«Мартин Ван Бюрен»

Настоящими партийными платформами в том году неожиданно оказались письма кандидатов Шерроду Уильямсу, человеку ничем не примечательному. 7 апреля 1836 года он направил циркулярное письмо Гаррисону, Ван Бюрену и Уайту, в котором просил каждого из них высказать свое мнение по пяти пунктам: одобряет ли он распределение излишков доходов между штатами пропорционально их федеральному населению для тех целей, которые они могут назначить? Одобряет ли он подобное распределение доходов от продажи общественных земель? Одобряет ли он федеральные ассигнования на улучшение судоходных рек выше портов ввоза? Считает ли он необходимым заключение нового устава банка, если это потребуется для сохранения доходов и финансов нации? Считает ли он конституционным вымарывать из протоколов палаты Конгресса любые ее решения? Последний вопрос касался кампании Бентона за резолюцию, исключающую из протоколов Сената резолюцию 1834 года, осуждающую отмену Джексоном депозитов как нарушение Конституции. Гаррисон, в чьих интересах были заданы эти вопросы, дал предположительно популярный утвердительный ответ на первые три запроса. На четвертый он ответил утвердительно, а на пятый — отрицательно. Ван Бюрен незамедлительно указал Уильямсу, что сомневается в праве избирателя, уже решившего выступить против него, задавать вопросы «с единственной целью выставить напоказ в удобное для него время и выбранным им способом мнения кандидата под недружелюбным углом зрения», но тем не менее пообещал дать ответ после окончания сессии Конгресса. Эту задержку он счел уместной, поскольку во время сессии ему, возможно, пришлось бы голосовать по некоторым из этих вопросов в качестве председателя Сената. Уильямс ответил, что оправдание задержки является «полностью и абсолютно неудовлетворительным». Ван Бюрен сухо заявил, что будет ждать так, как и говорил. 8 августа, примерно в то время, которое нынче выбирают кандидаты в президенты для своих писем о принятии выдвижения, Ван Бюрен направил Уильямсу послание, излишняя пространность которого кажется недостатком, однако в те времена, когда газет было меньше и они были короче, а чтение носило менее разнообразный характер, его объем, возможно, обеспечил более пристальное и обстоятельное изучение народными массами.

По ясности, недвусмысленности и убедительности аргументации это письмо имеет немного равных среди тех, что были написаны кандидатами в президенты. Это наиболее заметное из предвыборных выступлений Ван Бюрена странным образом игнорировалось теми, кто обвинял его в «неопределенности позиций». Конгресс, по его словам, не обладает полномочиями по Конституции собирать деньги для распределения между штатами. Если бы разница между сбором денег для такой цели и распределением неожиданного излишка была оправданной, в чем он не был уверен, то само распределение не следовало бы пытаться осуществлять без предварительной поправки к Конституции. Любая система распределения неизбежно привнесла бы пороки как в систему штатов, так и в федеральное правительство. Было бы великим несчастьем, если бы уже принятый законопроект о распределении стал рассматриваться как залог аналогичного законодательства в будущем. Большая часть этого письма впоследствии получила широкое одобрение американской общественности и слишком скоро оказалась подчеркнута плачевными результатами столь осужденного законопроекта. Это заявление было ясным и мудрым; и оно было гораздо большим. Это была исключительно смелая позиция не только против взглядов оппозиции, но и против меры, принятой собственными партийными друзьями Ван Бюрена и подписанной Джексоном, — меры, пользовавшейся огромной и дешевой популярностью во всех штатах, которые полагали, и не без основания, что взамен того, что они забирали из федеральной казны, им просто придется внести туда значительно больше. «Я надеюсь и верю, — говорил Ван Бюрен, — что общественное мнение потребует прекращения этого рода законодательства вместе с чрезвычайными обстоятельствами, которые его породили». На вопрос о том, одобрит ли он распределение среди штатов доходов от продажи общественных земель, Ван Бюрен прямо заявил, что в случае своего избрания он эту политику поддерживать не станет. Эти средства, заявлял он, должны направляться «на общие нужды казны». На вопрос о том, одобрит ли он ассигнования на улучшение рек выше портов ввоза, он процитировал с одобрения заявление Джексона с отказом. Он не стал бы выходить за рамки расходов на маяки, буи, бакканы, пирсы и расчистку препятствий на реках и в гаванях ниже таких портов.

В вопросе о банке он также не оставил своего интервьюера в неведении. Если народ желал национального банка как постоянной ветви своих институтов, или если он желал главы государства, который в отношении этого считал бы своим долгом следить за ходом событий и давать свое согласие или отказывать в нем в зависимости от предполагаемой необходимости, тогда должен был быть избран кто-то другой. И он добавил: «Если же, напротив, имея перед собой это своевременное, недвусмысленное и опубликованное заявление, большинство народа Соединенных Штатов тем не менее отдаст мне свои голоса на пост президента, скептицизм сам перестанет сомневаться и признает их волю таковой, что никакого Банка Соединенных Штатов существовать не должно, пока народ, осуществляя свою суверенную власть, не сочтет нужным предоставить Конгрессу право его учредить». Было самое время «для того, чтобы федеральное правительство ограничилось созданием монеты, а штаты предоставили ей справедливые возможности для обращения». Что касается полномочий любой из палат Конгресса вымарывать из своих протоколов те или иные записи, то, как он отмечал, президент тут быть затронут никак не мог. Однако, вместо того чтобы уклоняться от ответа, он заявил, что считает принятие резолюции полковника Бентона «актом справедливости по отношению к верному и тяжело пострадавшему государственному служащу — актом не только конституционным по своей сути, но и настоятельно требуемым в силу должного уважения к хорошо известной воле народа».

Это по праву знаменитое письмо искупило довольно сухое и конвенциональное письмо о принятии выдвижения, написанное годом ранее. Не скрывая своей чувствительности к обвинениям в интригах и закулисной возне, Ван Бюрен тогда обратился к членам демократического конвента, к «редакторам и политикам по всему Союзу», которые поддерживали его кандидатуру, к своим «личным корреспондентам и близким друзьям», а также к тем, кто некогда был его «друзьями и соратниками, которых превратности политической жизни» превратили «в оппонентов». Ни один человек, заявлял он, не мог правдиво сказать, что он выпрашивал политическую поддержку, вступал или пытался вступить в какие-либо сделки ради получения полученной им теперь номинации или ради своего возвышения на пост главы государства. Не существовало ни одного значимого общественного вопроса, по которому его взгляды не были бы выражены через его официальные действия, его собственные публичные заявления и санкционированные им разъяснения его друзей. Последнее было проявлением той откровенности, с помощью которой Ван Бюрен тщетно пытался остановить обвинения своих врагов в изворотливости. Вместо того чтобы прятаться, как это обычно и естественно делают государственные деятели, за спину Батлера, генерального прокурора, и других лиц, выступавших от его имени, он напрямую взял на себя ответственность за их «разъяснения». Он считал себя избранным для претворения в жизнь принципов и политики администрации Джексона, «будучи счастлив», как он выразился, «если мне удастся завершить дело, которое он столь славно начал». Завершил он теоретическим заявлением, последовательно проходившим сквозь все его главные выступления, о том, что хотя он будет «осуществлять полномочия, по праву принадлежащие генеральному правительству, в духе умеренности и братской любви», с другой стороны, он будет «религиозно воздерживаться от присвоения тех полномочий, которые не были делегированы Конституцией».

Еще по одному вопросу Ван Бюрен недвусмысленно высказался до выборов. В 1835 году, в год его выдвижения, появилось облако размером с ладонь человека, которое не собиралось покидать небо до тех пор, пока из него не разразился ужасающий, всеобъемлющий и благотворный катаклизм. Тогда открыто и серьезно началась работа радикальных сторонников отмены рабства. Клей отмечал в своей речи о колонизации в 1836 году, что «этот фанатичный класс» аболиционистов «не был похож на ваших старомодных сторонников постепенной эмансипации, таких как Франклин, Раш и другие мудрые и благожелательные пенсильванцы, разработавшие план постепенной ликвидации рабства». Он был прав. Многие из новых аболиционистов находились на грани респектабельности или уже перешли ее. Образованные, интеллигентные и даже богатые, некоторые из них вовсе не принадлежали к извечно популярному классу зажиточных обывателей, довольных существующими общественными институтами. Большинство добродетельных и религиозных людей видели в них лишь злостных нарушителей спокойствия. Все благополучные, философствующие противники рабства полагали, что подобные безумные и безрассудные агитаторы, если их поощрять, разрушат устои цивилизации и приведут к анархии, кровопролитию и междоусобным войнам, которые для самих рабов окажутся еще хуже, чем несправедливость их рабства. Но для членов нарождавшихся аболиционистских обществ это не было абстрактным или экономическим вопросом. Их не пугали примеры Вашингтона, Джефферсона и Патрика Генри, которые, что бы они ни говорили или на что ни надеялись против рабства, тем не менее держали в кабале человеческие существа; или примеры Адамса и других северных приверженцев Конституции, которые хотя бы на время присоединились к пакту ради защиты гнуснейшей работорговли. Для них разговоры о священном Союзе или о великих успехах, достигнутых неграми в условиях рабства и недостигнутых на свободе, были пустым звуком. Неугасимым взором они видели жуткую картину жизни отдельного раба, а не общие черты рабства; они видели цепь, кнут, превращение в скотов и намеренно поддерживаемое невежество; они видели разрыв семей, чья любовь и надежды, точно такие же, как у белых мужчин и женщин, были растоптаны омерзительной жестокостью; они видели звериную распущенность, неизбежную при плантационной системе. И они не хотели молчать, какими бы ни были спокойные проповеди политической мудрости, какими бы ни были искренние и веские издевки людей благоразумных, честных и состоятельных. Северяне 1888 года должны с подлинным стыдом смотреть на поведение своих отцов и дедов по отношению к узколобым, пламенным, порой почти ненавистным апостолам прав человека; и с еще большим стыдом — на разговоры о священном праве белых людей превращать черных людей в животных, праве, к которому следует относиться, как так любили выражаться лучшие из американцев, с нежным и трепетным вниманием к чувствам белых рабовладельцев. Примерно в то же время началось непрекращающееся внесение в Конгресс петиций об отмене рабства и глупая, но Богом уготованная атака рабовладельцев на право петиций. Стремительно разгоравшаяся агитация сильно отличалась от практической и подлинно политической дискуссии вокруг Миссурийского компромисса пятнадцатью годами ранее.

Однако пока этот вопрос не имел большого политического значения, за исключением нападок на Ван Бюрена со стороны южных членов его партии. Шестнадцатью годами ранее он голосовал против приема новых штатов, допускающих рабство. Он способствовал переизбранию Руфуса Кинга, решительного врага рабства. Он решительно выступал против Колхуна и южных нуллификаторов. В нью-йоркских газетах «Evening Post» и «Plain-dealer» в период с 1835 по 1837 год появилась поистине благородная серия передовых статей Уильяма Леггетта, решительно провозглашавших право на свободное обсуждение и принципиальную порочность рабства; хотя порой он и осуждал пробудившийся фанатизм как «разновидность безумия». Газета «Post» решительно поддерживала Ван Бюрена, и на Юге утверждали, будто она является его избранным органом для обращения к общественности. Тем не менее она отрицала, что Ван Бюрен имел хоть какое-то «отношение в какой бы то ни было форме к доктринам или движениям аболиционистов». Но рабовладельцы упорно не верили подобным опровержениям. Утверждалось, что он сыграл глубокую закулисную роль в миссурийском вопросе, что навлекло на него подозрения в поддержке аболиционизма; на его опровержения отвечали антирабовладельческие петиции от двадцати тысяч подписантов из его собственного штата Нью-Йорк и поддержка со стороны врагов рабства. Вигские «бесхребетники» слушали все это с полным удовлетворением. Им предстояло преуспеть, если вообще суждено было преуспеть, на почве недоверия или неприязни Юга к Ван Бюрену. В июле 1834 года он публично написал Сэмюэлу Гвину из Миссисипи, что его взгляды на полномочия Конгресса в отношении рабовладельческой собственности в южных штатах настолько хорошо известны его друзьям, что он удивлен попытками ввести общественность в заблуждение на этот счет; что рабство, по его мнению, находится «исключительно под контролем правительств штатов»; что «противоположного мнения в степени, заслуживающей внимания», не придерживаются ни в одной части Соединенных Штатов; и что без изменения Конституции вмешательство в это дело в любом из штатов невозможно «даже по требованию какого-либо одного или всех рабовладельческих штатов вместе взятых». Но на это говорили: «Таппан, Гаррисон и любой другой фанатик и аболиционист в Соединенных Штатах, не сошедший с ума окончательно, согласятся с этим». И действительно, двадцать четыре года спустя Авраам Линкольн был выдвинут на основе аналогичного заявления о «праве каждого штата упорядочивать и контролировать свои собственные внутренние институты исключительно в соответствии с собственным суждением».

Однако округ Колумбия представлял собой ту самую территорию, в пределах которой Конгресс, несомненно, обладал полномочиями отменить рабство. В наши лучшие дни стремление сделать свободной от рабства хотя бы столицу земли свободы могло бы показаться вполне естественным импульсом. Но округ лежал между двумя рабовладельческими штатами и был ими полностью окружен. Вашингтон заимствовал свои законы и обычаи у Мэриленда. Если бы округ стал свободным в то время, когда Виргиния и Мэриленд оставались рабовладельческими, возникли бы, как вполне обоснованно опасались, опаснейшие столкновения. Вечное сохранение в нем рабства было непредвиденной частью той цены, которую Александр Гамильтон заплатил за то, чтобы добиться федерального принятия военных долгов штатов. Во времена Ван Бюрена царило почти полное согласие с тем положением, что, хотя рабство и не имело в округе конституционной защиты, его все же следует рассматривать там как часть института Виргинии и Мэриленда. Насколько ясным было это понимание, видно из языка несомненного авторитета. Джон Квинси Адамс до сих пор трудился ради целей, которые вызывают у потомства лишь холодный и формальный интерес. Но теперь, покидая сферу высокой политики, где его слава была невелика, и — к счастью для его репутации — освободившись от оков ответственности, благородная и возвышенная любовь к человечеству начала озарять его преклонные годы непреходящим блеском героического и дальновидного мужества. Он стал первым из великих лидеров движения против рабства. Он навсегда вошел в круг тех людей — Гаррисона, Лавджоя, Гиддингса, Филлипса, Самнера и Бичера, — которым мы в столь огромной степени обязаны вторым и более благородным спасением нашей земли. Но Адамс решительно выступал против отмены рабства в округе. В декабре 1831 года, в первый месяц своей работы в Палате представителей, представляя петицию об отмене рабства, он заявил, что не намерен ее поддерживать. В феврале 1837 года, за несколько дней до инаугурации Ван Бюрена, разыгралась сцена, когда Адамс с мрачной и бесстрашной иронией внес в Палату петицию некоторых рабов против отмены рабства. В своей тогдашней речи он сказал: «С того дня, как я переступил порог этой Палаты, и до настоящего момента я неизменно здесь и неизменно в других местах заявлял, что мои взгляды противоречат чаяниям петиций, призывающих к отмене рабства в округе Колумбия».

Это курьезное, но неизбежное обвинение беспристрастности истории заключается в том, что за заявление, точно совпадающее с тем, что было сделано великим и признанным апостолом аболиционизма в более поздний год, Ван Бюрен был заклеймен как угодник Юга, «северянин с южными принципами». Заявление Ван Бюрена было сделано не так, как у Адамса, в условиях непринужденной свободы независимого члена Конгресса от свободного от рабства округа, а под давлением президентской номинации, частично поступавшей с Юга. В ходе предвыборной кампании до своего избрания Ван Бюрен совершенно открыто предупредил о своем намерении. «Я должен войти, — говорил он, — в президентское кресло в качестве непреклонного и бескомпромиссного противника любой попытки со стороны Конгресса отменить рабство в округе Колумбия вопреки воле рабовладельческих штатов». Таковой была позиция не только Ван Бюрена и Адамса, но и каждого государственного деятеля как на Севере, так и на Юге, да и всего Севера в целом, за незначительными исключениями. Явное заявление последнего, несомненно, было направлено на усмирение прорабовладельческой ревности, разжигаемой против него на Юге; оно должно было иметь политический эффект. Но оно тем не менее было недвусмысленным выражением мнения, которое он искренне разделял с практически единодушным настроем всей страны.

Была предпринята умелая попытка поставить Ван Бюрена в неловкое положение перед его южными сторонниками из-за еще более сложного вопроса. Аболиционистские общества на Севере стремились распространять свою литературу на Юге. Столь ярый противник рабства, как Уильям Леггетт, осуждал это как «фанатичное упрямство», явно ведущее к разжиганию на Юге восстаний, конец которых никто не мог предвидеть, и как плод отчаяния и транжирства. Южные штаты строгими законами запретили распространение этой литературы. Ее поступление из почтовых отделений Юга привело к великому возбуждению и даже насилию. В августе 1835 года почтмейстер Чарлстона в Южной Каролине обратился к генеральному почтмейстеру Кендаллу за советом, следует ли ему распространять бумаги, «крайне подстрекательские, подрывные и мятежные», бумаги, само хранение которых ставило под угрозу почту. Кендалл в необычном письме заявил, что не имеет законных полномочий запрещать доставку бумаг из-за их содержания, однако он не готов распорядиться о доставке в Чарлстон таких бумаг, какие были описаны. Гувернер, почтмейстер Нью-Йорка, к которому тогда обратился его чарлстонский коллега, отказался пересылать бумаги, отправленные Американским антирабовладельческим обществом. Эта опасная узурпация оправдывалась принципом salus populi suprema lex.

В декабре 1835 года Джексон обратил внимание Конгресса на распространение «подстрекательских воззваний, обращенных к страстям рабов» (как тогда именовали стремление черных людей к свободе), «рассчитанных на то, чтобы побудить их к мятежу и породить все ужасы рабской войны». Был внесен законопроект, объявляющий незаконным для любого почтмейстера сознательно доставлять любые печатные издания или иллюстрации, затрагивающие тему рабства в штатах, по законам которых их распространение было запрещено. Уэбстер осудил этот законопроект как федеральное посягательство на свободу печати. Клей посчитал его неконституционным, расплывчатым, неопределенным и ненужным, поскольку штаты сами могли расправляться с гражданами, получающими такие издания в почтовых отделениях на своей территории. Бентон и другие сенаторы, многие из которых были демократами, а семеро представляли рабовладельческие штаты, голосовали против законопроекта, потому что, как выразился Бентон, они «устали от вечных криков об уничтожении Союза, не верили в них и не собирались голосовать против своих убеждений лишь бы избежать испытания». Дебаты не достигли большой высоты. Этот вопрос отнюдь не был свободен от сомнений. Антирабовладельческие газеты, вероятно, и впрямь были, как утверждали южане, «подстрекательскими» для их штатов. Рабство держалось на невежестве и страхе. Федеральная почта, вне всякого сомнения, задумывалась, как доказывал Кендалл, в качестве удобства для различных штатов, а не как оскорбление их моральных кодексов. Было мало возражений против нынешнего запрета на использование почты для распространения непристойной литературы или, если взять лучший пример, циркуляров лотерей, законных в одних штатах и незаконных в других.

Когда дело дошло до голосования по законопроекту в Сенате, хотя против него действительно имелось значительное большинство, была искусным образом подстроена ничья, чтобы заставить Ван Бюрена в качестве вице-президента отдать решающий голос. Уайт, южный демократический кандидат, столь серьезно угрожавший ему, находился в Сенате и голосовал за законопроект. Предполагалось, что Ван Бюрен либо оскорбит сторонников рабовладения голосованием против законопроекта, либо оскорбит Север и, возможно, покривит душой, проголосовав за него. Когда шло оглашение списка, Ван Бюрен, как рассказывает нам Бентон, отсутствовал на своем месте, прохаживаясь за колоннадой в задней части кресла вице-президента. Колхун, опасаясь, как бы тот не избежал испытания, с нетерпением осведомился, где он находится, и велел сержанту по оружию разыскать его. Но Ван Бюрен был готов, немедленно подошел к своему креслу и проголосовал за законопроект. Его близкий друг, Сайлас Райт из Нью-Йорка, также голосовал за него. Бентон говорит, что счел оба эти голоса политическими и продиктованными соображениями выгоды. Скорее всего, так оно и было. Для Ван Бюрена все воинственные меры Колхуна и прорабовладельцев были крайне неприятны. Он, вероятно, полагал, что этот законопроект сделает больше для усиления, чем для утихомиривания агитации на Севере. Вальтер Скотт, когда принц-регент провозгласил тост в его честь как автора «Уэверли», чувствуя, что даже высочайшая особа не имеет права в многочисленном обществе разрушать долго хранившуюся и ценную тайну «великого Неизвестного», встал и сурово заявил своему хозяю: «Сир, я не являюсь автором „Уэверли“». Он считал, что существуют вопросы, не дающие вопрошающему права на правду. Подобным образом и Ван Бюрен мог полагать, что существуют политические интерпелляции, которые, будучи предприняты чисто в партийных целях, на законных основаниях могут получить ответы, продиктованные теми же целями. Поскольку необходимость его голосования была подстроена с целью навредить ему, а не помочь или помешать законопроекту, он, вероятно, чувствовал себя вправе проголосовать так, чтобы наилучшим образом сорвать замысел против него. Эта убедительная казуистика обычно одолевает кандидата на высокий пост в обстановке жесткого конфликта. Но сколь бы снисходительными ни были суждения партийных соратников и сколь бы тягостной ни казалась необходимость, неправда почти наверняка возвращается, чтобы преследовать государственного деятеля. Ван Бюрен никогда не заслуживал того, чтобы его называли «северянином с южными принципами». Но это голосование подошло ближе к оправданию этого прозвища, чем любой другой поступок за всю его карьеру.

Выборы показали, сколь масштабным был отток голосов на Юге. Джорджия и Теннесси, которые в 1836 году почти единогласно поддерживали Джексона, теперь проголосовали за Уайта. Миссисипи, где в том году не было никакой оппозиции, и Луизиана, где у Джексона было восемь голосов против пяти у Клея, теперь дали Ван Бюрену перевес всего в триста голосов каждая. В Северной Каролине у Джексона было 24 862 голоса, а у Клея — лишь 4563; Уайт получил 23 626 против 26 910 у Ван Бюрена. В Виргинии Джексон набрал втрое больше голосов, чем Клей; у Ван Бюрена же оказалось лишь на одну четверть больше голосов, чем у Уайта. В родном штате Бентона, бывшем столь единодушным за Джексона, Уайт набрал свыше 7000 голосов против 11 000 у Ван Бюрена. Зато на Северо-Востоке Ван Бюрен был очень силен. Большинство Джексона в Меней в 6087 голосов превратилось в большинство в 7751 голос для Ван Бюрена. Нью-Гэмпшир, родина Хилла и Вудбери, давший Джексону перевес в 6376 голосов, отдал Ван Бюрену более 12 000. Демократическое большинство в Нью-Йорке возросло с менее чем 14 000 до более чем 28 000, причем это большинство было сельским, а не городским. Большинство в городе Нью-Йорк составляло лишь около 1000 голосов. Из пятидесяти шести округов Ван Бюрен победил в сорока двух, тогда как нынче его политические преемники редко побеждают более чем в двадцати. Коннектикут дал большинство в 6000 голосов за Клея; теперь же он отдал за Ван Бюрена свыше 500. Род-Айленд голосовал за Клея; теперь он проголосовал за Ван Бюрена. Массачусетс отошел Уэбстеру с 42 247 голосами против 34 474 за Ван Бюрена; у Клея было 33 003 голоса против всего 14 545 за Джексона. Однако Нью-Джерси переметнулся от Джексона к Гаррисону, хотя на обоих выборах этот штат был крайне колеблющимся; а в Пенсильвании, Огайо, Индиане и Иллинойсе Ван Бюрен сильно отстал от Джексона. Народное голосование, за исключением Южной Каролины, где выборщиков избирало законодательное собрание, выглядело следующим образом:

New England.Middle States.South.West.Total. Van Buren112,480310,203141,942198,053762,678 Harrison, White, and Webster106,169282,376138,059209,046735,650

Голоса выборщиков распределились следующим образом:

New England.Middle States.South.West.Total. Van Buren29725712170 Harrison721—4573 Webster14———14 White——26—26

Таким образом, Ван Бюрен пришел к президентству, поддерживаемый великими Средними штатами и Новой Англией в противовес Западу, при расколовшемся Юге. Если не считать безальтернативного переизбрания Монро в 1820 году и практически безальтернативного переизбрания Джефферсона в 1804 году, Ван Бюрен стал первым кандидатом в президенты от Демократической партии, победившим в Новой Англии. Там он имел уверенное большинство как по голосам выборщиков, так и по народному голосованию. Ни один демократ после Ван Бюрена не добивался большинства народных голосов в этом столь мыслящем и столь предвзятом сообществе. Пирс, противостоявший слабому вигскому кандидату Скотту, завоевал голоса выборщиков этого региона в 1852 году, но меньшинством народных голосов и лишь благодаря крупному голосованию «Свободной земли» за Хейла. Ни один другой демократ после 1852 года не получал голосов выборщиков из Новой Англии за пределами Коннектикута. Виргиния отказала в своем голосе Джонсону, который в условиях, когда ни один из кандидатов не получил большинства голосов выборщиков, был избран вице-президентом Сенатом.

Когда голоса выборщиков были официально подсчитаны перед палатами Конгресса, этот результат, как сообщает нам современная летопись, был «встречен палатой и галереями с безупречным декорумом». Энтузиазм уходил вместе с Джексоном, чтобы вернуться снова с Гаррисоном. Избрание Ван Бюрена было успехом интеллектуальных убеждений, а не торжеством сантиментов. Он пришел к власти, как хорошо знали «палата и галереи», в обстановке «совершенного декорума». Ни один из щедрых, но порой дешевых и бесплодных всплесков чувств, столь могущественных порой в политике, не помог ему пробраться в Белый дом. Не то чтобы он был лишен великодушия или чувств. Отнюдь нет; немногие люди вдохновляли столь устойчивую и глубокую политическую привязанность среди людей с сильным характером и патриотическими устремлениями. Но ни в его облике, ни в его речах или поведении не было ничего от той яркой живописности, которая производит впечатление на народные массы, нуждающиеся в том, чтобы их трогали — если вообще трогали — кратковременные проблески великих людей или яркие фразы, становящиеся о них ходячими. Его избрание было не более чем триумфом дисциплинированного здравого смысла и политической мудрости.

ГЛАВА VIII. КРИЗИС 1837 ГОДА

4 марта 1837 года Джексон и Ван Бюрен проехали вместе из Белого дома к Капитолию в «красивом фаэтоне», изготовленном из древесины старого фрегата «Конституция» — подарке генералу от демократов города Нью-Йорк. Он был третьим и последним президентом, который, отработав свой срок, покидал пост среди того же энтузиазма, с которым заступил на него, и для которого передача власти не была связана с теми муками, которые сопровождают внезапную утрату влияния и чье неизбежное предчувствие должно умерять амбиции в стране, так редко позволяющей сделать карьеру общественного деятеля долгой и непрерывной. Вашингтон посреди почти всеобщей любви и почитания покинул пост, от которого он искренне устал; и вне должности он был велик не менее, чем на ней. Джефферсон и Джексон оставались по-настоящему влиятельными фигурами. Ни в Монтичелло, ни в Эрмитаже после возвращения их хозяев не было недостатка ни в фимиаме искренней народной лести, ни в призывах к осуществлению признанного и колоссального влияния, в чем и кроется немалая доля неизъяснимого очарования высокого государственного поста.

Покидая Белый дом под тихим и ярким небом, уходящий и вступающий в должность правители пользовались таким народным и воинственным сопровождением, какое без особого порядка или блеска обычно поднимается по Капитолийскому холму вместе с нашими президентами. Инаугурационную речь Ван Бюрена, как говорят, слышали почти двадцать тысяч человек; ибо он читал ее с поразительной четкостью в тихом воздухе с исторического восточного портика. С инаугурации он вернулся в свою частную резиденцию; и с прекрасным уважением настоял на том, чтобы Джексон оставался в Белом доме до своего отъезда несколько дней спустя в Теннесси. Ван Бюрен в собственной карете отвез Джексона до конечной станции новой железной дороги, с которой должно было начаться путешествие домой. Он попрощался со стариком самым нежным образом и пообещал навестить его в Эрмитаже летом.

Новый кабинет министров, за единственным исключением, состоял из тех же людей, что и при Джексоне: Джон Форсайт из Джорджии — государственный секретарь; Леви Вудбре из Нью-Гэмпшира — министр финансов; Малон Диксон из Нью-Джерси — министр военно-морских сил; Кендалл — генеральный почтмейстер; и Батлер — генеральный прокурор. Джоэл Р. Пойнсетт, убежденный сторонник юнионизма среди нуллификаторов Южной Каролины, стал военным министром. Касс оставил этот пост в 1836 году, чтобы стать посланником во Франции, и Батлер с тех пор временно совмещал его со своей собственной должностью генерального прокурора. Кабинет этот, по сути, в значительной степени формировался Ван Бюреном еще за два с лишним года до того, как он стал президентом.

Инаугурационная речь Ван Бюрена вновь начиналась с излюбленной нотки смирения, но теперь в ней сквозило приятное достоинство. Он был, по его словам, первым президентом, родившимся после революции; он принадлежал к более поздней эпохе, чем его славные предшественники. И ему не следовало ожидать, что соотечественники станут взвешивать его поступки с той же благосклонной и пристрастной меркой, какую они применяли к доблестным мужам революционных времен. Но он благочестиво уповал на поддерживающую помощь Провидения и доброту народа, который еще никогда не оставлял государственного служащего, честно трудящегося ради их дела. Прозвучали обычные поздравления в адрес американских институтов и истории. Мы, говорил он, — и это хвастовство, хотя оно и не столь приятно для вкуса более позднего времени, было совершенно истинным, — не имели себе равных во всем мире «по всем признакам великого, счастливого и процветающего народа». Хотя мы ограничивали правительство «единственной законной целью политических институтов», мы достигли бентимовского «наибольшего счастья наибольшего числа людей» и являли собой «совокупность человеческого благосостояния, которую поистине не сыскать больше нигде». Мы должны, соблюдая ограничения правительства, увековечить столь необыкновенно счастливое положение дел. Народное правление, крах которого пятьдесят лет назад предсказывали столь смело, ныне не обнаружил «недостатка ни в одном элементе прочности или силы». Его политикой должно было стать «строгое следование букве и духу конституции... рассматривающей ее как ограниченную национальными целями, считающей, что она оставляет народу и штатам всю власть, от которой не было прямо отказано». По одному вопросу он высказался предельно четко. Впервые рабство замаячило в инаугурационной речи американского президента. Казалось, впрочем, что оно тут же исчезло из политики под воздействием практически единодушного осуждения аболиционистской агитации — агитации, которая, хотя и велась во имя благороднейших целей, казалась — таков уж ход человеческих прав — безумной и нечестивой большинству патриотически настроенных и разумных граждан. Ван Бюрен процитировал свое собственное недвусмысленное заявление, сделанное до выборов против отмены рабства в округе Колумбия без согласия рабовладельческих штатов и против «малейшего вмешательства в него в тех штатах, где оно существует». Ни слова не было сказано о распространении рабства на Территориях. Этот вопрос все еще спал под воздействием убаюкивающего зелья Миссурийского компромисса, чтобы пробудиться с приобретением Техаса. В заявлении Ван Бюрена не было ни малейшего несоответствия даже с платформами республиканцев 1856 и 1860 годов.

Инаугурация завершилась прекрасной данью уважения Джексону. «Я знаю, — говорил Ван Бюрен, — что не могу надеяться выполнить эту трудную задачу с равными способностями и успехом. Но, будучи объединен с ним в его советах, изо дня в день являясь свидетелем его исключительной и непревзойденной преданности благополучию своей страны, разделяя его взгляды, которые его соотечественники горячо поддержали, и будучи удостоен права в значительной мере разделять его доверие, я могу надеяться, что нечто от столь же ободряющего одобрения будет сопутствовать и моему пути. В его лице я выражаю общие со всеми, наряду с моими собственными, пожелания о том, чтобы он еще долго жил и наслаждался ярким вечером своей хорошо прожитой жизни».

Просветленный оптимизм этой речи находился в полном согласии с тем сияющим и мягким днем, какие даже март время от времени дарит Вашингтону. Однако в атмосфере таилась буря, несущая с собой яростное и абсолютное опустошение. За месяц до инаугурации Бентон, которому Ван Бюрен настойчиво предлагал место в кабинете министров, сказал избранному президенту, что они стоят на пороге взрыва бумажно-денежной системы. Но последний обидел Бентона словами: «Ваши друзья считают, что вы слегка помешались на этой почве». И, несомненно, пророчества противников Банка были в некоторой степени дискредитированы отсрочкой катастрофы, которая должна была оправдать их обличения. Глубокий, трепетный и скрытый восторг, который приходит с первым вкушением высшей власти — даже к искушенному и потрепанному дельцу, — был испытан Ван Бюреном лишь в течение нескольких дней, как воздух вокруг него стал тяжелым, затем тревожным и, наконец, бурно взволнованным, пока через два месяца свирепо и безудержно не разразился самый ужасающий коммерческий кризис в Соединенных Штатах. С тех пор как Вашингтон начал эксперимент нашего федерального правительства среди мрачных сомнений закоренелых федералистов и закоренелых демократов, ни одному президенту, за исключением разве что Авраама Линкольна, не приходилось сталкиваться на заре своего президентства со столь пугающей политической ситуацией.

Причины паники 1837 года лежали гораздо глубже, нежели в сложных банковских процессах или в изъянах федерального управления финансами. Но подобно тому, как внезапно заболевший человек предпочитает находить для своего недуга какую-то недавнюю и очевидную причину и не верит даже долгой и опасной болезни в том, что ее истоки крылись в давних и укоренившихся привычках жизни, большая часть американского народа и его лидеров полагала, что этот из ряда вон выходящий кризис стал результатом финансовых просчетов администрации Джексона. Они верили, что Ван Бюрен способен несколькими росчерками пера исправить, если захочет, эти просчеты и восстановить торговое доверие и процветание. Паника 1837 года стала и в огромной степени осталась предметом политических и партийных разногласий, которые затеняют ее подлинные явления и причины. Дальновидная и патриотическая неустрашимость, с которой Ван Бюрен встретил ее почти непреодолимые трудности, поистине является венцом его политической карьеры. Чтобы по достоинству оценить услугу, которую он тогда оказал своей стране, необходимо внимательно рассмотреть причины этого знаменитого кризиса.

В 1819 году Соединенные Штаты пострадали от торговых и финансовых потрясений, которые можно считать следствием второй войны с Великобританией. Колоссальные издержки крупной войны, которую ведет высокоорганизованная нация, имеют свойство сказываться в виде общего спада в бизнесе лишь спустя некоторое время после окончания войны. Беззаботное транжирство в быту, торговых и производственных авантюрах продолжается и после того, как мир приносит свои необычайные посулы, веря в которые и пребывая в радостном неведении, злой и неизбежный день откладывают на потом. Все это позже наблюдалось в гораздо больших масштабах в период с 1865 по 1873 год. К 1821 году страна полностью оправилась от депрессии; и с этого момента и почти до самого конца правления Джексона Соединенные Штаты наблюдали материальное процветание, несомненно превосходившее все, что было известно ранее. Бурный всплеск в послании Джона Квинси Адамса 1827 года — о том, что плоды нашей земли, торговый обмен и животворный труд человеческого труда объединились, «чтобы примешать к нашей чаше долю наслаждения столь же полную и щедрую, какую снисхождение Небес, пожалуй, когда-либо даровало несовершенному состоянию человека на земле», — звучал в обычном тоне публичных заявлений наших президентов с 1821 по 1837 год. Наши урожаи всегда были велики. Мы были избранным народом, который радовался напоминаниям правителей о нашем благополучии и не проявлял беспокойства под их благочестивыми напоминаниями о вечной благодарности Провидению. В 1821 году национальный долг слегка увеличился, превысив 90 000 000 долларов; но с того времени шло его неуклонное и быстрое погашение, пока в 1834 году он не был полностью ликвидирован. Наши города росли. Наше население с жаждой расселялось по богатой долине Миссисипи. От десятимиллионного населения в 1821 году мы дошли до шестнадцати миллионов в 1837-м. Нью-Йорк вырос примерно с 1 400 000 до 2 200 000 жителей, а Пенсильвания — с примерно 1 000 000 до 1 600 000. Но поразительный рост происходил на Западе: Иллинойс вырос с 60 000 до 400 000, Индиана — со 170 000 до 600 000, Огайо — с 600 000 до 1 400 000, Теннесси — с 450 000 до 800 000. Миссури увеличила свое семидесятитысячное население в пять раз; Миссисипи свое восьмидесятитысячное — в четыре раза; Мичиган свое десятитысячное — в двадцать раз. Айова и Висконсин в 1821 году были совершенно не заселены; в 1837 году плодородные земли первой прокармливали почти сорок тысяч, а второй — почти тридцать тысяч стойких граждан. Новые города и селения вырастали с волшебной быстротой. Наряду со многим неприглядным проявлялась и поразительная энергия, а также способность приумножать богатство. Горные барьеры были преодолены не только предприимчивыми пионерами, но и нахлынувшими толпами переселенцев, после чего почти не оставалось препятствий для быстрого создания комфорта и богатства. К тому же в долине Миссисипи и на землях Северо-Запада переселенцы не сталкивались с суровой почвой, враждебностью и несговорчивостью природы, в борьбе с которыми на атлантическом побережье американский народ приобрел некоторые из своих сильнейших и самых непреходящих черт. Мы действительно едва ли осознаем, насколько лучше для будущих времен было то, что наши первые поселения давались с трудом. В легком освоении и возделывании богатых, а порой и буйно плодородных земель Запада крылась менее полноценная, менее суровая школа. Американский характер там нередко устремлялся к спекуляциям, а не к труду или риску. Казалось ненужным создавать богатство трудом; сокровища лежали готовыми для тех, кто первыми доберется до дверей сокровищницы. Прокладывать легкие пути к Эльдорадо прерий и речных низин было самым быстрым способом разбогатеть.

Дороги, каналы, улучшение рек предшествовали этому внезапному расселению, этому огромному и ликующему движению населения, сопровождали его и следовали за ним. Наблюдался необычайный рост «внутренних улучшений». В своем послании 1831 года Джексон радовался высоким заработкам рабочих на строительстве этих сооружений, которые, по его справедливому выражению, «расширялись с беспрецедентной быстротой». Конституционные полномочия федерального правительства содействовать улучшениям внутри штатов стали серьезным вопросом, поскольку планируемые преобразования осуществлялись в столь грандиозном масштабе. Ни один отдельный интерес за пятнадцать лет до 1837 года не занимал столь значительной части внимания американцев, как строительство каналов и дорог. Дебаты в Конгрессе и легислатурах, послания президентов и губернаторов были полны этого. Если Эри-канал, завершенный в 1825 году, сделал доступными огромные природные богатства и прославил своего главного строителя, то почему бы подобным проектам не преуспеть дальше на западе? Успех железных дорог был уже доказан; и в их планируемом расширении таились неопределенные перспективы. В 1830 году было построено двадцать три мили; в 1831 году — девяносто четыре мили; а к 1836 году общая протяженность путей возросла до 1273 миль.

Американцы в то время были гораздо более однородным народом, чем сегодня. Массовая иммиграция из Ирландии, Германии и Скандинавии еще не произошла. Наши расовые различия были, за некоторыми исключениями, незначительными по масштабам или стерлись с течением времени — это были лишь различия между потомками выходцев из Британии. Не существовало и тех крайностей в благосостоянии или тех различий в роде занятий, которые принесли с собой рост городов и развитие мануфактур. Соединенные Штаты оставались нацией фермеров. Не было тех компенсаторов и противовесов, которые в условиях меняющихся привычек и предрассудков более пестрого населения стремятся сдерживать и нейтрализовать причуды и эксцентричность. Единое настроение охватывало всю нацию гораздо быстрее, чем это могло бы произойти при сложности нашего современного населения, а также разнообразии и соперничестве его составляющих. Эта однородность не только делала американцев восприимчивыми к единым импульсам; не было также никаких существенных различий в окружающей обстановке. Все они со времени позднего периода президентства Монро жили в атмосфере официального восторга и поздравлений по поводу прошлого и ничем не сдерживаемых надежд на будущее. Все они, будь то на хлебных полях Севера или на хлопковых плантациях Юга, оставляли позади Атлантику с традициями или опытом нищеты и угнетения по ту сторону океана. Каждый американец в своей географической полосе, после более широкого открытия дорог и водных путей и мирного покорения Аппалачских горных хребтов, видел к западу от себя плодородие, надежды и их воплощение. И это плодородие, и эти надежды со времени второй войны с Англией перестали быть уделом суровой и полной приключений земли, далекой и почти чуждой побережью. Каждый американец при администрации Эндрю Джексона имел перед собой — как универсальный опыт всех тех, кто осваивал земли на Западе, — колоссальный и гарантированный прирост стоимости, полный очарования для тех, кто недавно обрабатывал каменистую почву Новой Англии или истощенные поля Юга. Если новые земли на Западе можно было сделать доступными с помощью внутренних улучшений, то чередование сева и сбора урожая казалось в течение дюжины лет не более достоверным, чем то, что стоимость этих земель немедленно и чудовищно возрастет. И вот американский народ единодушно предался поразительной экстравагантности земельных спекуляций. Эдем, который Мартин Чезлвит увидел позже в состоянии малярийного упадка, можно было обнаружить в новых краях практически на каждой реке к востоку от Миссисипи и на многих реках к западу от нее, где могли пройти плоскодонки. Мошенничества, несомненно, случались; но они были сопутствующим явлением честного заблуждения интеллектуальных людей, вдохновленных самым необычным ростом, который когда-либо видел мир. Часто цитируемый пример Мобила, оценка недвижимости которого выросла с 1 294 810 долларов в 1831 году до 27 482 961 доллара в 1837 году, чтобы в 1846 году снова упасть до 8 638 250 долларов, весьма наглядно иллюстрирует эту историю. В Пенсаколе участки, которые сегодня стоят по 50 долларов каждый, продавались по цене участков на Пятой авеню в Нью-Йорке, которые сегодня стоят по 100 000 долларов за штуку. Недвижимость в последнем городе в 1836 году оценивалась выше, чем в значительно более крупном и богатом городе пятнадцатью годами позже. С 1830 по 1837 год тоннаж пароходов на западных реках вырос с 63 053 до 253 661. С 1833 по 1837 год урожай хлопка в новых рабовладельческих штатах — Теннесси, Алабаме, Миссисипи, Луизиане, Арканзасе и Флориде — увеличился с 536 450 до 916 960 тюков, в то время как цена с колебаниями поднялась с десяти до двадцати центов за фунт. Иностранный капитал вполне естественно пришел к участию в этом великолепном зарабатывании денег. С 1821 по 1833 год ежегодный импорт звонкой монеты из Англии составлял в среднем около 100 000 долларов, причем в последний год он равнялся лишь 31 903 долларам; но в 1834 году он составил 5 716 253 доллара, в 1835 году — 914 958 долларов, а в 1836 году — 2 322 920 долларов, при этом весь экспорт звонкой монеты в Англию за все эти три года составил лишь 51 807 долларов, в то время как средний экспорт с 1822 по 1830 год составлял около 400 000 долларов; а его объем в 1831 году равнялся 2 089 766 долларам, и в 1832 году — 1 730 571 доллару. С 1830 по 1837 год включительно, хотя импорт генеральных грузов из всех стран превышал экспорт на 140 700 000 долларов, никакого встречного движения звонкой монеты не наблюдалось. Импорт звонкой монеты из всех стран за эти годы превысил экспорт на сравнительно огромную сумму в 44 700 000 долларов. Таким образом, иностранцы принимали плату за свои товары не только нашим сырьем, но также нашими инвестициями или, скорее, нашими спекуляциями, и вдобавок отправляли эти огромные количества денег. Так наша удача воспламенила воображение даже туповатых европейцев. Они помогали кормить и одевать нас, чтобы мы могли поэкспериментировать с лампой Алладина.

Цена государственных земель была установлена законом в размере 1,25 доллара за акр; они были открыты для любого покупателя без разумных ограничений по площади и без привязки к реальным поселенцам, которые были установлены позже. Перед нами предстал товар, цена которого для оптовых покупателей не росла, и притом именно тот товар, на котором было сколочено столько состояния. Поэтому в отношении общественных земель лихорадка наживы, хвастливая уверенность в будущем страны достигли своего апогея. С 1820 по 1829 год ежегодные продажи составляли в среднем менее 1 300 000 долларов, а в 1829 году равнялись 1 517 175 долларам. Но в 1830 году они превысили 2 300 000 долларов, в 1831 году — 3 200 000 долларов, в 1832 году — 2 600 000 долларов, в 1833 году — 3 900 000 долларов, а в 1834 году — 4 800 000 долларов. В 1835 году они внезапно подскочили до 14 757 600 долларов, а в 1836 году — до 24 877 179 долларов. В своих посланиях 1829 и 1830 годов Джексон вполне резонно рассматривал умеренный рост продаж как доказательство растущего процветания. В 1831 году его поздравления утихли; но в 1835 году он снова усмотрел — даже в аномальных продажах этого года — лишь более веское доказательство еще большего процветания. В 1836 году он наконец увидел, что гигантские спекуляции являются истинным значением этого огромного роста. Цены, разумеется, пошли вверх. Каждый считал себя богаче, а свой труд — более ценным. Через неделю после инаугурации Ван Бюрена в Сити-Холл-парке в Нью-Йорке состоялся митинг протеста против высокой арендной платы и высоких цен на продовольствие; и с большим пониманием раздался призыв: «Никаких бумажек; дайте нам золото и серебро!»

Больше нет споров о том, что крах бизнеса в 1837 году и в течение нескольких последующих лет был совершенно закономерным результатом предшествовавших спекуляций. Нелепые выпады самых видных вигов против Ван Бюрена за то, что он не прекратил кризис правительственным вмешательством, больше не принимаются во всерьез. Но до сих пор бытует мнение, будто сама спекуляция была вызвана одним финансовым просчетом Джексона, а кризис непосредственно спровоцирован другим его финансовым просчетом. Не исключено, что размещение средств казны в пятидесяти банках штатов [12] вместо Банка Соединенных Штатов и его двадцати с лишним филиалов, начавшееся осенью 1833 года, способствовало тенденции к спекуляциям. Однако эта помощь была в худшем случае незначительным делом. Было тщательно создано впечатление, будто эти банки штатов, «любимые банки», являлись сомнительными учреждениями. Похоже, нет никаких оснований сомневаться в том, что в целом они были абсолютно надежными и респектабельными институтами, в которых государственные деньги находились бы в такой же безопасности, как и в Банке Соединенных Штатов. Ясно, что если последний банк не должен был получить новую хартию, его депозиты, невзирая на обвинения в политическом вмешательстве, следовало изъять заблаговременно до его ликвидации в марте 1836 года. В лучшем случае остается предметом сомнительных предположений вопрос о том, стал бы Банк Соединенных Штатов под руководством Биддла в 1834, 1835 и 1836 годах, в то время как правительственные депозиты колоссально возрастали, вести себя с гораздо большим благоразумием и дальновидностью, чем это делали банки штатов, где хранились депозиты. Насколько нам помогает реальный опыт, это сомнение вполне можно разрешить отрицательно. Банк Соединенных Штатов, когда истек срок его федеральной хартия, получил хартию от Пенсильвании, продолжив работу под тем же руководством; и говорят, возможно, не без оснований, что он вступил на свое новое поприще с огромным профицитом. Однако в 1837 году он оказался не сильнее банков штатов; в 1838 году он препятствовал возобновлению расчетов; в 1839 году он снова приостановил выплаты, в то время как восточные банки стояли твердо; а в 1841 году он развалился в результате позорной и полной катастрофы.

Колоссальное расширение банковского кредитования за три года до краха 1837 года было скорее симптомом, чем причиной болезни. Лихорадка спекуляций уже сидела в венах общества до того, как началось «пускание воздушных змей» (выдача ничем не обеспеченных векселей). Банковские служащие жили в той же атмосфере, что и остальные американцы, и их оптимистичная экстравагантность в свою очередь подпитывала всеобщие спекулятивные настроения.

Когда Банк Соединенных Штатов в конце 1833 года лишился правительственных депозитов, они составляли чуть менее 10 000 000 долларов. На 1 января 1835 года, более чем через год после того, как банки штатов приняли депозиты, они увеличились до чуть более чем 10 000 000 долларов. Но поскольку государственный долг к тому времени был выплачен и отток денег таким образом прекратился, депозиты к 1 января 1836 года достигли 25 000 000 долларов, а к 1 июня 1836 года — 41 500 000 долларов. Этот огромный рост отражал внезапное увеличение продаж государственных земель, которые оплачивались банковской бумагой, составлявшей в свою очередь основную массу правительственных депозитов. Депозиты хранились лишь в небольшой части из более чем шести сотен существовавших тогда банков штатов. Но рост продаж государственных земель стал результатом всех органических причин и всей долгой цепи событий, которые так глубоко укоренили спекулятивную лихорадку в американском характере того времени. Именно на эти причины и события следует в конечном счете возложить ответственность за расширение банковского кредита, поскольку оно непосредственно вытекало из увеличения правительственных депозитов. Нет также достаточных оснований полагать, что если бы депозиты, вместо того чтобы находиться в пятидесяти банках штатов, остались в Банке Соединенных Штатов и его филиалах, тенденция к спекуляциям оказалась бы меньшей. Факторы, окружавшие этот банк, были как раз теми факторами, которые наиболее полно поддавались народной мании.

Но рост правительственных депозитов был лишь маслом, подлитым в огонь. Безумие вокруг банков и кредита было безграничным еще до того, как произошло изъятие депозитов и до того, как их значительный рост мог возыметь серьезный эффект. Между 1830 годом и 1 января 1834 года банковский капитал Соединенных Штатов вырос с 61 000 000 долларов примерно до 200 000 000 долларов; ссуды и дисконт банков — с 200 000 000 до 324 000 000 долларов; а обращение их банкнот — с 61 000 000 до 95 000 000 долларов. Рост с 1 января 1834 года по 1 января 1836 года был еще более стремительным: за эти два года банковский капитал увеличился до 251 000 000 долларов, ссуды и дисконт — до 457 000 000 долларов, а обращение банкнот — до 140 000 000 долларов. Но катастрофа при таком аномальном росте с 1830 по 1834 год была неизбежной. Безумие спекуляций полностью, хотя и незаметно, управляло страной в то время, когда Николас Биддл все еще контролировал депозиты, и оно неминуемо достигло бы апогея независимо от того, остались ли они у него или ушли куда-то еще.

Сложно правильно распределить между государственными и политическими деятелями того времени ту долю вины за манию спекуляций, которая должна пасть на эту группу людей. Все они испили до дна национальной интоксикации американским успехом и ростом. Но если перейти от более глубоких причин к второстепенным, хотя и более очевидным, невозможно не возложить большую долю вины на тех государственных деятелей, которые сопротивлялись снижению налогов, что оставило бы деньги в карманах тех, кто их заработал, а не собрало бы их в одном крупном банке со множеством филиалов или в пяти десятках мелких банков; на тех государственных деятелей, которые настаивали на том, что правительство должно помогать коммерческим предприятиям, поощряя выдачу торговцам ссуд из собственных средств, хранившихся в банках-депозитариях; на тех государственных деятелей, которые продвигали опасный план распределения профицита среди штатов вместо того, чтобы ликвидировать этот профицит. Поскольку осуждение оступившихся публичных деятелей должно быть соразмерно их высокому положению и величию их природных дарований, эта большая доля вины должна пасть главным образом на Дэниела Уэбстера и Генри Клея. Возглавляя своих соратников, они сопротивлялись снижению налогов. В своей речи по поводу законопроекта о тарифе 1832 года Клей с тем воодушевлением, которое так восхищает людей с недисциплинированным умом, заявил, что наши ресурсы «не должны быть зажаты в кулаке и стяжательски спрятаны, а должны использоваться щедро». Они настаивали на свободной выдаче публичных денег взаймы. В своей речи о распределении профицита Уэбстер призывал «настолько увеличить количество банков-депозитариев, чтобы каждый из них мог рассматривать ту часть общественного достояния, которую он получает, как увеличение своих эффективных депозитов, используемых, подобно другим депонированным деньгам, в качестве базы для дисконта в справедливых и надлежащих масштабах». Государственные деньги оказались заперты, заявлял он, вместо того чтобы помогать общему бизнесу страны. И после этого он не постыдился в 1838 году осудить министра финансов Джексона за то, что тот посоветовал новым банкам-депозитариям — точно так же, как он сам советовал им прежде, — «предоставить большие возможности для торговли». Если уж Конгресс не желал предпринимать шаги по удержанию государственного профицита вне банков и в карманах производителей, то министра не следовало судить строго за совет направить деньги в торговлю, а не держать их в банковских хранилищах.

Распределение профицита казны среди штатов на основании закона 1836 года стало последней и в некоторых отношениях худшей из мер, которые подстегнули и усилили тенденцию к спекуляциям. Согласно этому законопроекту, все деньги в казне сверх 5 000 000 долларов на 1 января 1837 года должны были быть «депонированы» в штатах четырьмя квартальными траншами, начиная с этого дня. По закону этот «депозит» был лишь ссудой штатам; однако, как заявлял Клей, «ни один член ни одной из палат не предполагал, что хоть доллар когда-либо будет востребован обратно». По сути, это был чистый подарок. Триумфальное высмеивание Клеем оппозиции этой мере уже упоминалось. Уэбстер звучными фразами заявлял о своем «глубоком и искреннем убеждении» в уместности этого колоссального безумия. Правда, он не защищал общую систему превращения федерального правительства в сборщика налогов для штатов. Но это разовое распределение, говорил он в своей речи от 31 мая 1836 года, «устранит то суровое и почти беспрецедентное денежное давление, которое в настоящее время удручает и подрывает трудолюбие, предприимчивость и даже мужество торгового сословия». Печать вигов заявляла, что конгрессмен, который по чисто партийным соображениям может проголосовать против меры, приносящей столько денег в его штат, должен быть «крайне далеко зашедшим в политическом бесстыдстве и развращенности»; и что «лишь республиканско-вигская партия обязана штатам бенефитами, проистекающими из распределения». Уильям Х. Сьюард, бывший за два года до этого и два года спустя кандидатом в губернаторы Нью-Йорка от вигов, назвал это предложение «благородным и справедливым». Законопроект прошел в Сенате при шести голосах демократов против, среди которых был голос Сайласа Райта, бывшего тогда, пожалуй, ближе всех прочих сенаторов к Ван Бюрену. Джексон дал закону то, что в своем послании в декабре того же года он назвал «неохотным одобрением». Затем он подробно изложил очень четкие причины своей неохоты, но не привел ни одной причины для одобрения. Он заявил, что «непредусмотрительная трата денег — родитель распущенности», и что ни одно разумное и добродетельное сообщество не согласится собирать профицит лишь с целью его разделения. В своем первом послании Джексон действительно называл распределение среди штатов «наиболее безопасным, справедливым и федеративным распоряжением» профицитом. Но его взгляды на этот счет, как и на другие темы, изменились в ходе формирования демократического кредо, происходившего в первые годы его президентства. В своем втором послании он подробно повторил возражения против распределения, хотя и делал вид, что опровергает их. В третьем послании он рекомендовал отменить ненужное налогообложение, а не распределять его доходы; а в 1832 году он сделал четкое заявление о том, что пошлины должны быть «снижены до стандарта доходов». Бентон говорит, что, как понимали современники, в 1836 году некоторые друзья Ван Бюрена убеждали Джексона подписать законопроект, опасаясь, что вето на столь популярную меру может привести к поражению демократов. Должны были существовать какие-то причины, не связанные с достоинствами самой меры. Но какими бы ни были мнения друзей Ван Бюрена, он позаботился перед выборами о том, чтобы недвусмысленно заявить о своем неприятии этой демагогической выходки в уже упомянутом письме Шерроду Уильямсу. С момента принятия закона о депозитах в июне 1836 года и до краха 1837 года это великолепное пожертвование в тридцать семь миллионов висело перед зачарованным и одурманенным взором всей страны. Более девяти миллионов в квартал, вливаемых в «улучшения» или ссужаемых нуждающимся — какая восхитительная перспектива для граждан, измученных ограничениями благоразумного, плодотворного труда! Поразителен и полезен урок, который не следует забывать: всеобвъемлющее банкротство началось именно тогда, когда страна находилась в самом разгаре этих щедрых подачек.