые голоса старших сестер.

Но монотонность монастырской жизни порой приводила к большему, чем превращение монахинь в бессознательных поставщиков мешка Титтивиллуса. Она порой играла злую шутку с их нервами. Монахини не избирались для монастырской жизни за то, что были святыми. Они точно так же не были застрахованы от вспышек бешенства, как и Батская ткачиха, терявшая всякое милосердие, когда другие деревенские жены опережали ее в церкви; и порой они до ужаса действовали друг другу на нервы. Читатели «Видения о Петере Пахаре» помнят, что когда появляются семь смертных грехов, Гнев рассказывает, как он служил кухарем у прионессы в монастыре, и говорит:

Of wycked wordes I, Wrath ... here wordes imade,

Til 'thow lixte' and 'thow lixte' ... lopen oute at ones,

And eyther hitte other ... vnder the cheke;

Hadde thei had knyves, by Cryst ... her eyther had killed other.

Конечно, нечасто доводится слышать о столь вопиющих случаях, как та приоресса из XV века, что таскала своих сестер по клиросу за вуали посреди службы, вереща на них: «Лгунья!» и «Блудница!»[12]; или та другая дама из XVI века, что пинала их ногами, била кулаками по голове и сажала в колодки.[13] Далеко не все приоресси отличались приятными манерами и прельстительным поведением или царственной осанкой. Записи монашеских визитаций показывают, что дурной нрав и мелкие придирки порой разрушали мир монастырской жизни.

Однако нам следует вернуться к Эглентайн. Она продолжала жить еще десять или двенадцать лет простой монахиней, прекрасно исполняла песнопения на службах, обладала кротким нравом, милыми манерами и пользовалась большой популярностью. Более того, она была благородного происхождения; Чосер многое рассказывает о ее прекрасных манерах за столом и куртуазности, что указывает на ее прирожденное аристократическое происхождение; поистине, это описание могло быть взято прямо из какого-нибудь феодального наставления по этикету для девушек; даже ее внешняя красота — прямой нос, серые глаза и маленький красный ротик — отвечает придворным канонам. Монастыри были склонны к известному снобизму; туда попадали дамы и дочки богатых бюргеров, но бедные и низкорожденные девушки — никогда. И вот монахини, вероятно, говорили друг другу: учитывая ее милые манеры, добрый нрав и аристократические связи, не выбрать ли ее приорессой после смерти прежней настоятельницы? Так они и поступили, и к моменту знакомства с Чосером она уже несколько лет носила звание приорессы. Поначалу это было очень увлекательно, и Эглентайн нравилось, когда ее звали «матушкой» монахини, старшие ее годами, нравилось иметь личную комнату для отдыха и принимать всех посетителей. Но вскоре она обнаружила, что жизнь здесь далеко не усыпана розами; ведь на главе обители лежало огромное количество забот — не только поддержание внутренней дисциплины, но и надзор за финансовыми делами, отдача распоряжений бейлифам в ее имениях, контроль за доходностью ферм, поступлением десятин с церквей, принадлежавших обители, и тем, чтобы итальянские купцы, приезжавшие за шерстью со спин ее овец, давали за нее справедливую цену. Во всех этих делах она должна была следовать советам монахинь, собираясь в капитуле, где решались все вопросы. Боюсь, порой Эглентайн считала, что куда лучше делать все самостоятельно, а потому скрепляла документы монастырской печатью, ничего им не говоря. Всегда следует с опаской относиться к руководителю учреждения, школы или общества, который с самодовольным видом заявляет, что ему гораздо проще сделать все самому, чем перепоручать надлежащим подчиненным; это означает либо то, что перед нами автократ, либо то, что человек не умеет организовывать работу. Мадам Эглентайн была скорее автократкой, хотя и добродушного толка, к тому же она ненавидела хлопоты. А потому она не всегда советовалась с монахинями; и боюсь также (после долгих изысканий в ее прошлом, о котором Чосер забыл упомянуть), что она частенько пыталась уклоняться от ежегодного отчета перед ними о доходах и расходах, который обязана была предоставлять.

Монахини, разумеется, возражали против этого; и в первый же визит епископа с инспекцией они пожаловались ему на нее. Они также говорили, что она плохая хозяйка и влезла в долги; и что, испытывая недостаток в деньгах, она распродавала принадлежавшие монастырю лесные угодья, обещала пожизненные пенсии различным людям в обмен на крупные единовременные суммы, сдавала фермы в долгосрочную аренду по низким ставкам и совершала множество других поступков, из-за которых монастырь нес убытки в долгосрочной перспективе. К тому же она запустила ремонт церковной крыши до такого состояния, что во время пения дождевая вода капала им на головы через дыры; и не соблаговолит ли милорд епископ взглянуть на прорехи в их одеждах и приказать ей обеспечить их новыми? Другие нерадивые прионесы иногда даже закладывали церковную утварь и драгоценности, чтобы раздобыть деньги на собственные нужды. Но мадам Эглентайн вовсе не была злой или нечестной, хотя и оказалась скверной управляющей; дело в том, что она совершенно не умела обращаться с цифрами. Я убежден, что она не умела обращаться с цифрами: достаточно прочитать описание Чосера, чтобы понять — математиком она не была. К тому же монахини преувеличивали: их одежда не была в дырах, а лишь слегка потерта. Мадам Эглентайн была слишком разборчива, чтобы допускать вокруг себя лохмотья; а что касается церковной крыши, она намеревалась скопить достаточно денег, чтобы покрыть ее черепицей, однако в средневековом женском монастыре действительно было очень трудно сводить концы с концами, особенно если (как я повторяю) не умеешь обращаться с цифрами. Епископ, вероятно, понял истинное положение дел и приказал ей впредь ничего не предпринимать без совета с конвентом, а общую печать запер в ларец с тремя разными замками, ключи от которых были у мадам Эглентайн и двух старших монахинь, так что она не могла открыть его в одиночку и, следовательно, не могла скрепить печатью никакие деловые соглашения без их согласия. Он также велел ей вести бухгалтерские книги и отчитываться по ним каждый год (пачки ее счетов до сих пор хранятся в Государственном архиве). Наконец, он назначил соседнего ректора распорядителем дел обители, чтобы у нее всегда была его помощь. После этого дела пошли лучше.

Казалось, Эглентайн никогда по-настоящему не интересовалась делами и была вполне рада тому, что ее время уходило на заботы о внутренних делах и прием гостей, изредка разбавляемые поездками наружу, чтобы посмотреть, как обстоят дела в имениях. И она начала замечать, что в сане прионесы может вести гораздо более свободную и веселую жизнь; ведь у прионесы женского монастыря были собственные покои, а не общие дормиторий и трапезная; порой у нее даже бывало нечто вроде небольшого домика с собственной кухней. Аббасиса одного крупного монастыря в Винчестере в XVI веке имела собственный штат прислуги: повара, помощника повара, горничную и компаньонку, которая прислуживала ей, как любая светская великая дама, и никогда не обедала с монахинями, за исключением торжественных случаев. Но у настоятельницы обычно была одна монахиня-компаньонка, которая помогала ей на клиросе и служила свидетелем ее благонравного поведения; эта монахиня называлась ее капелланом, и предполагалось, что ее будут менять каждый год во избежание фаворитизма. Как помнят читатели, отправляясь в паломничество, мадам Эглентайн взяла с собой монахиню-капеллана, а также трех священников; это объяснялось тем, что ни одной монахине никогда не позволялось выходить из стен обители в одиночку. Обязанностью мадам Эглентайн как прионесы было принимать посетителей со свойственным ей прославленным придворным гостеприимством, и мы можем не сомневаться, что гостей у нее было множество. Ее сестры, ставшие к тому времени знатными дамами с собственными мужьями и манерами, ее старый отец и все влиятельные люди графства приезжали поздравить ее; а в дальнейшем они часто заглядывали на обед с цыплятами, вином и хлебом-вастелом, если проезжали мимо по делам, а иногда и ночевали там. Одна-две дамы, чьи мужья воевали или совершали паломничество в Рим, даже селились в монастыре на правах платных гостей и жили там целый год, ибо ничто не нравилось провинциальным джименам или зажиточным горожанам больше, чем использование женских монастырей в качестве пансионов для своих жен и дочерей.

Все это крайне нарушало мир и покой монахинь, и особенно беспокойными соседями были те самые постояльцы, ибо они носили яркие наряды, держали домашних собачек, принимали визитеров и подавали монахиням весьма легкомысленный пример. В одном женском монастыре мы находим такое распоряжение епископа: «Пусть жена Фелмершема вместе со всем своим домохозяйством и прочими женщинами будет полностью удалена из вашего монастыря в течение одного года, поскольку они являются причиной смущения для монахинь и поводом для дурного примера в силу своего облачения и тех, кто приходит их навещать». Легко вообразить, почему епископы столь решительно возражали против приема этих мирских замужних женщин в качестве постоялиц. Просто замените «жену Фелмершема» на «Батецкую ткачиху», и все станет понятно. Эта дама была не из тех, кому прионеса могла бы с легкостью отказать; один лишь список ее паломничеств открыл бы ей двери в любой монастырь. Улыбаясь своей щербатой улыбкой и уверенно восседая на иноходце, она ступала за ворота, и целый месяц волнений и развлечений следовал за ней, пока она не уезжала вновь. Я уверена, что именно она научила мадам Эглентайн самому модному способу драпировать убрус; и уж точно она привнесла в некоторые женские монастыри шляпы «широкие, как тарч или баклер», а также алые чулки. Епископам все это очень не нравилось, но они никогда не преуспевали в изгнании постоялиц, несмотря на все свои усилия, поскольку монахиням постоянно требовались деньги, которые те платили за проживание и пансион.

Нетрудно понять, что столь постоянное общение со светскими посетителями приводило к распространению мирских привычек в обители мадам Эглентайн. Монахини, в конце концов, оставались женщинами и были не чужды простительным женским слабостям. Однако Власть (именно так, с большой буквы) вовсе не находила их слабости простительными. По мнению Власти, Дьявол отрядил трех младших демонов на погибель монахиням, и сими тремя демонами были Танцы, Наряды и Собаки. Средневековая Англия славилась танцами, маскарадами и менестрелями; она была Старой доброй Англией потому, что, как бы чума, моровцы, голод и людская жестокость ни омрачали жизнь, она по-прежнему любила эти вещи. Но в Церкви не могло быть двух мнений насчет танцев; они были точно охарактеризованы одним моралистом в афоризме: «Дьявол есть изобретатель, управитель и распорядитель танцев и плясок». И тем не менее, когда мы заглядываем в те финансовые отчеты, которые мадам Эглентайн представляла (или не представляла) своим монахиням в конце каждого года, мы находим там расходы на вассал в Новый год и в Двенадцатую ночь, на майские игры, на хлеб и эль в дни костров, на арфистов и актеров на Рождество, на подарок Мальчику-епископу во время его обхода, и, возможно, на дополнительную пищу, когда самой юной школьнице позволялось нарядиться и исполнять роль аббасисы монастыря в течение всего дня Невинных Младенцев. А когда мы заглядываем в епископские реестры, мы обнаруживаем запрет, адресованный мадам Эглентайн: «всякого рода менестрельство, интермедии, танцы или буйное веселье в вашем святом месте да будут пресечены»; и она действительно могла считать себя счастливицей, если ее епископ делал исключение на Рождество «и прочие честные времена отдыха среди вас самих, проводимые во всяком случае в отсутствие мирян». Почему-то возникает непреклонная уверенность в том, что ее придворное гостеприимство включало в себя и танцы.

Затем, опять же, существовали те модные наряды, которые посетители привносили в женские монастыри. Совершенно очевидно, что мадам Эглентайн не оставалась к ним равнодушной; и печальным фактом является то, что монашеское облачение начало казаться ей слишком черным и уродликом, а монашеская жизнь — чересчур строгой; она решила, что если привнести в нее немного приятных удобств, от этого никто не обеднеет, а епископ, пожалуй, и не заметит. Вот почему, когда Чосер встретил ее,

Ful fetis was hir cloke, as I was war,

Of smal coral aboute hir arm she bar

A peire of bedes, gauded al with grene,

And ther-on heng a broche of gold ful shene.

К сожалению, однако, епископ заметил; реестры и впрямь пестрят упоминаниями тех нарядов мадам Эглентайн, а также еще более легкомысленных одеяний, которые она носила в уединении своей обители. Более шести томительных веков епископы вели священную войну против моды в стенах клуатра, и вели ее безуспешно; ибо до тех пор, пока монахини свободно общались со светскими женщинами, было невозможно помешать им перенимать мирскую моду. Время от времени какому-нибудь несчастному епископу приходилось неуклюже и с мужским недоумением пробираться сквозь нечто вроде полного каталога современной моды, чтобы перечислить все то, что монахиням носить не дозволялось. Соборы заседали со всей торжественностью, епископы и архиепископы качали седыми головами над золотыми шпильками и серебряными поясами, драгоценными кольцами, туфлями на шнуровке, платьями с разрезами, глубокими вырезами и длинными шлейфами, яркими цветами, дорогой тканью и ценным мехом. Предполагалось, что монахини должны носить вуали, плотно приколотые к брове так, чтобы их лбы были полностью скрыты; однако высокий лоб как раз вошел в моду среди светских дам, которые даже сбривали волосы на лбу, чтобы сделать его еще выше, в результате чего монахини не смогли удержаться от того, чтобы приподнять и распустить свои вуали — иначе откуда бы Чосер знал, что у мадам Эглентайн такой прекрасный лоб («почти в пядь шириной, как полагаю»)? Если бы она носила вуаль подобающим образом, она была бы невидима, и можно заметить, как отец английской поэзии скромно, но отчетливо подмигивает вторым глазом, добавляя эту маленькую деталь; его современники уловили бы суть в мгновение ока. А та брошь и тот изящный плащ… Вот что рассказали сплетничающие монахини епископу Линкольнскому об их Прионесе пятьдесят лет спустя после того, как Чосер написал «Кентерберийские рассказы». «Прионеса, — говорили они с самым ханжеским видом, — носит золотые кольца чрезвычайной дороговизны с различными драгоценными камнями, а также пояса, серебренные и золоченые, шелковые вуали, и носит свою вуаль слишком высоко над лбом, так что ее лоб, будучи совершенно непокрытым, виден всем, и носит меха из серей белки. Также она носит сорочки из рейнского полотна, которое стоит шестнадцать пенсов за аршин. Также она носит котты, шнурованные шелком, и заколки из серебра и золоченого серебра, и заставила всех монахинь носить такие же. Также она носит поверх своей вуали шапку достоинства, отделанную мехом ягненка. Пункт: на шее у нее висит длинная шелковая лента, по-английски шнурок, которая спускается ниже груди, и на ней — золотое кольцо с одним бриллиантом». Разве это не мадам Эглентайн во плоти? Ничто не ускользало от взгляда нашего доброго Дэна Чосера, несмотря на то что он всегда ехал, глядя себе под ноги.

Более того, не только в одежде Прионеса и ее сестры-монахини подражали светской моде. Золотые дни знатных дам было принято скрашивать забавами с любимыми животными; и монахини поспешили последовать их примеру. Итак,

Of smale houndes had she, that she fedde

With rosted flesh, or milk and wastel-breed.

But sore weep she if oon of hem were deed,

Or if men smoot it with a yerde smerte.

Отчеты о визитациях изобилуют упоминаниями этих маленьких собачек и прочих животных; и сколь многие читатели «Пролога» знают, что эти smale houndes, подобно прекрасному лбу и золотой броши full sheen, находились под строгим запретом? Ибо епископы считали домашних животных вредными для дисциплины и из века в век пытались изгнать зверей из монастырей, не добиваясь при этом ни малейшего успеха. Монахини просто ждали, пока епископ удалится, а затем свистом подзывали собак обратно. Собаки, несомненно, были любимыми питомцами, хотя держали также обезьянок, белок, кроликов, птиц и (очень редко) кошек. Одному архиепископу пришлось запретить посещенной им аббасисе держать обезьян и множество собачонок в собственных покоях, обвинив ее одновременно в том, что она морит монахинь голодом; нетрудно догадаться, куда девалось жареное мясо или молоко с хлебом-вастелом! Обычной средневековой практикой было приводить животных в церковь, куда дамы часто ходили на службу с собакой на коленях, а мужчины — с ястребом на руке; точно так же, как горский фермер берет сегодня с собой колли. Это случалось и в женских монастырях. Порой питомцев с собой приводили светские постоялицы обителей; сохранилась исполненная жалобы жалоба монахинь одного дома о том, что «леди Одли, проживающая там на пансионе, имеет великое множество собак, так что всякий раз, когда она приходит в церковь, за ней следует дюжина псов, которые устраивают в храме великий галдеж, мешая монахиням распевать псалмы, отчего монахини приходят в ужас!» Но зачастую преступали правила и сами монахини. Запреты на приведение любимых собак на клирос встречаются в нескольких отчетах о визитациях, причем самый забавный случай содержится в предписаниях, направленных в аббатство Ромси Уильямом Уэйкхемом в 1387 году, как раз около того года, когда Чосер писал «Кентерберийские рассказы»: «Пункт, — гласит предписание, — поскольку мы достоверно убедились на очевидных доказательствах, что некоторые монахини вашего дома приносят с собой в церковь птиц, кроликов, гончих и тому подобные легкомысленные вещи, коим уделяют внимания больше, чем церковным службам, к великой помехе собственному псалмопению и псалмопению прочих монахинь и к тяжкой гибели их душ, — поэтому мы строго запрещаем вам всем и каждой в отдельности, в силу послушания, подобающего нам, дерзать впредь приносить в церковь птиц, гончих, кроликов или иные легкомысленные вещи, подрывающие дисциплину… Пункт, поскольку из-за охотничьих и прочих собак, обитающих в пределах вашего монастыря, милостыня, предназначенная бедным, оказывается сожрана, а церковь и клуар… постыдно осквернены… и поскольку из-за их неумеренного шума богослужение часто прерывается — поэтому мы строго приказываем и предписываем вам, леди Аббасиса, чтобы вы вовсе удалили собак и впредь никоим образом не позволяли им или любым другим подобным псам находиться в пределах вашего женского монастыря». Но для любого епископа было бесполезно приказывать мадам Эглентайн расстаться с ее собаками; она не могла разлучиться с ними даже в паломничестве, хотя они, должно быть, доставляли немало хлопот на постоялых дворах, особенно учитывая то, как привередлива она была в отношении их еды.

Ведь прионесса Чосера, надо признать, была дамой довольно светской, хотя ее изящные наряды и собачки были вполне безобидны по современным меркам, и все симпатии читателя неизменно на стороне епископов. Со временем она, вероятно, становилась все более светской, поскольку у нее было столько возможностей для общения. Ей не только приходилось принимать гостей в обители, но и дела дома часто уводили ее в поездки, а это давало массу поводов пообщаться с соседями. Иногда ей приходилось ездить в Лондон разбираться с судебным иском, и это была большая поездка в сопровождении другой монахини, а то и двух, священника и нескольких йоменов, которые за ней присматривали. Иногда ей приходилось навещать епископа, чтобы получить разрешение приютить у себя девочек-школьниц. Иногда она отправлялась на похороны знатного человека, которого знал ее отец и который завещал ей двадцать шиллингов и серебряную чашу. Иногда она ездила на свадьбу одной из своих сестер или становилась крестной матерью их детей, хотя епископы не одобряли эти светские связи, равно как и танцы с весельем, сопровождавшие свадьбы и крестины. Воистину, ее монахини время от времени жаловались на ее поездки и говорили, что, хотя она и утверждала, будто все это ради нужд обители, у них были на сей счет сомнения, и не соблаговолит ли епископ в этом разобраться. В одном женском монастыре монахини жаловались, что их обитель задолжала 20 фунтов стерлингов, «и это главным образом из-за непомерных расходов прионессы, поскольку она часто разъезжает повсюду и делает вид, будто совершает это по общим делам монастыря, хотя это не так, в сопровождении слишком большой свиты и засиживается в отлучке слишком долго, и пиршествует роскошно как на чужбине, так и дома, и весьма разборчива в нарядах, так что меховая опушка ее мантии стоит целых 100 шиллингов»![19]

По правде говоря, церковь ни к чему не относилась с таким неодобрением, как к этой привычке монахов и монахинь шататься за пределами своих клуатров; моралисты считали, что общение с миром лежит в корне всего зла, проникающего в монашескую систему. Ортодоксальная поговорка гласила, что монах вне своего клуатра — все равно что рыба без воды; и мы помним, что монах у Чосера не ставил этот текст и гроша ломаного. Во всяком случае, большинство монахов ухитрялись превосходно плавать в воздухе, да и монахини упорно находили любые предлоги для странствий по белу свету. На протяжении всего Средневековья собор за собором, епископ за епископом, реформатор за реформатором тщетно пытались запереть их на замок. Величайшая попытка из всех началась в 1300 году, когда папа римский издал буллу, предписывающую монахиням никогда, за исключением самых исключительных обстоятельств, не покидать свои монастыри и не позволять никаким мирянам заходить к ним в гости без специального разрешения и веской причины. Современного читателя это заставит пожалеть бедных монахинь, но в этом нет никакой необходимости, ибо никому так и не удалось претворить эту буллу в жизнь хоть на пять минут, хотя епископы потратили более двух веков на такие попытки и все еще безуспешно продолжали их, когда король Генрих VIII распустил женские монастыри и навсегда выгнал всех монахинь в мир, нравилось им это или нет. В одном женском монастыре Линкольнской епархии, когда епископ прибыл туда, оставил в обители экземпляр буллы и приказал монахиням подчиниться ей, они побежали за ним до самых ворот, когда он уезжал, и швырнули буллу ему в голову, с криками о том, что они никогда ее не станут соблюдать.[20] Более практичные епископы и впрямь вскоре перестали пытаться проводить буллу в жизнь в ее первозданном виде и ограничились предписанием, чтобы монахини не выходили из стен обители и не наносили визиты слишком часто, без компаньона, без разрешения или без уважительной причины. Но даже в этом они преуспели мало, ибо монахини проявляли величайшую плодовитость на выдумку превосходных причин для выхода в свет. Иногда они говорили, что их родители больны, и тогда уходили смягчать подушку больного. Иногда они заявляли, что должны идти на рынок за сельдью. Иногда они говорили, что им нужно отправиться на исповедь в монастырь. Иногда и вовсе трудно вообразить, что именно они говорили. Что, например, нам думать о той легкомысленной монахине, «которая в понедельник вечером провела ночь с августинскими братиями в Нортгемптоне и танцевала с ними на том же месте до полуночи, а в следующую ночь провела время с братиями-проповедниками в Нортгемптоне, точно так же играя на лютне и танцуя»?[21] Чосер рассказывал нам, как монах любил игру на арфе и как его глаза сияли звезды в голове, когда он пел, но, возможно, не заметил, что тот заманил мадам Эглентайн в танец.

И впрямь трудно понять, какие «законные» оправдания могли находить монахини для всех своих скитаний по улицам и полям, а также в чужие дома и из них, и приходится всерьез опасаться, что мадам Эглентайн либо не справлялась с ними, либо сквозь пальцы смотрела на их выходки. Ибо так или иначе возникает подозрение, что она была невысокого мнения о епископах. В конце концов, Чосер никогда бы с ней не встретился, если бы она не ухитрилась обвести вокруг пальца собственное начальство, поскольку, если и существовал предлог для странствий, который епископы презирали всей душой, так это именно предлог паломничества. Мадам Эглентайн была не так проста и скромна, как казалось. Многие ли из литературных критиков, посмеивающихся над ней, знают, что ей вообще не следовало попадать в «Пролог»? Церковь твердо придерживалась мнения, что паломничества монахинь следует пресекать. Еще в 791 году собор запретил эту практику, а в 1195 году другой собор в Йорке постановил: «Дабы лишить монахинь возможности бродяжничать, мы запрещаем им ступать на путь паломничества». В 1318 году йоркский архиепископ строжайше запретил монахиням одного монастыря покидать свою обитель «по причине какого-либо обета паломничества, который они могли дать. Если же кто-то давал подобные обеты, ей следовало прочитать столько псалмов, сколько дней потребовалось бы на совершение столь опрометренно обещанного паломничества».[22] Возникает меланхолическое видение бедной мадам Эглентайн, бесконечно читающей псалмы сквозь свой утонченный нос, вместо того чтобы так весело ехать верхом со своими пестрыми спутниками и так мило рассказывать свою историю о маленьком святом Хью. Подобные запреты можно было бы умножать на основе средневековых записей; да и в самом деле, незачем ходить дальше Чосера, чтобы понять, почему епископы столь яростно противились паломничествам монахинь; достаточно вспомнить некоторых людей, в компании которых путешествовала прионесса, и некоторые из рассказанных ими историй. Если бы можно было хоть быть уверенным, например, что все время она ехала со своей монахиней и своими священниками или хотя бы между Рыцарем и бедным деревенским Викарием! Но ведь были еще Мельник и Пристав и (хуже всего) эта жизнерадостная и обаятельная грешница — Батская Ткачиха. Право же, весьма тревожно думать о том, какие еще подробности о своих пяти мужьях Батская Ткачиха могла поведать прионессе.

Таковой же предстает прионесса Чосера в реальной жизни, ибо поэт, запечатлевший ее, был одним из самых удивительных наблюдателей во всей английской литературе. Мы можем продираться сквозь сотни отчетов о визитациях и предписаний, и повсюду серые глаза его прионессы будут мерцать со страниц, и в конце концов мы всегда будем обращаться к Чосеру за ее портретом, чтобы подытожить все, чему научили нас исторические документы. Какой застал ее епископ, такой он ее и увидел: аристократичная, мягкосердечная, светская, стремящаяся «казаться благовоспитанной при дворе»; любящая красивые наряды и собачек; важная дама, в сопровождении монахини и трех священников; та, с которой хозяин, не лезший за словом в карман, разговаривал с уважением — никаких для нее «per Corpus Dominus», «cokkes bones» или «tel on a devel wey», но лишь «cometh neer, my lady prioress» и

My lady Prioresse, by your leve

If that I wiste I sholde yow nat greve,

I wolde demen that ye tellen sholde

A tale next, if so were that ye wolde.

Now wol ye vouche-sauf, my lady dere?

Ни с кем другим он так не разговаривает, разве что с рыцарем. Была ли она религиозна? Возможно; но если не считать ее пения на божественной службе и ее прекрасного обращения к Деве Марии в начале ее рассказа, Чосер почти ничего не может сказать по этому поводу;

But for speken of hir conscience (he says)

She was so charitable and so pitous,

и затем, когда мы уже ждем рассказов о ее милостыне беднякам, — она плакала бы над мышью в ловушке или над избитым щенком, говорит Чосер. Хорошая ли она настоятельница своего дома? Опять же, несомненно. Но когда Чосер встретил ее, дом управлял сам собой где-то на «краю графства». Мир в XIV веке был полон рыб без воды, и, во имя святого Элигия, как говаривала мадам Эглентайн, произнося свою самую страшную клятву, она, подобно монаху у Чосера, считала этот знаменитый текст не стоящим ломаного гроша. И вот мы прощаемся с ней — неизменно на дороге в Кентербери.

ГЛАВА V

Жена Менотье

ПАРИЖСКАЯ ХОЗЯЙКА В ЧЕТЫРНАДЦАТОМ ВЕКЕ

The sphere of woman is the home.

--Homo Sapiens

Мужчины средних веков, как, впрочем, и всех прочих эпох, включая нашу собственную, очень любили писать наставления о правильном поведении, предписывающие женщинам, как те должны вести себя во всех жизненных обстоятельствах, а особенно в отношениях со своими мужьями. До нас дошло множество таких книг, и среди них есть одна, представляющая особый интерес благодаря здравому и крепкому суждению ее автора и тому интимному и живому портрету буржуазного дома, который в ней нарисован. Большинство книг о правилах поведения были написаны, так сказать, в отрыве от жизни, для женщин вообще, но эта была написана конкретным мужем для конкретной жены, а потому взята из самой жизни и полна деталей, неизменно демонстрируя индивидуальность, которой слишком часто лишены ее собратья. Если искать к ней параллель, то ее следует искать, пожалуй, не в каком-то другом средневековом трактате, а в тех отрывках из «Экономика» Ксенофонта, в которых Исомах описывает Сократу обучение идеальной греческой жены.

«Менотье де Пари» (Домохозяин или Добрый парижанин, как могли бы выразиться мы) написал эту книгу для наставления своей молодой жены между 1392 и 1394 годами. Он был состоятельным человеком, не чуждым учености, с огромным опытом в делах, явно принадлежавшим к той солидной и просвещенной haute bourgeoisie, на которую французская монархия опиралась со все возрастающей уверенностью. К моменту написания книги он, должно быть, приближался к старости и ему наверняка было за шестьдесят, но он недавно женился на юной жене более высокого происхождения, чем он сам, сироте из другой провинции. Он несколько раз упоминает о ее «крайней молодости» и держал при ней нечто вроде компаньонки-экономки, чтобы та помогала ей и направляла ее в управлении его домом; и действительно, подобно жене Исомаха, в момент вступления в брак ей было всего пятнадцать лет. Современное мнение шокировано возрастной разницей между мужем и женой, к которой Средневековье, эпоха ménages de convenance, привыкло куда больше. «Редко, — говорит Менотье, — вы увидите столь старого мужчину, который не женился бы на молодой женщине». И все же его отношение к молодой жене показывает, что в браке между Мая и Январем тоже могли быть свои компенсации. Раз за разом в его книге звучит нотка нежности, скорее отцовской, нежели супружеской, сочувственного понимания чувств ребенка, вступившего в брак, на которое человек помоложе был бы неспособен. Над всеми этими практическими советами словно витает нечто от мягкой грусти осеннего вечера, когда красота и смерть идут рука об руку. В обязанности его жены входило скрашивать его закатные годы, но его долгом было облегчить ей эту задачу. Он постоянно повторяет заверения в том, что не требует от нее чрезмерного почтения или слишком унизительной либо тяжелой службы, ибо таковой ему не причитается; он желает лишь той заботы, какую соседи и родственницы уделяют своим мужьям, «ибо мне не положено ничего, кроме обычной службы, или того меньше».

В своем обращенном к ней Прологе он рисует очаровательную картину сцены, побудившей его взяться за пение этой книги: «Ты же, будучи в возрасте пятнадцати лет и на той неделе, когда мы сочетались браком, умоляла меня проявить снисхождение к твоей юности и к твоей малой и неумелой службе мне, пока ты не увидишь и не узнаешь больше, для ускорения чего ты обещала мне приложить все старания и усердие... смиренно умоляя меня, в постели нашей, как я помню, чтобы ради любви к божу я не делал тебе суровых выговоров при чужих людях и при наших домашних, "но чтобы я делал тебе замечания каждую ночь или изо дня в день в нашей спальне и указывал на неблаговидные или глупые поступки, совершенные в прошлый день или дни, и наказывал тебя, если мне будет угодно, и тогда ты не преминешь исправиться согласно моим поучениям и наставлениям и сделаешь все от тебя зависящее по моей воле, как ты говорила". И я одобрил твои слова, хвалю их и благодарю тебя за них, и с тех пор часто вспоминал о них. И знай, дорогая сестрица [D], что все, что, как я знаю, ты сделала с момента нашего бракосочетания и до сего дня, и все, что ты сделаешь впредь с добрым умыслом, было и есть хорошо и весьма мне нравилось, нравится и будет нравиться. Ибо твоя юность извиняет тебя в том, что ты не слишком мудра, и будет извинять тебя во всем, что ты делаешь с добрым умыслом мне в угоду. И знай, что мне не претит, а напротив, приятно, чтобы у тебя росли розы и ты заботилась о фиалках, и чтобы ты плела венки, танцевала и пела, и я вполне желаю, чтобы ты и впредь продолжала так проводить время среди наших друзей и тех, кто равен нам по положению, и это лишь подобает и приличествует так проводить время твоей женской юности, при условии, что ты не пожелаешь и не попытаешься ходить на праздники и танцы слишком великих господ, ибо тебе это не подобает и не соответствует ни твоему, ни моему положению[1].

[D] He addresses her throughout as 'sister', a term of affectionate respect.

Между тем он не забыл ее просьбы поучать и наставлять ее наедине, а потому пишет небольшую книгу (хотя к моменту ее завершения она стала большой), чтобы показать ей, как следует себя вести; ибо ему жаль этого ребенка, у которого уже давно нет ни отца, ни матери и которая далеко от родственниц, способных дать ей совет, имея, по его словам, «лишь меня одного, ради которого ты была оторвана от своих родных и от земли твоего рождения». Он долго обдумывал этот вопрос, и вот перед ним «простое общее введение» ко всему искусству быть женой, хозяйкой дома и совершенной леди. Одну характерную причину своих трудов, помимо желания помочь ей и обеспечить собственный комфорт (ибо он был человеком устоявшихся привычек), он называет и возвращается к ней время от времени — пожалуй, самую странную из всех, когда-либо приводимых мужем для наставления своей жены. Он стар, говорит он, и должен умереть раньше нее, и совершенно необходимо, чтобы она не ударила лицом в грязь перед своим вторым мужем. Что за тень бросило бы это на него, если бы она сопровождала его преемника к мессе с помятым воротником своего котта или не умела бы выводить блох из одеял или заказывать ужин на две персоны в Великий пост! Характерной чертой рассудительности и здравого смысла Менотье является то, что он воспринимает предстоящий второй брак своей молодой жены с полным спокойствием. Один из его разделов озаглавлен: «О том, что тебе следует быть любящей со своим мужем (будь то я или другой), на примере Сарры, Ревекки, Рахили». Как это не похоже на тех мужей (собака на сене или те, кто тревожится за будущее своих детей под началом потенциально сурового отчима), чьи завещания так часто раскрывают их стремление обречь жен на вечное безбрачие после своей смерти, — таких мужей, как Уильям, граф Пембрук, умерший в 1469 году, увещевавший свою даму: «И жена, помни свое обещание мне принять сан вдовства, дабы ты могла лучше хозяйствовать со своим имуществом и исполнить мою волю».

План книги «в трех частях, содержащих девятнадцать основных статей», предельно исчерпывающ. Первая часть посвящена религиозным и нравственным обязанностям. По словам Менотье, «первая часть необходима, чтобы стяжать для тебя любовь Бога и спасение твоей души, а также чтобы завоевать любовь твоего мужа и даровать тебе в этом мире тот мир, который подобает иметь в браке. И поскольку эти две вещи, а именно спасение твоей души и утешение твоего мужа, суть две вещи наиболее необходимые, они и поставлены здесь на первое место». Затем следует серия статей, рассказывающих даме, как читать утреннюю молитву при пробуждении, как вести себя на мессе и в какой форме приносить исповедь священнику, вместе с длинным и несколько пугающим рассуждением о семи смертных грехах, совершать которые ее гладкой головке определенно никогда и не приходилось, а также еще одним — о соответствующих добродетелях.[2] Но большая часть этого раздела касается важнейшего предмета — обязанностей жены по отношению к мужу. Она должна быть любящей, смиренной, послушной, заботливой и внимательной к его особе, хранить молчание относительно его секретов и терпеливой, если он поведет себя глупо и позволит своему сердцу увлечься другими женщинами. Весь раздел проиллюстрирован рядом историй (известных в Средние века как exempla), почерпнутых из Библии, из общего фонда анекдотов, которыми владели как жонглеры, так и проповедники, а также (что интереснее всего) из собственного опыта Менотье. Среди более длинных иллюстраций Менотье — излюбленная, но невыносимо скучная моралистическая повесть о Мелибее и Пруденс, написанная Альбертано из Брешии, переведенная на французский язык Рено де Луенсом, чью версию скопировал Менотье, и адаптированная Жана де Мёном в «Романе о Розе», откуда ее в свою очередь заимствовал Чосер для рассказа паломникам, направляющимся в Кентербери. Здесь же можно найти знаменитую повесть Петрарки о терпеливой Гризельде, которую Чосер также заимствовал и принес ей еще большую славу, и длинную поэму, написанную в 1342 году Жаном Брюяном, нотариусом парижского Шатле, под названием «Путь бедности и богатства», внушающую трудолюбие и благоразумие.[3]

Вторая часть книги посвящена ведению домашнего хозяйства и представляет собой самую интересную ее часть. Круг знаний Менотье заставляет читателя ахнуть. Этот человек — просто идеальная миссис Битон! Раздел включает в себя подробный трактат о садоводстве и еще один — о принципах, которыми следует руководствоваться при найме слуг, и методах управления ими после найма; современная проблема увольняющихся слуг, судя по всему, перед ним не стояла. В нем содержатся инструкции о том, как чинить, проветривать и чистить платья и меха, выводить жирные пятна, ловить блох и выгонять мух из спальни, ухаживать за вином и надзирать за управлением фермой.

В какой-то момент он прерывается, обращаясь к жене со следующими словами: «Здесь я оставлю тебя отдыхать или играть и больше не буду с тобой говорить; и пока ты развлекаешься где-нибудь в другом месте, я побеседую с мэтром Жаном, управителем, который присматривает за нашим имуществом, дабы, если с какой-то из наших лошадей — будь то пахотная или верховая — что-то не так, или если возникнет необходимость купить лошадь или обменять ее, он знал немного о том, что ему полагается знать в этом деле». Далее следуют несколько страниц мудрых советов о статях лошадей, о том, как осматривать их и определять их возраст и изъяны на глазах у конного барышника, — практические премудрости человека, который явно знал и любил своих лошадей, а также советы по лечению их различных болезней. Среди различных рецептов, которые Менотье приводит с этой целью, есть и два заговора; например: «Когда у лошади сап, ты должен сказать ей эти три слова с тремя „отче наш“: abgla, abgly, alphard, asy, pater noster и т. д.»[4]

Наконец, нельзя не упомянуть великолепную кулинарную книгу, составленную в том священном для кулинарных книг ключе, который неизменен от тех времен до наших дней: она начинается со списка образцовых меню для обедов и ужинов — горячих или холодных, постных или праздничных, летних или зимних, дает подсказки по выбору мяса, птицы и пряностей и завершается длинной чередой рецептов всяческих супов, похлебок, соусов и прочей снеди с добавлением экскурса в диетическое питание для больных!