«Марк Твен: Биография. Том III, Часть 2: 1907–1910»

Так и случилось: некоторое время спустя, когда все вернулись в город, мистер и миссис Литтлтон стали часто захаживать поиграть в бильярд, и партии превратились в трехсторонние при наличии зрителей — в таком виде игры были весьма приятными. Клеменс временами выступал в роли судьи, превращался в критика и давал советы, пока мы с Литтлтоном играли. У него был любимый удар, который он частенько применял сам и постоянно норовил предложить нам: направить мяч в борт в самом начале удара.

Он выполнял его с большим успехом и добивался с его помощью неожиданных результатов. Он даже вдохновился на написание стихотворения на эту тему.

«СНАЧАЛА В БОРТ» Когда сумрак сомнений ложится на дни, И надежда вот-вот угаснет; Когда шаров на столе не видать впереди, Ни слева, ни справа — повсюду темно; Не сдавайся тоске, Вооружись кием, глаза зажмурь И ударь сначала в борт.

В ту пору как раз шел процесс Гарри Тоу, и Литтлтон был главным адвокатом Тоу. Было чрезвычайно интересно слышать из первых уст о ходе судебного дня, а также его взгляды на ситуацию и самого Тоу.

Литтлтон и бильярд напоминают об одном любопытном случае, приключившемся однажды днем. Меня накануне вечером не было, а Литтлтон заходил. Шло время после обеда, и мы с Клеменсом принялись готовиться к обычным партиям. В ту пору мы играли в партию с четырьмя шарами: двумя белыми и двумя красными. Я начал с того, что расставил красные шары на столе, а затем обошел стол в поисках луз, где могли лежать два белых битка. Обойдя весь стол, я обнаружил лишь один белый шар. Подумав, что я просто не заметил второй, я совершил обход водругоря. После чего произнес:

«Один белый шар пропал».

Клеменс, чтобы убедиться лично, тоже заглянул в лузы и сказал:

«Вчера вечером он был здесь». Он пошарил в карманах маленького белого шелкового пиджака, который обычно носил, думая, что мог бессознательно положить его туда в конце прошлой партии, но карманы пиджака оказались пусты.

Он заметил: «Готов держать пари, что этот шар унес с собой Литтлтон».

Тогда я предположил, что под конец игры шар мог выскочить со стола, и тщательно заглянул под мебель и по углам, но безуспешно. Нашелся другой набор шаров, из которого я выбрал белый для нашей игры, и партия началась. Она шла своим чередом: шары постоянно падали в лузы и столь же непрерывно возвращались на стол. Так продолжалось минут с полчаса, причем не осталось ни одной лузы, которая не была бы заполнена и опустошена за это время множество раз; однако затем случилось так, что Клеменс залез рукой в среднюю лузу и, вынув белый шар, водрузил его на место, после чего мы обнаружили, что на столе лежит три белых шара. Шар, только что извлеченный из лузы, оказался тем самым пропавшим. Мы переглянулись, оба поначалу слишком пораженные, чтобы вообще хоть что-то произнести. Никто не заходил в комнату с тех пор, как мы сели играть, и в процессе игры на виду никогда не находилось больше двух белых шаров, хотя лузы опустошались по окончании каждого удара. Луза, из которой достали недостающий шар, за это время заполнялась и пустела неоднократно. Наконец Клеменс произнес:

«Должно быть, мы спим».

Мы прервали игру на время, чтобы обсудить происходящее, но не смогли придумать никакого материального объяснения. Я предложил версию с кобольдом — тем вредным невидимым духом, который, как принято считать, проказничает, утаскивая такие вещи, как карандаши, письма и тому подобное, и внезапно возвращает их чуть ли не на глазах у изумленной публики. Клеменс, который, несмотря на всю свою материалистическую логику, в душе всегда оставался мистиком, заметил:

«Но этого, насколько мне известно, никогда не случалось больше чем с одним человеком одновременно, и все объяснялось своего рода временной умственной слепотой. Здесь же подобное приключилось с нами обоими, и не может быть никаких сомнений в том, что предмет физически отсутствовал».

«А как насчет дематериализации?»

«Да, если бы кто-то из нас был медиумом, это можно было бы счесть объяснением».

Он продолжил, припомнив, что о подобных явлениях писал сэр Альфред Рассел Уоллес, и привел зафиксированные тем примеры. В конце концов он сказал:

«Ну, это случилось, вот и все, что мы можем сказать, и никто никогда не сможет убедить меня в обратном».

Мы продолжили игру, и впредь этот шар оставался вполне плотным и осязаемым, насколько мне известно.

Мне вспоминается еще два более или менее связанных с этим эпизода из того же периода. Клеменс как-то утром надиктовывал текст о своей статье для журнала Christian Union касательно методов воспитания детей миссис Клеменс, опубликованной в 1885 году. Среди материалов мне не удалось обнаружить ни одного экземпляра, и он очень жалел, что не может взглянуть на него. Некоторое время спустя, прогуливаясь по Пятой авеню, он вдруг вспомнил об этой статье и вновь остро пожалел о ее отсутствии. Добравшись до угла Сорок второй улицы, он на мгновение остановился, пропуская поток транспорта. В этот момент какой-то незнакомец переходил улицу, заметил его, пробрался зигзагами сквозь затор и сунул ему в руку несколько вырезок.

«Мистер Клеменс, — произнес он, — вы меня не знаете, но вот вещь, которая может вам пригодиться. Я сберегал их больше двадцати лет, и сегодня утром мне пришло в голову отправить их вам. Я собирался отправить их по почте из конторы, но теперь отдам лично», — и после пары слов исчез. Вырезки оказались из журнала Christian Union за 1885 год и представляли собой ту самую статью, о которой он так мечтал. Клеменс счел это поразительным случаем ментального телеграфирования.

«Или, если не это, — добавил он, — то самое удивительное совпадение».

Другое обстоятельство показалось забавным. Я уехал в Реддинг на несколько дней, и там однажды около пяти часов вечера споткнулся о ведерко для угля, изрядно ободрав кожу между щиколоткой и коленем. Я упоминаю точное время, поскольку оно кажется важным. На следующее утро я получил записку, написанную по наводтке мистера Клеменса, в которой говорилось:

Передайте Пейну, что я сожалею, будто он вчера в пять часов вечера упал и ободрал себе голень.

Я, естественно, изумился и тут же написал ответ:

Я действительно упал и ободрал голень вчера в пять часов вечера, но как вам удалось об этом узнать?

На следующий день я нанес ему личный визит и выяснил, что в тот же самый час того же дня сам Клеменс споткнулся о ступеньки крыльца и, по его выражению, содрал с «правой голени полоску кожи длиной в три дюйма». Эта неприятность все еще свежа была в его памяти в момент написания записки, и воспоминание о собственной неудаче всплыло у него безо всякой на то видимой причины.

Клеменс вечно кому-то гадал — тем или иным способом, будучи суеверным человеком, в чем охотно признавался, хотя порой и заявлял, что мало верит в подобные прорицания. Однажды некая ясновидящая, о которой он даже не слышал и которую, судя по всему, не имела понятия о его семейной истории, поведала ему о ней больше, чем он знал сам, да еще и прочитала список имен с клочка бумаги, спрятанного Клеменсом в кармане жилета, после чего он вернулся домой глубоко впечатленным. Прорицательница добавила, что он, вероятно, доживет до глубокой старости и умрет на чужбине — пророчество, которое его вовсе не утешило.

CCLXI

МАЛЫЕ СОБЫТИЯ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ Осенью 1907 года Марк Твен живо интересовался Детским театром Еврейского образовательного союза в Нижнем Ист-Сайде — поистине прекрасным учреждением, которому следовало бы уцелеть. Мисс Алиса М. Хертс, развивавшая этот проект и руководившая им, отдавала все свои силы и здоровье созданию организации, способной отвлечь детей от менее удачных развлечений. Ей удалось привить огромной массе еврейских детей интерес к пьесам Шекспира и более современных драматургов, которые те время от времени с большим успехом ставили на сцене. Плата за вход составляла десять центов, и театр вечно ломился от детей — несомненно, для них это было куда лучшим времяпрепровождением, чем уличные забавы, хотя в качестве коммерческого предприятия театр, конечно, не окупался. Ему требовались покровители. Мисс Хертс получила разрешение поставить «Принца и нищего», и Марк Твен согласился стать своего рода главным покровителем, используя свое влияние для привлечения зрителей, готовых оказать финансовую поддержку этому благородному делу.

Вечер «Принца и нищего» обернулся выдающимся событием. Вечером 19 ноября 1907 года зал Образовательного союза был переполнен публикой, какой на Ист-Сайде, пожалуй, еще никогда не собиралось: там присутствовал весь цвет нью-йоркских финансов и моды. Для маленьких актеров из Ист-Сайда это был настоящий праздник. За кулинами они шептались друг с другом, что им предстоит играть перед королевами. Играли они изумительно. Они настолько прониклись духом восхождения Тома Кенти к королевскому величию, что казалось, будто они напрочь позабыли о своем нищем происхождении из гетто. Они превратились в маленьких принцесс, лордов и фрейлин, ступая по своим незатейливым мишурным ролям так, будто все их украшения были настоящими драгоценными камнями, а одежды — из золотой парчи. Никакой заминки, ни малейшей неловкости в речи или жестах, и они поднимались поистине до возвышенных высот в сцене с бунтом, где маленький принц оказывается во власти толпы. Никогда в истории сцены не собиралась толпа более удивительная, чем эта. Эти дети знали толпу! Толпа была для них привычным зрелищем, и ее воспроизведение поражало своей реалистичностью. В нем не было ничего абсурдного, ни единой фальшивой ноты. По своему размаху оно было прямо в духе Хогарта.

И Марк Твен, и мисс Хертс произнесли короткие речи, и зал встретил их слова восторженными криками. Кажется обидным, что подобному начинанию было суждено прогореть, и я не знаю, почему так вышло. Состоятельные мужчины и женщины выказывали интерес; но где-то произошел сбой, и Детский театр существует поныне лишь на страницах истории. — [В письме миссис Амелии Данн Хуквей, ставившей детские пьесы в Хоулендской школе в Чикаго, Марк Твен однажды писал: «Если бы я начинал жизнь заново, я бы завел детский театр, следил за ним, работал на него, видел бы, как он растет, цветет и приносит богатые плоды морали и интеллекта; и я получал бы от своего призвания куда больше радости, более здравой и чистой пользы, чем мне когда-либо удастся извлечь из любого другого занятия, учитывая мой склад характера. Да, вы, пожалуй, счастливейшая из женщин»]

Именно на обеде в клубе «Плейерс» — небольшом частном обеде, устроенном мистером Джорджем К. Риггсом, — я единственный раз видел Эдварда Л. Берлингема и Марка Твена вместе. Они часто встречались за те сорок два года, что минули со времени их давней дружбы на Сандвичевых островах; но лишь мимоходом, поскольку мистер Берлингем не слишком жаловал шумные публичные мероприятия, а будучи редактором Scribner's Magazine, в некоторой степени оставался в стороне от литературных дел Марка Твена.

Там присутствовали Хоуэллс, генерал Стюарт Л. Вудфорд, Дэвид Биспэм, Джон Финли, Эван Шипман, Николас Биддл и Дэвид Манро. В тот вечер Клеменс впервые рассказал историю о генерале Майлсе и трехдолларовой собаке, сочинив ее, полагаю, прямо по ходу дела, хотя на тот момент она определенно звучала как быль. Впоследствии он рассказывал ее часто, и она вошла в сборник его речей.

Позже, сидя в кэбе, он произнес:

«Это был потрясающий обед. Риггс знает толк в подобных вещах. Мне чрезвычайно понравилось. А теперь поедем домой играть в бильярд».

Мы начали около одиннадцати часов и играли за полночь. Я оказался для него слишком силен, и он отчаянно ругался. Он клялся, что это вовсе не джентльменская игра, что вино Риггса испортило весь процесс. Но под конец, когда мы уже убирали кии, он заявил:

«Ну, это были хорошие партии. И все-таки ничто не сравнится с бильярдом».

В тот год на его день рождения мы в бильярд не играли. Днем он отправился в театр; и так совпало, что мы с Джессом Линчем Уильямсом посетили тот же спектакль — «Создатель игрушек из Нюрнберга» по пьесе Остина Стронга. Пьеса оказалась очаровательной, и я видел, как Клеменс ею наслаждается. Он сидел в ложе у самой сцены, и актеры явно старались вовсю ради него.

Когда позже я упомянул, что видел его в театре, он охотно поделился своим удовольствием.

«Это прекрасная, тонкая работа, — сказал он. — Хотел бы и я уметь делать такие вещи».

«Полагаю, вы слишком литератор для сочинения пьес».

«Да, несомненно. У менеджеров никогда не возникало вопросов насчет моих пьес. Они неизменно заявляли, что те не сценичны. Хоуэллс пару раз подбирался к чему-то похожему довольно близко. Полагаю, проблема в том, что литератор думает о стиле и качестве вещи, в то время как драматург думает лишь о том, как это будет играться. Один думает о том, как это звучит, другой — о том, как это выглядит».

«Полагаю, — заметил я, — у литератора должен быть соавтор с гениальным пониманием сценической механики. Изысканные пьесы Джона Лютера Лонга вряд ли имели бы успех без Дэвида Беласко, который их ставит. Сам Беласко не умеет писать пьесы, но в вопросах сценического воплощения его гений превосходит все».

«Да, это так; именно Беласко сделал возможной постановку “Принца и нищего” — до того, как он за нее взялся, это было собрание литературного мусора».

Теперь Клеменс редко посещал публичные мероприятия. Его осаждали приглашениями, но от большинства он отказывался. Одним вечером он рассказал историю про собаку клубу «Плеяды», собравшемуся в «Бревурте»; но это было совсем близко, и мы заглянули туда после окончания ужина, а ушли еще до того, как завершилась официальная программа.

Он также выступил с речью на банкете, устроенном в честь Эндрю Карнеги — Святого Эндрю, как он его называл, — Клубом инженеров, и вволю пошутил за счет главного гостя.

Мне самому довелось побывать почетным гостем на доброй дюжине банкетов, и я знаю, что сейчас чувствует брат Эндрю. Он выслушивает комплименты и ничего, кроме комплиментов, но он-то знает, что у него есть иная сторона, нуждающаяся в порицании.

Я собираюсь внести разнообразие в эту комплиментарную монотонность. Пока мы все слушали хвалебные речи, лицо мистера Карнеги искрилось притворной невинностью. Можно подумать, будто за всю жизнь он не совершил ни единого преступления. Но это не так.

Взгляните на его пагубное упрощенное правописание. Вообразите катастрофу по обе стороны океана, когда он навязал свое упрощенное правописание всему человечеству. Теперь мы довели все до того, что никто не в состоянии написать слово правильно…

Если бы мистер Карнеги оставил правописание в покое, у нас не было бы ни пятен на солнце, ни землетрясения в Сан-Франциско, ни спада в бизнесе.

Вот, надеюсь, теперь он чувствует себя лучше и моя брань доставила ему больше удовольствия, чем его собственные комплименты. А теперь, когда, как мне кажется, я его успокоил и привел в комфортное состояние, я хочу сказать лишь одно: его упрощенное правописание — вещь вполне сносная, но, как и целомудрие, в нем можно зайти слишком далеко.

Когда он уже собирался уходить, Карнеги обратил его внимание на прекрасные сувенирные кубки из бронзы с позолотой, стоявшие у тарелки каждого гостя. Карнеги пояснил:

«Клуб заказал их специально к этому случаю в компании Tiffany. Каждый стоит по десять долларов».

Клеменс бросил: «Вот как? Ну, я собирался взять только свой собственный; но раз такое дело, я нагружу ими весь свой кэб».

Мы предприняли попытку исправиться в вопросах бильярда. Непрекращающаяся нагрузка от поздних посиделок не шла на пользу ни одному из нас. Я не раз отправлялся за город по тем или иным делам, главным образом ради отдыха; но записка о том, что он одинок и расстроен из-за отсутствия вечерних партий, быстро возвращала меня обратно. Моим желанием было лишь служить ему; это составляло для меня привилегию и честь — дарить ему радость.

Впрочем, бильярд был не единственным его развлечением в ту пору. Он много гулял пешком, и особенно по прекрасным воскресным утрам любил прогуляться вверх по Пятой авеню. Иногда мы добирались до дома Карнеги на Девяносто второй улице и возвращались домой на крыше электрического омника — что всегда оставалось одним из любимых развлечений Марка Твена.

С этого высокого сиденья ему нравилось смотреть вниз на уличную панораму, а на свободном, открытом воздухе он мог курить без помех. Чаще, однако, мы поворачивали назад на Пятьдесят девятой улице, совершая прогулку в оба конца.

В хорошую погоду мы порой присаживались на скамейку в Центральном парке; и однажды он, должно быть, оставил там платок, поскольку несколько дней спустя один из его платок вернули ему вместе с запиской. Нашедший его мистер Локвуд получил вознаграждение, ибо Марк Твен написал ему:

В этом доме больше радости о том одном потерянном и вновь найденном платке, чем о девяноста девяти, которые отродясь не бывали в прачечной. Небеса вознаградят вас, я в этом уверен.

По воскресным утрам обратную прогулку мы рассчитывали примерно к часу окончания церковных служб. В первое воскресное утро мы вышли немного раньше, и я бездумно предложил на Пятьдесят девятой улице, что если мы вернемся немедленно, то избежим толпы. Он спокойно ответил:

«Я люблю толпу».

Так что мы отдохнули в отеле Plaza до назначенного часа. Мужчины и женщины узнавали его и подходили пожать руку. Огромный швейцар в форме, ведавший экипажами у входа, тоже подошел сказать пару слов. Он открывал экипажи для мистера Клеменса у станции на Двадцать третьей улице и теперь хотел заявить свои права на эту честь. Думаю, он удостоился самого сердечного приема из всех, кто подходил. Я в этом уверен. У Марка Твена была манера тянуться к людям низшего социального круга. Он никогда не был слишком занят, никогда не был слишком поглощен своими мыслями, чтобы не пожать руку такому человеку; не выслушать его историю и не сказать именно те слова, которые заставят этого человека с радостью вспоминать их.

Мы покинули отель Plaza и вскоре оказались посреди толпы выходящих из церквей прихожан. Разумеется, он был объектом, на который устремлялся каждый проходящий взгляд, той персоной, перед которой приподнималась каждая шляпа. Я понимал, что это открытое и горячо выражаемое поклонение толпы по-прежнему дорого ему — вовсе не в каком-то мелком и мелочном смысле, а как дань уважения от всей нации, как проявление той преданности, которую он в своих лондонских и ливерпульских речах назвал высшей, окончательной и самой драгоценной наградой, какую только может завоевать человек — будь то благодаря характеру или достижениям. Это был его последний урожай, и у него хватило смелости потребовать его — жатва всех его лет честного труда и благородной жизни.

CCLXII

ИЗ ПОЧТЫ МАРКА ТВЕНА

Если читатель испытывает некоторое любопытство к не самым обычным письмам, которые может получать человек с широкой публичной известностью, возможно, определенный интерес вызовут у него несколько посланий, отобранных из тысяч тех, что ежегодно приходили Марку Твену.

Прежде всего, ему постоянно присылали рецепты и средства всякий раз, когда в газетах сообщали о его очередном бронхиальном или ревматическом приступе. Едва ли стоит приводить примеры таких посланий, но любопытен шаблон его периодического ответа, который обычно выглядел примерно так:

ДОРОГОЙ СЭР [или МАДАМ], — Я испытываю каждое присланное мне средство. Сейчас я пробую № 87. Ваше идет под номером 2653. С нетерпением жду его благотворных результатов.

Разумеется, значительная часть предлагаемых патентованных средств и облегчающих боль составов представляла собой препараты самых безумных и долгобородых медицинских чудаков. Один из них прислал рекламу некоего Эликсира Жизни, гарантировавшего исцеление от всего на свете — способного «вымыть и очистить человеческие молекулы, вернув тем самым молодость и сохранив жизнь вечную».

Анонимные письма обычно не пользуются популярностью и не поощряются, но Марк Твен питал особую слабость к комплиментам, приходившим таким путем. То были не корыстные комплименты. Их авторам нечего было приобретать. Ниже приведены два таких письма — оба написаны в Англии как раз во время его возвращения.

МАРКУ ТВЕНУ. ДОРОГОЙ СЭР, — Пожалуйста, примите прощальный привет и самые добрые пожелания от бедной вдовы. Мне присылали некоторые из ваших книг; я наслаждалась ими от души — лишь жалею, что не могу позволить себе купить хотя бы парочку.

Мне очень хотелось бы повидать вас. У меня хранится множество ваших фотографий, которые я вырезала из различных газет, что читаю. Есть одна, где вы пишете лежа в постели, я вырезала ее из Daily News. Как и я, вы верите в обилие сна и отдыха. Мне 70 лет, и я обнаруживаю, что мне требуется много отдыха. Пожалуйста, простите мне вольность, с которой я пишу вам. Если я не смогу прийти на ваши похороны, пусть мы встретимся по ту сторону реки.

Пусть Бог хранит вас — таково пожелание одинокой старой вдовы. Искренне ваша,

Второе письмо также говорит само за себя:

ДОРОГОЙ, ДОБРЫЙ МАРК ТВЕН, — Годами я хотела написать и поблагодарить вас за утешение, которое вы мне когда-то принесли, только я никогда толком не знала, где вы находитесь, да к тому же не хотела вас беспокоить; но сегодня мне передал кто-то, видевший, как вы входили в лифт в отеле Savoy, что вы выглядели грустным, и я подумала, что вас может хоть капельку утешить весть о том, как вы спасли бедную одинокую девушку от того, чтобы выплакать все глаза по ночам на протяжении долгих месяцев.

Десять лет назад мне пришлось уехать из дома и зарабатывать на жизнь гувернанткой, и судьба забросила меня на зимовку в одно очень скучное старое семейство в глуши Стаффордшира. Согласно благодушному английскому обычаю, после того как мои пять подопечных отправлялись спать, я ужинала в одиночестве в классной комнате, где «Генрих Тюдор ужинал накануне Босворта», и сидеть там мне приходилось без единой живой души, с которой можно было бы перемолвиться словом, вплоть до отхода ко сну. Поначалу я плакала каждую ночь, но один друг прислал мне экземпляр вашего «Гекльберри Финна», и я больше не проронила ни слезинки. Я держала его под рукой — под тетрадями и картами, и когда Генрих Тюдор начинал протягивать ко мне свои ледяные руки, я хватала моего дорогого Хака, и он еще ни разу меня не подвел; я раскрывала его наугад и через две минуты оказывалась в другом мире. Вот почему я так благодарна вам и так люблю вас, и я подумала, что вам было бы приятно это узнать; ибо у вас у самого доброе сердце, что легко понять по тому, как вы написали о том бедном старом ниггере. Теперь я стенографистка и живу дома, но я никогда не забуду, как вы мне помогли. Да благословит вас Бог и да продлит ваши дни на радость тем, кому вы дороги.

Письмо, пришедшее к нему вскоре после возвращения из Англии, содержало вырезку с сообщением о благих делах христианских миссионеров в Конго, особенно среди аборигенов, пораженных страшной сонной болезнью. Само письмо состояло всего из одной строчки:

Не поставите ли вы своим друзьям-миссионерам хорошую оценку за это?

Под письмом стояло имя автора, и Марк Твен ответил:

В Китае миссионеры не нужны, а следовательно, им стоило бы проявить приличие и убраться восвояси. Но мне не доводилось слышать, будто в Конго миссионерские слуги Божии нежелательны для туземца.

Очевидно, эти миссионеры жалостливы, сострадательны, добры. Как преобразился бы сам Бог, если бы взял с них урок! Он изобрел и распространил заразу этой ужасной болезни среди бедных, беспомощных дикарей, а теперь сидит, облокотившись о перила балкона, глядит вниз и наслаждается этим бессмысленным преступлением. По правде говоря, между нами говоря… впрочем, неважно, если я это скажу, меня еще может хватить молнией.

Эти миссионеры — хорошие и добрые люди, но они представляют собой безмерную сатиру на своего Хозяина.

На что автор письма ответил:

О злой мистер Клеменс! Мне приходится просить святую Жанну д'Арк молиться за вас; тогда в один прекрасный день, когда мы все предстанем перед Золотыми Вратами и перестанем «видеть как бы сквозь тусклое стекло, гадательно», у небесного порога развернется борьба между Жанной д'Арк и святым Петром, но ваша благословенная Жанна победит, она проведет мистера Клеменса сквозь жемчужные ворота и станет извиняться и заступаться за него.

Из писем, которые его раздражали, пожалуй, следующее служит столь же ярким примером, как и любое другое, а продолжение истории добавляет ему интереса.

ДОРОГОЙ СЭР, — Я написал книгу — вполне естественно, — каковой факт, впрочем, поскольку я вам не враг, не должен давать вам повода радоваться. Не стоит вам и огорчаться, хотя я и посылаю вам экземпляр. Если бы я знал способ принудить вас ее прочесть, я бы непременно так и поступил, но если первые несколько страниц не возымеют такого действия, я ничего не смогу поделать. Попробуйте осилить первые страницы. Я проделал куда большую работу с вашими книгами, так что, пожалуй, вы мне задолжали — скажем, страниц десять. Если после этой попытки вы отложите ее в сторону, я огорчусь — за вас.

Боюсь, вышесказанное выглядит легкомысленно — но подумайте о душевном трепете человека, который приносит с собой незваную книгу собственного сочинения. К таковым подобает проявлять немалую снисходительность. Не припомните ли об этом? Уж не позабыли ли вы собственный юношеский трепет?

В памятной записке на этом письме Марк Твен написал:

Очередное из тех на редкость удручающих писем — письмо, облаченное в искусственно юмористическую форму, в то время как ни одно искусство не способно сделать эту тему юмористической — для меня.

Развивая свою мысль далее, он сказал:

Как я уже замечал примерно тысячу раз, герб человеческого рода должен состоять из изображения человека с топором на плече, направляющегося к точильному камню, либо он должен представлять нескольких членов человеческого рода, протягивающих друг другу руку за подаянием; ибо все мы нищие, каждый по-своему. Один нищий слишком горд, чтобы просить пенни, но будет выпрашивать приглашение в высший свет; другому нет дела до светского общества, но ему хочется получить должность почтмейстера; третий завлечет юриста в разговор, а затем сядет к нему на шею ради бесплатного совета. Человек, который не стал бы делать ничего из вышеперечисленного, будет выпрашивать пост президента. Каждый восхищается собственным достоинством и ревностно оберегает его, однако, по его мнению, у остальных его вовсе нет.

Попрошайничество — это вопрос вкуса и темперамента, вне всякого сомнения, но ни один человек не лишен его в той или иной форме. Я знаю свою форму, вы знаете свою. Давайте скроем их от глаз и станем порицать чужие. Нет столь бедного человека, к которому время от времени кто-нибудь не приходил бы со своим точильным камнем. Постепенно вид топора становится знаком для владельца точильного камня. Он замечает, что это все тот же старый топор. Если вы губернатор, вы знаете, что незнакомец хочет получить должность. В первый же раз вы оказываетесь обмануты; он расточает столь благородные похвалы в ваш адрес и в адрес вашего политического прошлого, что вы растроганы до слез; в горле застревает ком, и вы благодарите судьбу за то, что дожили до этого счастья. Затем незнакомец демонстрирует свой топор, и вам становится стыдно за себя и за весь свой род. Шесть повторений вылечат вас. После этого вы прерываете комплименты и говорите: «Да-да, все в порядке; оставьте это. Чего вам хочется?»

Но мы с вами и сами занимаемся тем же самым. Время от времени мы приносим свой топор кому-нибудь и просим его поточить. Я не ношу свой к незнакомцам — здесь я провожу черту; возможно, у вас принято иначе. Это неминуемо возносит нас на высокий и священный пьедестал и заставляет с холодным осуждением смотреть на людей, которые носят свои топоры к незнакомцам.

Я не знаю, как ответить на письмо этого незнакомца. Жаль, что он пощадил меня. Неважно с ним — я думаю о себе. Жаль, что он меня не пощадил. Книга еще не пришла; но не беда, я настроен против нее предвзято.

Несколько дней спустя он добавил:

Я написал тому человеку. Я прибегнул к старой, избитой, вежливой лжи, поблагодарил его за книгу и сказал, что предвкушаю удовольствие от ее чтения. Разумеется, это освободило меня; теперь я вовсе не был обязан ее читать, и, обретя свободу, моя предвзятость испарилась, и едва книга прибыла, я открыл ее, чтобы посмотреть, какова она. Я не смог отложить ее, пока не дочитал до конца. Было сомнительным удовольствием писать тому человеку и признаваться в этом факте, но я должен был это сделать. Первое письмо было просто ложью. Думаете, я написал второе, чтобы доставить этому человеку радость? Что ж, да, но это была радость из вторых рук. Я написал его прежде всего ради собственного утешения, чтобы заставить себя забыть первоначальную ложь.

Интерес Марка Твена однажды привлекло следующее послание:

ДОРОГОЙ СЭР, Ваши произведения уже много лет стоят на моих полках, и я полагаю, что сейчас у меня собрано практически полное собрание сочинений. В этом, конечно, нет ничего необычного, однако я предполагаю, что вам покажется необычным, когда кто-то держит на виду книги, о чтении которых их владелец сожалеет.

Каждый раз, когда мой взгляд останавливается на этих книгах, я действительно жалею, что прочитал их, и без колебаний заявляю вам об этом прямо в лицо, и мне все равно, кому еще известны мои чувства. Вы, должно быть, постоянно заняты перепиской и, вероятно, не обратите никакого внимания на эту ее малую толику, однако мои соображения, как я полагаю, здравы, и их разделяет, пожалуй, больше людей, чем вы себе представляете.

Вероятно, вы не дочитаете это до конца, чтобы узнать, кто подписался, но если дочитаете и захотите узнать, почему я жалею, что оставил ваше творчество непрочитанным, я расскажу вам об этом как можно короче, если вы меня попросите. ДЖОРДЖ Б. ЛОДЕР.

Клеменс не стал отвечать на письмо, но положил его в карман — возможно, с намерением сделать это позже, — а несколько дней спустя, в Бостоне, когда к нему заглянул репортер, он случайно вспомнил о нем. Репортер попросил разрешения напечатать этот странный документ, и на следующее утро он появился в его интервью с Марком Твеном. Несколько дней спустя автор послания прислал второе письмо, на этот раз с пояснениями:

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР, В сегодняшней газете я увидел копию письма, которое написал вам 26 октября.

Я читал и перечитывал ваши произведения до тех пор, пока не смог почти дословно вспомнить некоторые из них. Мое знакомство с ними служит постоянным источником радости, которой я ни за что не хотел бы лишиться, а потому выраженное мной сожаление с лихвой окупается чувством признательности.

Поверьте мне, сожаление, которое я испытываю оттого, что прочитал ваши произведения, целиком и полностью объясняется тем непреложным фактом, что я уже никогда больше не испытаю удовольствия от чтения их в первый раз.

Ваш искренний поклонник, ДЖОРДЖ Б. ЛАДДЕР.

На этот раз Марк Твен ответил незамедлительно: ДОРОГОЙ СЭР, Вы провели меня изрядно; я и не догадался, что скрывалось за этим письмом, как и газетчики, так что вы весьма искусный обманщик. Искренне ваш, С. Л. КЛЕМЕНС.

Примерно в конце 1907 года было завершено строительство нового судна для гавани Сент-Луиса. Редактор газеты St. Louis Republic сообщил, что оно было названо «Марк Твен», и попросил сказать несколько слов. Клеменс прислал такую строчку:

Пусть мой тезка следует по моим праведным стопам, тогда ни одному из нас не понадобится страховка от пожара.

CCLXIII

НЕСКОЛЬКО ЛИТЕРАТУРНЫХ ОБЕДОВ Хоуэллс в своей книге упоминает Клуб обедающих членов человеческого рода, который Клеменс однажды организовал специально для того, чтобы дружно проклинать этот вид. Помимо самого Клеменса, в него должны были войти Хоуэллс, полковник Харви и Питер Данн; однако почему-то так и не довелось собрать даже столь малый состав, пока идея была еще свежа, а следовательно, действенна.

Из этого, однако, выросло немало тех частных светских встреч, которые Клеменс так горячо любил, — небольших обедов и ужинов, устраиваемых за его собственным столом. Первый из них состоялся ближе к концу 1907 года, когда Хоуэллс планировал провести зиму в Италии.

«Хоуэллс уезжает, — сказал он, — и я хотел бы устроить для него мальчишник. По такому случаю мы расширим Клуб человеческого рода».

Итак, были приглашены Хоуэллс, полковник Харви, Мартин Литтлтон, Огастес Томас, Роберт Портер и Падеревский. Падеревский приехать не смог, и в общей сложности собралось семеро.

Хоуэллс прибыл первым.

«А вот и Хоуэллс, — сказал Клеменс. — Старый Хоуэллс, которому тысяча лет».

Но Хоуэллс на свой возраст не выглядел. Его лицо излучало добродушие и видимое здоровье, и он вовсе не казался почтенным ни в речах, ни в манерах. Подтянулись Томас, Портер, Литтлтон и Харви. Подали коктейли, и было объявлено о начале обеда.

Дворецкий Клод сервировал стол с изысканным мастерством — в самом его центре возвышалась гора роз. Поблизости не должно было быть ни одной женщины — Клеменс объявил об этом как о своего рода гарантии полной свободы выражения мнений.

Пьеса Томаса «Час колдовства» пользовалась тогда огромным успехом, и разговор естественным образом начался с нее. Томас рассказал о тех трудностях, с которыми ему пришлось столкнуться, пытаясь убедить директора театра в ее будущем успехе, и назвал ее своим любимым произведением. Полагаю, не было расхождений во мнениях относительно ее художественной ценности, а также ее идейного замысла и психологии, хотя именно они и служили камнем преткновения с точки зрения руководства театра.

Когда тема была исчерпана и наступила пауза, полковник Харви, сидевший по левую руку от Клеменса, произнес:

«Дядя Марк» — он часто так его называл — «майор Ли перед самым моим уходом вручил мне отчет о продажах за год. Из него следует, что ваши авторские отчисления в этом году приближаются к пятидесяти тысячам долларов. Не думаю, чтобы в истории был еще хоть один такой случай дохода от старых книг».

Это было сказано вполголоса, только для Клеменса, но один-два человека, сидевших ближе всех, расслышали это. Клеменс вовсе не возражал против того, чтобы повторить это для всеобщего сведения, и так и сделал. Хоуэллс произнес:

«Подобное заявление пробуждает во мне самые низменные страсти. Книги никуда не годятся; все дело в рекламе, которую они получают».

Клеменс ответил: «Да, мой контракт обязывает издателя давать рекламу. Это обходится им в двести долларов каждый раз, когда они пропускают рекламу в журналах».

«И в триста каждый раз, когда мы ее помещаем, — заметил Харви. — Мы часто спорим о том, что выгоднее — разместить рекламу или пропустить».

Разговор снова переключился на пьесы и актерскую игру. Томас вспомнил случай с исполнением роли «Гамлета» Бирбомом Три. На спектакле присутствовал У. С. Гилберт, знаменитый создатель комических опер, и когда представление закончилось, миссис Три поспешила к нему и сказала:

«О, мистер Гилберт, что вы думаете об исполнении роли Гамлета мистером Три?» «Замечательно, — ответил Гилберт. — Забавно и без пошлости».

За такими праздными байками и беседой-игрой пролетел день. У меня в памяти осталось не так уж много из всего этого, но я помню, как Хоуэллс сказал: «Вам никогда не приходило в голову, что газеты отменили ад? Ну да, они самые — церковь этого никогда не делала. В прессе сложилось единодушное мнение, что старый ад с его озером огня и серы — учреждение устаревшее; по сути, мертвая буква». И еще: «Вчера вечером я спускался по Бродвею и остановился посмотреть на уличного торговца, продававшего маленькие игрушечные фигурки дерущихся петухов. Вечер был унылый, мрачный; никто ничего не покупал, и по мере того, как он дергал за веревочку и заставлял этих маленьких петухов танцевать и драться, его реплики становились все более безрадостными и сардоническими.

„Японские бойцовые петухи, — приговаривал он, — симпатичные игрушки, позабавьте детей их выходками. Трехлетний ребенок может управлять этим. Берите домой к Рождеству. Петушиные бои у вашего очага“. Я попытался поймать его взгляд, чтобы показать ему, что понимаю его одиночество и скорбь, но все было напрасно. Он продолжал дергать за ниточки своих игрушечных петухов и снова и снова повторял: „Петушиные бои у вашего очага“».

Обед закончился, мы вернулись в гостиную, и вскоре все разошлись, кроме полковника Харви. Клеменс с полковником поднялись в биллиардную и принялись за партию в карамболь с отражением от бортов на двадцать пять центов за партию. Я был судьей и хранителем ставки, и это оказалось чрезвычайно увлекательным занятие, поскольку игра шла на равных и в очень веселой атмосфере. Это завершило день к полному удовлетворению Марка Твена, так как победителем чаще выходил он. Тем вечером он сказал:

«Мы повторим этот обед; мы должны повторять его раз в месяц. Хоуэллс уедет, но остальных мы обязаны звать. Такого рода события не могут происходить слишком часто».

И в самом деле, совсем скоро состоялся второй мальчишник, на котором присутствовал Джордж Риггз и тот редкий ирландский музыкант Денис О'Салливан. Это был еще один чудесный день, проникнутый мистическим оттенком, который исходил от музыки, извлекаемой О'Салливаном из индусских тростниковых флейт Пана. Но об О'Салливане мы расскажем еще чуть позже — правда, совсем немного, ибо его дни были сочтены и быстротечны.

Хоуэллс не мог уехать прямо сейчас. Полковник Харви, который, подобно Джеймсу Осгуду, неизменно находил повод для развлечений, арендовал два салон-вагона и вместе с миссис Харви увез компанию из пятидесяти или шестидесяти близких по духу мужчин и женщин в Лейквуд на прощальный обед в честь Хоуэллса. Это был день, словно позаимствованный из июня, теплый и прекрасный.

Поездка туда была похожа на прием. Большинство гостей были знакомы друг с другом, но многие виделись нечасто. Во всю длину двух вагонов шло непрерывное общение с переходом с мест на места. Среди гостей был и Денис О'Салливан. Он выглядел цветущим, привез с собой флейты и играл свои мистические мелодии; затем он достал ирландскую свистульнку и затянул такие задорные напевы, какие давным-давно сочиняли резвящиеся феи. Это происходило в поезде по дороге туда.

За непринужденным застольем последовала короткая программа — неофициальная программа, под стать тому солнечному дню. Она открылась чтением стихов мисс Китти Читем; затем полковник Харви представил Хоуэллса, упомянув о его предстоящей поездке. Как правило, Хоуэллс не любит выступать с речами. Он готов по случаю зачитать обращение, но признавался, что перспектива говорить без шпаргалки приводит его в ужас. На этот раз, однако, никакой робости не наблюдалось, хотя никакой речи он не заготовил. Он был среди друзей. Когда он поднялся на ноги, его лицо даже казалось счастливым, и говорил он как счастливый человек. Он рассказывал о Марке Твене. Все это было тончайшим, восхитительным подтруниванием, которое показало Хоуэллса с самой лучшей стороны — и все это было слишком коротко для его слушателей.

Клеменс в ответ тоже подшучивал над ним и забавно блуждал в лабиринте своих фантазий, завершив выступление несколькими прекрасными словами с пожеланием «счастливого пути и благополучного возвращения» своему старому товарищу и другу.

Затем снова появились Денис и его флейты. Никто никогда не забудет его часть программы. Те короткие отрывки, что мы слышали в поезде, разрослись, умножились и усложнились так, что буквально унесли слушателей за пределы реальности — в ту страну, где, возможно, и сам Денис бродит, играя поныне; ибо месяц спустя, сильный, цветущий и прекрасный, каким он казался в тот день, он внезапно исчез среди нас, и его свирели умолкли. Нам тогда и в голову не приходило, что Денис может умереть; и когда он заканчивал каждую мелодию и песню, раздавались крики с просьбой повторить, и, кажется, мы могли бы просидеть там, позволяя дням и годам бесследно ускользать, ведь время изгнано подобной музыкой, и невольно задаешься вопросом, не способна ли она отвлечь даже саму смерть.

Уже стемнело, когда на обратном пути мы пересекали реку; мириады огней тянущихся к небесам окон превратили город в небесную сказку. Вечер, как и день, выдался теплым, и кое-кто из пассажиров вышел из салона парома, чтобы опершиться о перила и понаблюдать за этим волшебным зрелищем, подобного которому не сыскать больше нигде на земле.

CCLXIV

«КАПИТАН СТОРМФИЛД» В ПЕЧАТИ За те сорок с лишним лет, что прошли со времени публикации «Врат без затворов» и создания задуманной Марком Твеном пародийной вещицы, выстроенной на основе сна капитана Неда Уэйкмана, христианская религия в своих более ортодоксальных проявлениях претерпела некоторые значительные изменения. Больше не считалось опасным легкомысленно отзываться об аде или даже предполагать, что золотые улицы и украшенная драгоценными камнями архитектура небес могут рассматриваться как символы надежды, а не как выставка реальных слитков золота и ювелирных изделий. Клеменс перечитал свою экстраваганзную историю «Визит капитана Стормфилда на небеса», кое-где придал ей современное звучание и передал своим издателям, которые, должно быть, согласились с тем, что она больше не таит в себе опасности, поскольку ее незамедлительно приняли к печати, и она появилась в декабрьском и январском номерах журнала Harper's Magazine за 1907–1908 годы, а также вышла отдельной небольшой книгой. Если и оставались читатели, которые все еще находили ее богохульной или хотя бы неуважительной, они об этом не заявляли; приходившие письма — а их было немало — выражали восторг и одобрение, а также (некоторые из них) изрядное удовлетворение тем, что Марк Твен «вернулся к своей прежней форме».

Публикация этого рассказа напомнила Клеменсу о другой схожей ереси, которую он написал зимой 1891–1892 годов в Берлине. Это был его собственный сон, в котором он отправился в иной мир на поезде вместе с евангелистом Сэмом Джонсом и архиепископом Кентерберийским. Он заметил, что его билет предназначен для другого пункта назначения, нежели билет архиепископа, и поэтому, когда прелат закивал и наконец заснул, он подменил билеты в их шляпах, что привело к тревожным последствиям. Клеменс высоко ценил этот плод своей фантазии, когда писал его, а когда миссис Клеменс запретила отдавать его в печать, он с большим трудом перевел его на немецкий язык с мыслью опубликовать тайком; но совесть его одолела. Он во всем признался, и даже немецкая версия была уничтожена.

Клеменс часто позволял своему воображению играть с идеей ортодоксальных небес, их диковинной архитектурой и занятиями в виде непрерывной молитвы, пения псалмов и игры на арфе.

«Какое это было детское представление, — говорил он, — и как удивительно, что еще совсем недавно человеческие существа столь охотно принимали столь хрупкие свидетельства о месте столь большой важности. Если бы мы сегодня отыскали где-нибудь древнюю книгу с описанием прекрасного и цветущего тропического рая, спрятанного в центре вечных айсбергов, — описание, составленное людьми, которые даже не утверждали, будто видели его сами, — ни одно географическое общество в мире не поставило бы на эту книгу ни гроша, однако то описание было бы столь же достоверным, как и любое из тех, что имеются у нас о небесах. Если у Бога заготовлено для нас такое место и Он действительно хотел, чтобы мы знали о нем, Он мог бы найти способ получше, чем книга, столь подверженная изменениям и неверному толкованию. У Бога не было никаких проблем с тем, чтобы доказать человеку законы созвездий, устройство мира и прочие подобные вещи, ни одно из которых не согласуется с Его так называемой книгой. Что же касается загробной жизни, то у нас нет ни малейших доказательств ее существования — никаких доказательств, взывающих к логике и разуму. Я никогда не видел того, что показалось бы мне атомом доказательства существования будущей жизни».

Затем, после долгой паузы, он добавил:

«И тем не менее — я от всей души склонен ожидать ее».

CCLXV

ЧЕСТИ ОТ КЛУБА «ЛОТОС» 11 января 1908 года клуб «Лотос» устроил в честь Марка Твена свой последний грандиозный банкет. Клуб снова собирался переезжать в великолепное новое помещение и хотел в последний раз устроить для него прием в старых стенах.

Он был одет в белое и посреди толпы мужчин в черных костюмах походил на белую моль среди полчища жуков. Зал просто кишел ими, и казалось, они готовы были его поглотить.

Президент Лоуренс был распорядителем вечера и завершил свою традиционную речь представлением Роберта Портера, который принимал Марка Твена у себя в Оксфорде. Портер рассказал кое-что о той великой оксфордской неделе и в заключение представил Марка Твена. Ожидалось, что Клеменс расскажет о своих лондонских впечатлениях. Вместо этого он объявил, что начал новую коллекцию — коллекцию комплиментов. Он собрал немало ценных экземпляров за границей и кое-что на родине. Он зачитал избранные из них, вызывая у собравшихся одобрение и веселье вплоть до самого окончания своей речи. Затем он повторил с максимальной выразительностью ту величественную концовку своей ливерпульской речи — в зале воцарилась тишина, а глаза слушателей повлажнели. Это прозвучало, пожалуй, даже трогательнее, чем при первоначальном исполнении, ибо теперь заключительные слова «держим путь домой» обрели еще более глубокий смысл.

Доктор Джон МакАртур выступил следом с речью, которая была столь же хорошей проповедью, какую он когда-либо произносил, и завершил ее следующими словами:

«Я хочу, чтобы люди готовились не к раю, а к тому, чтобы остаться на земле, и именно такие люди, как Марк Твен, делают других людей способными не умереть, а жить».

Эндрю Карнеги тоже взял слово, а следом и полковник Харви, и когда речи подошли к концу, Роберт Портер подошел сзади к Клеменсу и накинул ему на плечи алою оксфордскую мантию, которую принесли тайком, а на голову водрузил конфедератку, в то время как обедающие бурно выражали свое одобрение. Клеменс сохранял полное спокойствие.

«Мне это нравится, — сказал он, когда шум утих. — Мне нравится этот великолепный цвет. Я бы одевался так постоянно, если бы осмелился».

В ехавшем домой кэбе я упомянул об успехе его выступления, о том, как тепло оно было принято.

«Да, — сказал он, — но у меня есть то преимущество, что теперь я знаю: меня наверняка встретят благосклонно, что бы я ни сказал. Я знаю, что мои аудитории тепло и отзывчиво реагируют. Чувствовать это — колоссальное преимущество. Почти в каждой речи есть холодные места, и если ваша аудитория замечает их и остывает, вы сами начинаете ззять в этих зонах, и согреться вновь становится трудно. Возможно, в последнее время их было не так много; но я сталкивался с ними неоднократно». И тогда я невольно вспомнил ту убийственную речь на юбилее Уиттьера более тридцатилетней давности — тот мрачный, арктический опыт от начала и до конца.

«У нас есть время ровно на четыре партии», — сказал он, когда мы добрались до биллиардной; но не было никаких признаков того, что мы остановимся по окончании четырех партий. Мы выигрывали по очереди и никто не следил за временем. Я уезжал утренним поездом и был готов играть всю ночь напролет. На улице грохотали молоковозы, когда он произнес:

«Что ж, пожалуй, пора закругляться. Хотя время, кажется, еще раннее». Я посмотрел на часы. Было без четверти четыре, и мы пожелали друг другу спокойной ночи.

CCLXVI

ЗИМА НА БЕРМУДСКИХ ОСТРОВАХ Эдмунд Кларенс Стедман внезапно скончался за своим рабочим столом 18 января 1908 года, и Клеменс в ответ на телеграммы отправил следующее послание:

Я не хочу об этом говорить. Он был дорогим другом со времен, уходящих корнями на тридцать пять лет назад. Его потеря оглушает меня и лишает способности говорить.

Он вспомнил те новогодние обеды Новой Англии, которые посещал прежде и на которых часто встречался со Стедманом.

«То были грандиозные события, — говорил он. — Они начинались рано и заканчивались рано. Я обычно приезжал из Хартфорда с чувством, что это не ночное застолье и что время пройдет приятно. Чоут, Депью и Стедман были тогда в расцвете сил — мы все были молодыми людьми. Их речи всегда стоило послушать. Стедман был там заметной фигурой. Сейчас не видно таких людей — или таких событий».

Стедман был одним из последних представителей старой литературной группы. Олдрич умер годом ранее. Хоуэллс и Клеменс оставались доживающими свой век «последними листьями».

Клеменс устроил для друзей еще несколько обедов и ввел новшество — «дамские» обеды; это были милые мероприятия, где под хозяйствованием Клары Клеменс принимали группу выдающихся женщин, таких как миссис Кейт Дуглас Риггз, Джеральдин Фаррак, миссис Роберт Коллиер, миссис Фрэнк Даублдей и других. Я не могу рассказать об этих обедах, поскольку не присутствовал на них, а обрывки происходившего дошли до меня позже в слишком фрагментарном виде, чтобы использовать это в качестве исторических фактов; но из слов самого Клеменса я понял, что говорил исключительно он сам, и полагаю, это были очень приятные дни. Среди откликов, последовавших за одним из таких мероприятий, было это характерное словотворчество миссис Риггз:

N. B. — Дама, приглашенная на дамский обед и посещающая его, разумеется, является ланью [прим.: игра слов: в англ. языке doe — „лань“ и созвучно с „женским“ обедом]. Вопрос в том, является ли она лань-ланью, если посещает два дамских обеда подряд? Если да, то исчезает ли она окончательно и не сможет ли посетить третий?

Однако обеды и биллиард не смогли скрасить тусклые зимние дни или защитить его от надвигающегося приступа бронхита, и в конце января он отбыл на Бермудские острова, где небеса были голубее, а обочины дорог пестрели цветами. На этот раз его пребывание оказалось недолгим, но достаточным для того, чтобы вылечиться, как он утверждал, и он вернулся полным счастья. Он разъезжал по острову в экипаже с недавно удочеренной внучкой, маленькой Маргарет Блэкмер, с которой познакомился однажды утром в отельном ресторане. Часть его продиктованного рассказа передает эту милую историю.

Мой первый день на Бермудах принес дивиденды — вернее, двойной дивиденды: он переломил хребет моей простуде и добавил драгоценный камень в мою коллекцию. Когда я вошел в обеденный зал, первым предметом, который я увидел в том просторном и обширном пространстве, была маленькая девочка, сидевшая в одиночестве за столиком на двоих. Я наклонился над ней, похлопал по щеке и сказал:

«Кажется, я не помню твоего имени; как тебя зовут?»

Судя по искоркам в карих глазах, это ее позабавило. Она произнесла:

«Ну, вы его никогда и не знали, мистер Клеменс, потому что никогда раньше меня не видели».

«Ну, это правда, теперь, когда я задумываюсь об этом; это определенно правда, и это должно быть одной из причин, почему я забыл твое имя. Но теперь я помню его совершенно точно — это Мэри».

Она снова была позабавлена; позабавлена сильнее, чем просто улыбкой; позабавлена до тихого смеха, и сказала:

«О нет, вовсе нет; это Маргарет».

Я притворился пристыженным своей ошибкой и сказал:

«Ах да, я бы не совершил такую ошибку несколько лет назад; но я стар, а один из первых недугов старости — ухудшение памяти; но теперь я яснее соображаю — в голове прояснилось — все возвращается ко мне так, словно это было вчера. Это Маргарет Холкомб».

На этот раз она была удивлена настолько, что рассмеялась — тем журчащим смехом, с каким веселый ручей вырывается из тени на солнце, и сказала:

«О, вы снова ошиблись; у вас ничего не получается правильно. Вовсе не Холкомб, а Блэкмер».

Мне снова стало стыдно, и я признался в этом; затем:

«Сколько тебе лет, дорогая?»

«Двенадцать; на Новый год. Двенадцать и один месяц».

Мы были близкими товарищами — неразлучными, по сути, — в течение восьми дней. Каждый день мы совершали пешие прогулки — во всяком случае, называли их так, и честно говоря, они для того и замышлялись, и именно такими они бы и были, если бы не упорное вмешательство серого, угрюмого и взъерошенного ослика по кличке Мод. Мод была четырех футов в длину; она стояла на четырех тощих ходульках, а ее уши удваивали ее рост, когда она ставила их торчком. Ее прицепом была крошечная тележка с сиденьем на двоих, и из нее можно было выпасть, даже не заметив этого, так близко к земле она находилась. Во главе этой батареей стоял милый, серьезный, исполненный достоинства смирный чернокожий мальчуган лет двенадцати на вид, которого по какой-то причине звали Реджинальд. Реджинальд и Мод — я не скоро забуду эти имена, как и то сочетание, которое за ними стояло. Путь туда и обратно составлял пять или шесть миль, и обычно у нас уходило на это часа три. Все потому, что темп задавала Мод. Каждый раз, когда она замечала подъем, она относилась к нему с уважением; она останавливалась и заявляла своими ушами:

«Дела принимают нежелательный оборот. Мы разобьем лагерь здесь».

Вся идея этих вылазок заключалась в том, чтобы мы с Маргарет укрепляли силы ходьбой, однако в тележке мы оказывались чаще, чем на ногах. Она правила, а я руководил. Во время первых же прогулок я нашел на пляже в Испаниш-Пойнт красивую маленькую ракушку; ее шарнир был старым и сухим, и в моей руке створки распались. Я отдал одну из них Маргарет и сказал:

«Теперь, дорогая, когда-нибудь в будущем я случайно встречу тебя где-нибудь, и может оказаться, что это совсем не ты, а какая-то девочка, которая лишь похожа на тебя. Я буду говорить себе: „Я знаю, что это Маргарет по ее виду, но я точно не знаю, моя ли это Маргарет или чья-то еще“; но не беда, я быстро это выясню, ибо выну из кармана свою половинку ракушки и скажу: „Думаю, ты моя Маргарет, но я не уверен; если ты моя Маргарет, ты можешь предъявить вторую половину этой ракушки“».

На следующее утро, когда я вошел в столовую и увидел ребенка, я приблизился, окинул ее пристальным взглядом с ног до головы, а затем грустно произнес:

«Нет, я ошибся; она похожа на мою Маргарет, — но это не она, и мне так жаль. Сейчас я пойду прочь и поплачу».

Ее глаза заплясали от торжества, и она воскликнула:

«А вот и нет! Во!» — и вытащила опознавательную ракушку.

Я был вне себя от благодарности и радостного удивления, и излучал это каждой порой. Ребенок не мог бы получить больше удовольствия от этой волнующей маленькой драмы, разыгрывай мы ее на сцене. Много раз после этого она сама исполняла главную роль, притворяясь, будто сомневается в моей личности и требуя, чтобы я предъявил свою половину ракушки. Она всегда надеялась застать меня врасплох, но я неизменно срывал эту затею — благодаря чему она в конце концов признала, что я не просто стар, но еще и очень толковый.

Иногда, когда они не ходили пешком и не катались, они сидели на веранде, и он сочинял для маленькой Маргарет уроки истории, рисуя на карточках гротескные фигуры с многочисленными ногами, руками и другими фантастическими символами и чертами, чтобы зафиксировать продолжительность правления какого-нибудь короля. Для Вильгельма Завоевателя, например, правившего двадцать один год, он нарисовал фигуру с одиннадцатью ногами и десятью руками. Это был надлежащий метод запечатления фактов в сознании ребенка. Он переносил его в те дни в Элмире, когда он устраивал для собственных маленьких девочек игру в королей. Мисс Уоллес, подруга Маргарет и обычно участница их пеших прогулок, написала изящную книгу о тех бермудских днях. — [«Марк Твен и Счастливые острова», Элизабет Уоллес.]

Мисс Уоллес рассказывает:

Маргарет питала к нему глубокую привязанность, какую дети испытывают к человеку старшего возраста, который понимает их и относится к ним с уважением. Мистер Клеменс никогда не разговаривал с ней свысока, но со сладким достоинством принимал во внимание ее мнения.

У истории с ракушкой были милые продолжения. После того как Марк Твен вернулся в Нью-Йорк, а Маргарет оказалась там же, она однажды заглянула к нему с матерью и передала свою визитную карточку. Он передал в ответ следующее: