«Марк Твен: Биография. Том 1. Часть 1»

Теперь легко понять, что Марк Твен и Пейдж составили скверный деловой союз. Когда Пейдж заявлял, что, сколь ни чудесна машина, он способен творить с ее помощью вещи куда более грандиозные, сделать ее залогом множества куда больших и солидных состояний, добавив то и это приспособление, Клеменс как раз был тем человеком, который готов был разделять его мечты и предоставлять деньги на их воплощение. Поначалу Пейджу требовалось не так много денег, и на уже вложенный капитал он возился со своими усовершенствованиями около четырех-пяти лет; Хамерсли и Клеменс тем временем акционировали компанию и готовились вывести доведенное до совершенства изобретение на рынок. К тому времени, как завершилась эпопея с книгой Гранта, у Клеменса не было поводов сомневаться в том, что несметные богатства уже не за горами, стоило лишь газетам известить мир о том, что их тексты больше не будут набирать вручную. С Пейджем было заключено несколько контрактов, и к машине добавили несколько новых узлов. Казалось, требовалась лишь одна последняя вещь — выключатель строк, который избавил бы от труда лишнего работника. Пейдж не мог удовлетвориться ничем меньшим, даже несмотря на то, что зарплата лишнего рабочего не имела большого значения. Ему было нужно, чтобы его машина делала абсолютно всё, и тем временем пять драгоценных лет ускользнули сквозь пальцы. Клеменс в своих заметках пишет:

Конец 1885 года. Пейдж заявляется ко мне домой без предупреждения. Я ничего или почти ничего не слышал о нем с год или два. Он сказал: — За какую сумму вы завершите машину? — Во сколько это обойдется? — Двадцать тысяч долларов; определенно не больше 30,000. — Что вы мне дадите? — Я дам вам половину.

В то время у Клеменса водились деньги. Его чтения с Кейблом, огромные продажи «Гекка Финна», перспективы книги Гранта были розовой реальностью. Он ответил:

— Я согласен, но лимит должен составить 30,000 долларов.

Они договорились выделить Хамерсли десятую долю за уже вложенные им деньги и за юридические консультации.

Хамерсли согласился с готовностью, и когда в феврале 1886 года был составлен новый контракт, они сочли себя наследниками миллионных состояний Четвертого сословия.

К этому времени в делах Клеменса появился Ф. Г. Уитмор, и он не вполне одобрял новый контракт. Помимо прочего, тот требовал, чтобы Клеменс не просто достроил машину, но и занимался ее продвижением, коммерчески капитализировал ее. Уитмор сказал:

— Мистер Клеменс, этот пункт может пустить вас по миру.

Клеменс ответил: — Не беспокойтесь об этом, Уитмор; я все продумал. Я могу привлечь тысячу людей с миллионным состоянием каждого, если получу безупречную машину.

Он немедленно принялся подсчитывать, сколькими миллионами будет владеть в ближайшем будущем, когда машина будет завершена и представлена ожидающему миру. Он исписывал страницы цифрами, в которых никогда не иссякали миллионы и которые то и дело приближались к отметке в миллиард. Полковник Селлерс в свои лучшие минуты не предавался столь пылким мечтам. Он раздобыл список всех газет Соединенных Штатов и Европы и подсчитал количество машин, которое понадобится каждой из них. В беседе с племянником Сэмом Моффетом, заглянувшим к нему однажды, он заявил, что потребуется десять человек, чтобы сосчитать прибыли от наборщика. Он прекрасно понимал, что машина, которая станет набирать и распределять шрифт и выполнять работу полудюжины людей или даже больше, произведет революцию в наборном деле. Тот факт, что другие изобретатели, помимо Пейджа, трудились столь же усердно и, возможно, двигались к более простым результатам, его ничуть не смущал. Доходили слухи о машине Роджерса, машине Торна и линотипе Мергенталера, но Марк Твен лишь улыбался. Когда промоутеры Мергенталера предложили обменять половину своих прав на половину прав на патент Пейджа, чтобы тем самым надежнее застраховать успех, это лишь укрепило его уверенность, и он упустил золотую возможность.

Клеменс полагает, что тридцать тысяч долларов продержались около года. Затем Пейдж признался, что машина все еще не закончена, но заявил, что еще четыре тысячи долларов помогут завершить ее, а с десятью тысячами он сможет закончить ее и устроить грандиозный показ в Нью-Йорке. Похоже, он полностью отбросил старую машину и на заводах Pratt & Whitney собирал с нуля новую — устройство из двадцати тысяч детально точных частей, каждая из которых должна была изготавливаться экспертами вручную по сложнейшим чертежам и еще более дорогим лекалам. Это было предприятие под стать миллионеру.

Пейдж предложил занять у Клеменса необходимую сумму, оставив в качестве залога саму машину. Клеменс выделил четыре тысячи долларов и продолжал время от времени ссужать деньги из расчета от трех до четырех тысяч долларов в месяц, пока не вложил около восьмидесяти тысяч долларов, а машина все еще оставалась недостроенной. Шло начало 1888 года, и к тому времени другие машины достигли высокой степени готовности и уже поступали в продажу. Особое внимание привлекал линотип Мергенталера. Пейдж смеялся над ним, и Клеменс тоже считал его шуткой. Стоило лишь их собственной машине быть достроенной, как все прочие машины исчезли бы. Даже тот факт, что Tribune заказала двадцать три линотипа, а другие издания лишь ждали возможности увидеть газету в новом оформлении, прежде чем сделать заказ, не тревожил их. Все эти линотипы вскоре отправятся на металлолом. Как жаль, что люди так бессмысленно транжирят деньги. В январе 1888 года Пейдж пообещал, что машина будет готова к 1 апреля. 1 апреля он пообещал ее к сентябрю, но в октябре признал, что над ней предстоит проработать еще восемьдесят пять дней. В ноябре Клеменс писал Ориону:

Машина, судя по всему, почти готова — но я не строю никаких иллюзий по этому поводу; она должна быть готова прежде, чем я потрачу хоть цент, которого можно было избежать. Я держал эту семью на весьма скудном пайке два года, и им придется продолжать экономить, пока машина не будет закончена, сколько бы времени на это ни потребовалось.

К концу 1888 года доходов от книг, бизнеса и вложений миссис Клеменс в Элмире уже перестало хватать на запросы наборщика вдобавок к расходам на домохозяйство, пусть последние и были урезаны; и Клеменс начал продавать и закладывать свои ликвидные ценные бумаги. К этому моменту все интересы семьи сосредоточились вокруг машины. Тем, чем некогда были земли в Теннесси для Джона и Джейн Клеменс и их детей, для Сэмуэла Клеменса и его семьи стала эта машина. Фраза «Когда машина будет готова, все снова наладится» приносила такое же утешение, как и та давняя фраза: «Когда земля в Теннесси будет продана».

Тогда у них было бы всё, чего они пожелают. Миссис Клеменс, по своему обыкновению, планировала благотворительность. Однажды она сказала сестре:

— Как странно будет обладать неограниченными средствами, иметь возможность делать все, что хочется, давать все, что хочется, не считая расходов.

Выплаты в размере трех тысяч долларов и более в месяц продолжались весь следующий год, и вот 5 января 1889 года произошло то, что казалось концом — машина и выключатель строк были готовы! В своем блокноте в тот день Марк Твен оставил такую запись:

ЭВРИКА! Суббота, 5 января 1889 года — 12:20 дня. В этот момент я видел строку подвижных литер, распределенную и выключенную с помощью машины! Впервые в истории человечества это удивительное дело было совершено. Присутствовали: Дж. В. Пейдж, изобретатель; Чарльз Дэвис, | Математические помощники Ерлл | и механические Грэм | эксперты Бэйтс, мастер, и С. Л. Клеменс. Эта запись сделана сразу после грандиозного события.

Два дня спустя он сделал еще одну заметку:

Понедельник, 7 января — 4:45 вечера. Первым собственным именем, набранным с помощью этой новой клавиатуры, было «Уильям Шекспир». Я набрал его в указанный час; и теперь, видя написанное имя, я понимаю, что либо допустил в нем ошибку тогда, либо ошибаюсь в написании сейчас. Пробельная клавиша выполнила свою работу благодаря электрическим соединениям и пару и разделила два слова перед приемом пробела.

Ему казалось, что его неприятности позади. Он писал полные энтузиазма письма — такие же, какие давным-давно рассылал по поводу своих первых золотых приисков, — Ориону, другим членам семьи и друзьям в Америке и Европе. Одним из таких писем, адресованным Джорджу Стэндрингу, лондонскому печатнику, издателю, а также литератору, можно проиллюстрировать это.

Машина готова! Час и сорок минут назад строка подвижных литер впервые в истории человечества была расставлена и выключена с помощью машины. И я был там и видел это. То была финальная функция. Прежде я видел, как машина набирает текст в автоматическом режиме, и распределяет шрифт, и автоматически распределяет одиннадцать ее различных толщин пробелов. Так что теперь я видел своими глазами, как машина, управляемая одним человеком, проделала всю работу целиком, да еще и справилась с ней куда лучше любого человека у наборной кассы. Это без всяких сомнений самое удивительное изобретение, когда-либо созданное человеком. И это не какая-нибудь заплатанная вещь; она сделана из массивной стали и прослужит целый век. Она заменит шестерых работников и сделает дело лучше любых шестерых рабочих, когда-либо стоявших у кассы. Смертный приговор всем остальным наборным машинам на этом свете был подписан в 12:20 сегодняшним днем, когда эта первая строка пролетела сквозь механизм и вышла идеально расставленной и выключенной. И представьте себе — автоматически. На одной из тех нонпарельных литер было крошечное невидимое пятнышко грязи. Что ж, машина учла это, самостоятельно вставив пробел, который был на 5/1000 дюйма тоньше того, что она использовала бы в отсутствие грязи. Но когда я пришлю вам подробности, вы увидите, что для этой машины это сущие пустяки; вы увидите, что она знает толк в деле и обладает большим умом, чем все печатники мира, взятые вместе.

Его письмо к Ориону было более техническим и куда более ликующим. В конце он сообщал:

Все свидетели письменно зафиксировали это величайшее историческое рождение — первую выключку строки подвижных литер с помощью машины — а также записали час и минуту. Никто ничего не пил, и тем не менее все выглядели пьяными. Ну, одурманенными, оглушенными, ошеломленными. Все прочие чудесные изобретения человеческого мозга кажутся сущими пустяками рядом с этим невероятным механическим чудом. Телефоны, телеграфы, локомотивы, хлопкоочистительные машины, швейные машины, вычислительные машины Бэббиджа, жаккардовые ткацкие станки, ротационные печатные машины — все это просто игрушки, простые вещи! Наборщик Пейджа идет в одиночестве далеко впереди на ниве человеческих изобретений.

В одном из абзацев письма Ориона он называет машину «хитрой бестией, знающей больше любого жившего на свете человека». Это была глубокая правда, хотя и не в том смысле, как он задумывал. Это творение мозга Джеймса Пейджа отражало всю изобретательность и неуловимость своего создателя, добавив к этому кое-что от себя. Вскоре выяснилось, что у нее есть привычка ломать литеры. Пейдж говорил, что это мелочь: он все исправит, но это означало разборку машины, а смертельные расходы в три-четыре тысячи долларов в месяц на бригаду рабочих и экспертов в механических цехах Pratt & Whitney не прекращались. В феврале машина снова набирала и выключала текст «тютелька в тютельку», причем сын Уитмора, Фред, управлял ею со скоростью шесть тысяч эн в час — невиданная доселе в истории человечества скорость набора. К концу года его скорость возросла до восьми тысяч эн в час, а производительность машины оценивалась в одиннадцать тысяч. Ни один из изобретенных до сего дня наборщиков не мог сравниться с ней в точности и аккуратности, когда она находилась в идеальном состоянии, но этот момент совершенства, казалось, был неуловимой точкой. Стоило ей лишь достигаться, как она тут же исчезала, и Пейдж обнаруживал новые необходимые исправления. Однажды, когда устройство казалось полностью готовым во всех деталях и работало как живое, имея таких крупных заказчиков, как New York Herald и другие великие газеты, готовые разместить свои заказы, Пейдж внезапно обнаружил, что ей требуется какой-то воздушный поток, и ее снова всю разобрали, добавив этот воздушный поток, на изобретение и доводку которого ушли месяцы.

Но какой смысл помнить все эти горькие детали? Неуклонные расходы продолжались весь следующий год, по-видимому, только возрастая вместо того, чтобы уменьшаться, пока к началу 1890 года Клеменс не обнаружил, что добывать средства на продолжение работ становится почти невозможно. И все же он продолжал бороться. Это было старое горняцкое очарование — «еще фут вглубь уступа, и мы нападем на золотую жилу».

Он послал за Джоэлом Гудманом, чтобы тот приехал и помог ему сформировать акционерное общество, в котором были бы представлены старые комстокские друзья — сенатор Джонс и Джон Маккей. Он ни на секунду не терял веры в конечный результат и полагал, что если они смогут построить собственный завод, то задержки и несовершенства сборки удастся избежать. На заводе Pratt & Whitney были вынуждены делать все детали вручную. Имея собственный завод, новая компания обладала бы огромными и совершенными станками, полностью предназначенными для выпуска наборных машин.

Капитализация менее чем в два миллиона долларов даже не рассматривалась, и Гудман совершил по меньшей мере три поездки из Калифорнии на Восточное побережье, работая с Джонсом и Маккеем всю ту зиму и временами в течение следующего года, в ходе которого эта «хитрая бестия», машина, поглощала по четыре тысячи долларов ежемесячно — деньги, которые были последними крохами и остатками со всех уголков сейфа, банковского счета и сбережений семейных ресурсов Клеменсов. Несмотря на всю славу и почести Марка Твена, его жизнь в этот период была далека от завидной. По сути, это был лихорадочный бред, зачастую настоящий кошмар.

Репортеры, обращавшиеся к нему за интервью и даже не догадывавшиеся о том, через что он проходит, сообщали, что жизненный успех сделал Марка Твена резким и неразговорчивым.

Гудман вспоминает, что, когда они находились в Вашингтоне, совещаясь с Джонсом, и снимали соседние номера в «Арлингтоне», чьи двери сообщались между собой, он часто просыпался среди ночи оттого, что в соседней комнате горел свет и был слышен голос Марка Твена:

— Джо, ты не спишь?

— Да, Марк, в чем дело?

— О, ни в чем, просто я не могу уснуть. Не поговоришь со мной немного? Я знаю, что мешать тебе нехорошо, но я до того чертовски несчастен, что ничего поделать с собой не могу.

После этого он вставал, говорил и говорил, ходил из угла в угол и проклинал задержки, пока не взбадривал себя, а затем, возможно, предавался миллионным мечтаниям до самого завтрака.

Джонс и Маккей, искренне заинтересованные, были готовы вложить разумную сумму денег, но они не видели выгоды в инвестировании столь крупного капитала в предприятие по производству машин.

Клеменс подготовил расчеты, показывающие, что только один американский бизнес будет приносить тридцать пять миллионов долларов в год, а европейский — еще двадцать миллионов. Эти цифры ослепляли, но не убеждали капиталистов. Джонс искренне хотел добиться успеха машины и договорился приехать посмотреть на ее работу, но за день или два до его приезда Пейдж одержало озарение. В день визита наборная машина была разобрана по частям, и приезд Джонса пришлось отложить. Гудман писал, что фатальная задержка «омрачыла цветение» изначального энтузиазма Джонса.

И все же Клеменс, судя по всему, никогда не проявлял открытой агрессии по отношению к Пейджу. В записке, которую он завершил примерно в это время, он писал:

Мы с Пейджем всегда встречаемся с бурными проявлениями нежных чувств, и тем не менее он прекрасно знает, что если бы он попался мне в стальной капкан, я бы отрезал любую человеческую помощь и сторожил этот капкан, пока он не умер.

Теперь он хватался за соломинку. Он предлагал двадцатую, сотую или тысячную долю предприятия за различные суммы, варьирующиеся от одной тысячи до ста тысяч долларов. Он пытался капитализировать свои будущие (машинные) гонорары и действительно продал несколько таких долей; но когда за них пришли деньги, им одолели сомнения относительно окончательного исхода, и хотя он был в полном отчаянии из-за нехватки дальнейших средств, он вернул чеки друзьям, которые их прислали. Один чек на пять тысяч долларов от друга по фамилии Арно из Элмиры вернулся с ближайшей почтой. Он был готов пожертвовать собственным последним грошом, но не мог брать деньги у тех, кто вслепую поддерживал лишь его суждение, а не собственное. Он все еще верил в Джонса — вера эта держалась до 13 февраля 1891 года. Затем пришло последнее письмо, в котором Джонс сообщал, что он тщательно обсудил ситуацию с такими людьми, как Маккей, Дон Кэмерон, Уитни и другими, и в результате они не хотят иметь с машиной ничего общего. Уитни и Кэмерон, по его словам, являлись крупными акционерами «Мергенталера». Джонс выразился мягче и вежливее и завершил письмо фразой о том, что в будущем машины сомневаться не приходится, — фраза двусмысленная. Примерно в то же время пришло письмо от молодого Холла, призывавшего резко увеличить капитал предприятия. «Библиотека американской литературы», его главный продукт, распространялась по системе рассрочки. Сборы от этого источника поступали отсроченными мелкими суммами, в то время как счета за производство и продвижение нужно было оплачивать наличными. Клеменс понял, что по крайней мере на данный момент мечте пришел конец. Семейные ценные бумаги были исчерпаны. Книжная торговля замерла; его книжных гонораров не хватало даже на нужды домашнего хозяйства. Он подписал новые векселя, чтобы бизнес продолжался, оставил вопрос с машиной в подвешенном состоянии и снова обратился к литературному ремеслу. Он потратил около ста девяноста тысяч долларов на наборную машину — деньги, которые лучше было бы выбросить в реку Коннектикут, ибо тогда мучения закончились бы быстрее. В нынешнем же виде она омрачила много драгоценных лет.

CLXXV. «ПРЕТЕНДЕНТ» — ОТЪЕЗД ИЗ ХАРТФОРДА

Впервые за двадцать лет Марк Твен полностью зависел от литературы. Он не чувствовал себя ментально неподготовленным к новой задаче; напротив, обладая возросшим багажом опыта, он, возможно, чувствовал себя более вооруженным для писательства, чем когда-либо прежде. У него вошло в привычку писать о том, что он знал и наблюдал. В письме к одному корреспонденту того времени он перечислил свой творческий багаж:

...Я ограничиваюсь жизнью, с которой знаком, когда берусь ее изображать. Но я ограничивался мальчишеской жизнью на Миссисипи потому, что она обладала для меня особым очарованием, а не потому, что я не был знаком с другими сторонами жизни. Когда-то в начале войны я был солдатом в течение двух недель и все это время меня преследовали как крысу. Знаком? Мой великолепный Киплинг не обладает более въевшимся, закаленным и незабываемым знакомством с тем смертоносным ужасом на бледном коне, за которым следует ад, что представляет собой первые две недели новобранца в полевых условиях — и которые, без всякого сомнения, являются самыми потрясающими и яркими двумя неделями из всех, что ему довелось увидеть.Да, и я пару недель лопатой перелопачивал серебряные отвалы на золотодобывающей фабрике и приобрел предельные возможности культуры в этом направлении. И я занимался «старательством» в течение трех месяцев на том самом единственном клочке земли на всем земном шаре, где Природа прячет золото по гнездам — или прятала, пока мы не разграбили все эти гнезда и не исчерпали, не стерли с лица земли, не уничтожили самую причудливую выдумку, какую когда-либо позволяла себе Природа. На свете осталось менее тридцати человек, которые, услышав, что на пологом склоне горы спрятано гнездо, знали бы, как пойти и найти его, или имели бы хоть малейшее представление о том, как за это взяться; но я один из тех возможных 20 или 30 человек, которые владеют тайной, и я мог бы пойти и положить руку на это спрятанное сокровище с убийственной точностью.И я был старателем и отличаю породу, приносящую доход, от пустой, когда нахожу ее — просто прикоснувшись языком. И я был серебряным рудокопом и знаю, как копать, работать лопатой, бурить и закладывать взрывчатку. И потому я знаю рудники и рудокопов изнутри так же хорошо, как Брет Харт знает их снаружи.И я четыре года был газетным репортером в городах и потому повидал изнанку многих вещей; и был репортером в легислатуре две сессии и столько же в Конгрессе одну сессию, и таким образом научился лично узнавать три образца тел с самыми мелкими умами, самыми эгоистичными душами и самыми трусливыми сердцами, какие только создает Бог.И я несколько лет был лоцманом на Миссисипи и близко знал все разновидности речников с пароходов — касту обособленную, не похожую на остальных людей.И я несколько лет был странствующим «бродячим» наборщиком и скитался из города в город — и потому хорошо знаю эту братию.И я несколько сезонов выступал с лекциями на публичной арене и произносил тосты на банкетах самого разного рода — и потому знаю великое множество секретов об аудитории: секретов, которые не почерпнешь из книг, а приобретешь только с опытом.И я годами вынашивал один свой дорогой проект, потратил на него состояние и не смог заставить его работать — и история этого составила бы толстую книгу, в которой миллион людей увидели бы себя как в зеркале; и они стали бы свидетельствовать и говорить: поистине, это не вымышленно; этот малый прошел через это — а после посыпали бы головы пеплом, проклиная и богохульствуя.И я издатель, и выплатил вдове одного автора (генерала Гранта) самые крупные чеки за авторские права, которые видел этот мир — в общей сложности более 80 000 фунтов стерлингов за первый год.И я был автором в течение 20 лет и ослом — в течение 55.Итак: поскольку самым ценным капиталом, культурой или образованием, применимым в построении романов, является личный опыт, я должен быть хорошо подготовлен к этому ремеслу.У меня поистине есть снаряжение, широкая культура, и вся она настоящая, ни капли искусственной, ибо я ничего не знаю о книгах.

Этот пространный перечень литературных достоинств был вполне оправдан. Багаж Марка Твена соответствовал его возможностям. Правда, он был уже немолод и здоровье его оставляло желать лучшего, но его решимость и энергия не угасли.

Он остро нуждался в средствах и не стал терять времени. Он извлек из своих картотек материалы, бывшие у него под рукой, выбрав несколько готовых рукописей для немедленной продажи — среди них свою старую статью под названием «Ментальная телеграфия», написанную в 1878 году, когда он не решался предложить ее, опасаясь, что публика не примет ее иначе как шутку. Теперь он добавил к ней дополнение и отправил мистеру Олдену в «Харперс мэгэзин».

За двенадцать лет интерес к психическим явлениям продвинулся вперед; кроме того, Марка Твена стали воспринимать гораздо серьезнее. Статья была принята незамедлительно! — [Публикация этой статьи наделала немало шуму и привела к первому всеобщему признанию того, что впоследствии стало известным как телепатия. Множество читателей упорно расценивали все это как очередную шутку Марка Твена, однако ее серьезное признание оказалось гораздо более широким.] — Старый очерк «Удача» также нашел путь в «Харперс мэгэзин», а другие рукописи были просмотрены и подрихтованы с целью их дальнейшей продажи. Даже историческая игра была извлечена из пыли забвения, и Холлу было поручено изучить ее шансы на прибыль.

Затем Марк Твен принялся за работу всерьез. В течение недели после краха мыльного пузыря Джонса он вовсю трудился над новой книгой — переработкой старой пьесы «Претендент» в роман.

С момента выхода «Янки» наблюдалось нечто вроде согласованного движения с целью побудить его написать роман, центральной идеей которого стали бы теории Генри Джорджа. Письма со всех сторон призывали его взяться за такую историю, и в них предлагался более серьезный замысел для книги о Претенденте. Мотив, в котором молодой лорд отрекается от своего наследства и класса, чтобы приехать в Америку и трудиться своим трудом; который посещает социалистические собрания, где люди, вдохновленные чтением «Прогресса и бедности» и «Взгляда назад», обращаются к своим братьям по труду, мог бы заключать в себе нечто стоящее. Клеменс вставил фрагменты некоторых из своих отвергнутых эссе в эти речи, и если бы он развил этот элемент дальше и предал забвению, которого они заслуживали, бредни полковника Селлерса с материализацией, результат мог бы оказаться более удачным.

Но его вера в нового Селлерса никогда не умирала, и искушение использовать сцены из заброшенной пьесы оказалось слишком сильным, чтобы перед ним устоять. Результат получился достаточно эклектичным. Однако в то время автор восхищался им необычайно. Он отправлял Холлу восторженные отчеты о своем прогрессе. Он писал Холлу, что книга будет готова скоро и что к дате выхода должно быть семьдесят пять тысяч заказов, «ни одним меньше». Затем внезапно, в конце февраля, в плечо и правую руку вернулся ревматизм, и он едва мог держать перо. У него возникла идея надиктовывать текст в фонограф, и он написал Холлу, чтобы тот испытал это изобретение и выяснил условия аренды на три месяца с достаточным количеством валиков для записи ста семидесяти пяти тысяч слов.

Я не хочу ничего стирать. Моя правая рука почти парализована ревматизмом, но я намерен написать эту книгу (и продать 100 000 ее экземпляров — нет, я имею в виду 1 000 000 — следующей осенью). Я уверен, что смогу надиктовать книгу в фонограф, если мне не придется кричать. Я пишу по 2 000 слов в день. Думаю, я смогу надиктовывать вдвое больше.Но помните: если это доставит вам слишком много хлопот — все равно беритесь и сделайте это.

Холл ответил в обнадеживающем ключе. Он надиктовал письмо в фонограф, а специалист по фонографам надиктовал на него свой ответ, после чего валик отнесли машинистке в соседнюю комнату, и она все правильно расшифровала. Если у человека хватает «наглости» надиктовывать свою историю в фонограф, говорил Холл, все остальное кажется совершенно простым.

Клеменс заказал фонограф и подверг его вполне честному испытанию. Успех оказался лишь частичным. Он заявил, что не может писать с его помощью литературу, потому что у машины нет никаких идей или склонности к детализации, а сама она сухая, сжатая, беспристрастная, мрачная и не улыбающаяся, как сам черт, — плохой слушатель.

Я исписал четыре дюжины валиков за два присеста, а потом обнаружил, что мог бы выразить все это пером с тем же успехом и гораздо лучше. После чего я уволился.

Он не сразу бросил эту затею. Чтобы дать передышку больной руке, он чередовал фонограф с пером, и работа продвигалась быстро. В начале мая он договаривался о ее публикации с продолжением, и в конце концов произведение было продано за двенадцать тысяч долларов синдикату Макклюра, который пристроил его в ряд американских газет и в английский журнал «Айдлер». К. М. Лаффан из «Сана», старый и проверенный друг, участвовал в этой договоренности вместе с Макклюром. Лаффан также предложил выплатить Марку Твену совместно с Макклюром по тысяче долларов каждому за серию из шести европейских писем. Это было ближе к концу мая 1891 года, когда Клеменс уже решил надолго отправиться в Европу.

Существовало несколько причин, делавших это путешествие желательным. Ни Клеменс, ни его жена не отличались хорошим здоровьем. Обоих беспокоил ревматизм, а консилиум врачей пришел к выводу, что у миссис Клеменс имеются некоторые проблемы с сердцем. Смерть Чарльза Л. Вебстера в апреле — четвертая смерть среди родственников за два года — вновь пробудила ее дурные предчувствия. Сьюзи, учившаяся в Брин-Мор, вернулась далеко не здоровой. Считалось, что европейские купания и смена обстановки в путешествии пойдут на пользу здоровью семьи. К тому же содержание хартфордского дома обходилось слишком дорого для их нынешних и будущих доходов. Дом, связанный с воспоминаниями о семнадцати несравненных годах, приходилось закрыть. Великая эпоха подошла к концу.

Они договорились отплыть 6 июня на судне французской линии. — [На «Гаскони».] — Миссис Крейн должна была сопровождать их и приехала в апреле, чтобы помочь сообщить печальную новость прислуге. Джон и Эллен О’Нил (садовник с женой) оставались за главных; для Джорджа и Патрика нашли работу. Кэти Лири осталась при семье в качестве спутницы. Это было печальное расставание.

Настал день отъезда, и экипаж ждал у крыльца. Миссис Клеменс вышла не сразу. Она оглядывала комнаты, мысленно прощаясь с домом, который создала, и со всеми хранящимися в нем воспоминаниями. Вслед за остальными она села в экипаж, и Патрик Макэлир в последний раз повел их лошадей. Они отправлялись в долгий путь. Они и не догадывались, насколько долгим он окажется и что это место уже никогда не станет для них родным домом.

CLXXVI. ЕВРОПЕЙСКОЕ ЛЕТО

Они высадились в Гавре и направились прямиком в Париж, где пробыли около недели. Из Парижа Клеменс написал Холлу, что сделка, посредством которой он надеялся продать свою долю в наборной машине братьям Маллори из «Черкмен», сорвалась.

«Поэтому, — заявил он, — вам придется скорректировать свою систему рассрочки, чтобы приспособиться к условиям стесненного кошелька; ибо если вам понадобится занять еще денег, я не буду знать как и где их раздобыть».

Компания Клеменсов отправилась в Женеву, затем на некоторое время остановилась на минеральных водах в Эксе; из Экса — в Байройт на вагнеровский фестиваль, а из Байройта — в Мариенбад для дальнейшего укрепления здоровья. Клеменс начал писать свои газетные корреспонденции в Эксе, и первая из них состоит из наблюдений в этом «раю ревматиков». Это письмо представляет собой на самом деле тщательное и точное описание Экс-ле-Бена без какого-либо особого юмористического уклона. Он рассказывает, как в его собственном случае ванны поначалу вызывали массу боли, но последующие сняли практически всю ее.

«В последние дни ко мне вернулась подвижность руки, и теперь я уезжаю», — сообщает он и в заключение описывает прекрасные дороги и пейзажи вокруг Экса — удовольствия от прогулок на лодочке по маленькому озеру Бурже и счастливые поездки в Анси.

Через час вы приезжаете в Анси и с грохотом проноситесь по его старым извилистым переулкам, сплошь застроенным причудливыми старинными домами, которые кажутся ожившей мечтой о Средневековье, и вскоре перед вами предстает главная цель вашего путешествия — озеро Анси. Это откровение. Это чудо. У человека наворачиваются слезы на глаза. До того оно чарующее. Иными словами, оно воздействует на вас точно так же, как воздействуют все другие вещи, в которых вы мгновенно узнаете совершенство: совершенная музыка, совершенное красноречие, совершенное искусство, совершенная радость, совершенная скорбь.

К нему возвращался его прежний описательный задор, но нелюбовь к путешествиям сказывалась отрицательно, и писать письма было тяжело. Из Байройта он написал «У святилища святого Вагнера» — одно из лучших описаний этого великого музыкального фестиваля, облеченных в словесную форму. Он отдал должное исполнению, а также преданности Вагнеру, признав ее неподдельность.

Вчерашняя опера «Тристан и Изольда» разбила сердца всех зрителей, принадлежавших к этой вере, и я знаю некоторых и слышал о многих, кто не мог после нее уснуть и проплакал всю ночь. Я чувствую себя здесь совершенно не в своей тарелке. Иногда мне кажется, что я единственный здравомыслящий человек в обществе безумцев; иногда — что я единственный слепой среди зрячих, единственный заблудший дикарь в академии ученых мужей, а во время действа я неизменно чувствую себя еретиком в раю.

Он рассказывает, как ему действительно понравились две оперы и как он радовался в мыслях оттого, что его музыкальное перерождение свершилось и завершилось; но увы! знатоки сообщили ему, что те конкретные постановки вовсе не являются настоящей музыкой. Затем он говорит:

Что ж, мне следовало признать этот признак — старый, верный признак, который еще никогда меня не подводил в вопросах искусства. Когда мне что-то нравится в искусстве, это значит, что оно из рук вон плохо. Знание этого факта изнутри спасло меня от того, чтобы прийти в восторг от бесчисленных хромолитографий. Впрочем, мои низменные инстинкты порой приносят мне пользу: я оказался единственным из 3 200 человек, кому вернули деньги за те две оперы.

Его третье письмо было отправлено из Мариенбада в Богемии — еще одной «фабрики здоровья», как он его называет, — и носит тот же общий характер, что и предыдущие. В своем четвертом письме он рассказал, как сам возглавил семейные финансы и стал курьером на пути из Экса в Байройт. Это очень восхитительное письмо почти на всем своем протяжении, и его детали едва ли сильно спародированы или преувеличены. Теперь оно включено в «Полное собрание сочинений» — столь же свежее и восхитительное, как и прежде. В конце августа они вернулись в Германию — в Нюрнберг, который он отмечает как «город изысканных видов», и в Гейдельберг, где они заняли свои старые апартаменты тринадцатилетней давности, комнату 40 в отеле «Шлосс», откуда открывался чудесный вид на леса, холмы и окутанную дымкой долину Рейна. Они пробыли в этом прекрасном месте меньше недели, а затем отправились в Швейцарию — в Люцерн, Бриенц, Интерлакен, — в конце концов обосновавшись в отеле «Бо-Риваж» в Уши, Лозанна, на прекрасном Леманском озере.

Клеменс договорился написать шесть газетных корреспонденций, и к тому времени закончил пять из них; пятая была датирована Интерлакеном, а ее тема звучала так: «Швейцария — колыбель свободы». Он написал Холлу, что намерен написать еще одну книгу о путешествиях и потратить год или два на сбор материала. Редакторы «Сенчури» донимали его просьбами о серии статей в духе «Простаков за границей». Он обдумал это предложение, но отклонил его по телеграфу, объяснив Холлу, что намерен опубликовать в виде серийных выпусков не больше тех шести газетных писем. Он сказал:

Написать книгу путешествий проще, чем писать шесть отдельных глав. Каждое из этих писем требует такого же разнообразия тем и подходов, какое вкладываешь в книгу; но в книге каждая глава не обязана быть законченной и самодостаточной сама по себе.

Он предложил объединить шесть писем в небольшой том объемом около тридцати пяти или сорока тысяч слов и продавать его по дешевке — за двадцать пять центов, однако эта идея, судя по всему, была отброшена.

В Уши у Клеменса зародилась мысль совершить небольшую поездку на свой страх и риск — экскурсию, которая стала бы отдыхом после напряженных трехмесячных странствий и осмотра достопримечательностей и которую он мог бы превратить в литературу. Он нанял Джозефа Вери, курьера, услугами которого они пользовались во время прежних путешествий по Европе и который превозносился в «Простаке за границей». Он отправил Джозефа на озеро Бурже, чтобы тот нанял лодку и лодочника для десятидневного путешествия вниз по Роне. За пять долларов Джозеф приобрел надежное плоскодонное суденышко, а также нанял его владельца в качестве лоцмана. Несколько дней спустя — 19 сентября — Клеменс последовал за ними. Они заночевали на острове посреди озера Бурже, и в своих заметках Клеменс рассказывает, как спал в старом замке Шатийон, в комнате, где родился папа римский. На следующее утро они пустились вплавь. В прощальной записке миссис Клеменс он сообщал:

Озеро гладкое как стекло; сияет яркое солнце.Наша лодка такая удобная и тенистая благодаря тенту.11.20. Мы пересекли озеро и входим в канал. Скоро будем в Роне.Полдень. Почти добрались до Роны, проплываем деревню Шана.Воскресенье, 15.15. Мы уже три часа на Роне. Здесь невообразимо тихо, безмятежно, прохладно, мягко и ветрено. Не нужно ни грести, ни работать каким-либо иным образом — мы просто плывем по течению, скользим бесшумно и быстро, мчимся со скоростью лондонского кэбового конной — 8 миль в час; это самое быстрое течение, по которому мне доводилось плавать на лодке. Река целиком в нашем распоряжении, кругом ни одной лодки.

Должно быть, приятно было в теплые сентябрьские дни нестись по этой стремительной серой реке, которая вырывается из Швейцарии во Францию, подпитываясь от тысяч ледников. Он почти ежедневно отправлял записки о своем продвижении. На полпути к Арлю он писал:

Это просто упоительно — плыть под тентом по быстрому течению в эти великолепные солнечные дни среди глубокого мира и тишины.Некоторые из этих удивительных старинных исторических городков странным образом манят меня, но плыть так прекрасно, что я не останавливаюсь, а осматриваю их издали и плывем дальше. Мы получаем в изобилии виноград и персики почти даром. Боже мой, до чего же удушливой от чеснока была та гостиница, где мы останавливались прошлым ночью! Поднимаясь по лестнице, мне пришлось зажать нос, иначе я бы, кажется, упал в обморок.Крошечная комната, грубый деревянный пол неметен, 2 стула, неокрашенный стол из белой сосны — забудьте про мебель! Кровать оказалась хорошей, прочной, твердой как скала, а подголовником можно было размозжить череп быку.Эти шесть часов были абсолютно восхитительны. Я хочу проплыть по всем рекам Европы в открытой лодке летней порой.

Чуть дальше он описал одно из мест их ночлега на берегу.

Вчера ночь застала нас в таком месте, где пришлось устраиваться на ночлег в крестьянском доме, занятом самой семьей и уймой коров да телят, а также несколькими кроликами. — [Его слово для обозначения блох. Ни блохи, ни комары никогда его не кусали — вероятно, из-за постоянного употребления табака.] — У последних был бал, а я был бальным залом; но они вели себя очень дружелюбно и не кусались.Крестьяне оказались необычайно добрыми и сердечными, суетились и изо всех сил старались сделать нас обитель удобной. Сегодня утром я позавтракал на берегу под открытым небом в компании двух дружелюбных собак и кошки. Чистая скатерть, салфетки и столовые приборы, белый сахар, огромный кусок превосходного масла, хороший хлеб, первоклассный кофе с чистым молоком, жареная рыба, только что из воды. Удивительно, как столько чистоты могло родиться в столь феноменально грязном доме!Час назад мы видели Ронские водопады — потрясающе бурный и опасный на вид участок; черпанули немного воды, но не пострадали. Это был один из красивейших примеров лоцманского мастерства и управления лодкой, какие я только видел. Наш адмирал знал свое дело.Раньше нам приходилось причаливать к берегу в поисках укрытия каждый раз, когда шел дождь, но Джозеф потратил свободное время на изготовление водонепроницаемого солнечного капора для лодки, и теперь мы плывем посуху, хотя сегодня утром было много сильных ливней.

Далее следует карандашный набросок лодки и ее нового тента, и он добавляет: «Я на корме, под укрытием, и меня не видно».

Поездка вниз по Роне оказалась более ценной как прогулка, чем как литературный материал. Клеменс исписал сто семьдесят четыре страницы заметками о ней, а затем бросил это дело. Путешествовать в одиночестве, не имея никого, кроме Джозефа и Адмирала (бывшего владельца суденышка), было безмятежно и приятно, но это не вдохновляло на литературные полеты. Он попытался исправить нехватку общения введением вымышленных персонажей, таких как дядя Абнер, Фарго и Стевели, молодой художник; а также Харрис из «Простака за границей»; но на этот раз Харриса рядом не было, и гению Марка Твена, склонному скорее к детализации, чем к сюжетному построению, оказалось слишком сложно вообразить череду приключений без хотя бы привычных десяти процентов фактов в основе.

Именно в день прохождения Авиньона у него случился стоящий эпизод. Они равнялись со старым замком, приближаясь к деревне, представлявшей собой одно из тесно сбитых скоплений домов той местности, когда, бросив взгляд через левое плечо на далекую горную цепь, он испытал то, что позже назвал потрясающим душу шоком. Указывая на очертания далёкого хребта, он сказал курьеру:

— Назови его. Кто это?

Курьер ответил: — Наполеон.

Клеменс согласился. Адмирал, к которому обратились с вопросом, тоже незамедлительно подтвердил, что нарисованный горами силуэт — не кто иной, как лежащая фигура самого великого полководца. Они наблюдали за этим феноменом и обсуждали его, пока не добрались до деревни. На следующее утро Клеменс встал на рассвете, чтобы мельком взглянуть на свою находку в первый раз. Позже он рассказал об этом миссис Клеменс:

Как же я тосковал по тебе и Сью вчера утром — превосходнейший восход солнца, самый чудесный восход — и я видел его целиком, от самого слабого намека на приближающийся рассвет и до финального взрыва славы. Но у него было свое собственное, сокровенное очарование, которого не встретишь больше нигде в мире; ибо между мной и им, на далеком востоке, высилась силуэтная горная цепь, в которой накануне днем я обнаружил благороднейшее лицо, обращенное к небу, и могучую фигуру во весь рост, которую я назвал «Наполеон, мечтающий о всеобщей империи» — и теперь это колоссальное лицо, мягкое, насыщенное, синее, одухотворенное, спящее, спокойное, безмятежное, покоилось на фоне того гигантского пожарища багровых и золотых великолепий, пронизанных, словно колесо, устремленными ввысь и далеко простирающимися копьями солнца.От этого хотелось плакать от восторга, до того оно было вершиной невообразимого величия и красоты.

Он сделал карандашный набросок головы Наполеона в записной книжке и указал, что это видение можно увидеть напротив замка Бошастель; однако в более поздние годы коварная память изменила ему, и, забыв эти опознавательные признаки, он описывал его как находящийся в нескольких часах пути выше Арля и назвал «Потерянным Наполеоном», потому что те, кто отправлялся на его поиски, терпели неудачу. Он даже написал на эту тему статью, в которой призывал туристов садиться на пароход в Арле и совершать короткую поездку вверх по течению, не сводя глаз с правого берега, с целью заново открыть природное чудо. К счастью, этот очерк не был опубликован. Разочарованные путешественники сочли бы его розыгрышем. Один из друзей Марка Твена, мистер Теодор Стэнтон, предпринял настойчивую попытку отыскать Наполеона, но из-за неверных указаний, естественно, потерпел неудачу.

До Арля плыли десять дней. Затем течение иссякло, и Клеменс завершил экскурсию, вернувшись в Лозанну по железной дороге. Он сказал:

— До Марселя оставалось двадцать восемь миль, и кому-то пришлось бы грести. Это не было бы удовольствием; это означало бы работу для гребца, а я не люблю работу, даже когда ее выполняет кто-то другой.

Тувичеллу в Америку он писал:

Вам следовало ехать со мной — я запросто мог бы найти для вас место, и вы обнаружили бы, что пешая экскурсия по Европе ни в какое сравнение не идет с путешествием на плоту по части веселья, легких приключений, тесного общения с нетронутыми туристами обитателями глунки, отрешения от мира и газет, пребывания совести в состоянии комы, ленивого комфорта и неподдельного счастья. На самом деле нет ничего лучше.

Но все позади. Вчера в Арле я отдал плот и теперь короткими перегонами возвращаюсь на поезде в Уши, Лозанна, где семейство остановилось в «Бо-Риваже», все здоровы и процветают.

CLXXVII. KORNERSTRASSE,7

Они решили провести зиму в Берлине, и в октябре миссис Клеменс и миссис Крейн, после предварительной переписки с агентом, отправились в этот город, чтобы снять квартиру. В те дни лифты в европейских домах еще не получили распространения, и ради миссис Клеменс необходимо было найти первый этаж. Сестры долго искали безрезультатно и в конце концов добрались до Кернерштрассе, короткой уединенной улицы, которую так горячо рекомендовал агент. Квартира, которую они осмотрели на Кернерштрассе, носила номер 7, и ее удобства и комфорт так им понравились, а сами они так устали, что не стали пристально вглядываться в ее общественное окружение. Агент за определенную плату предоставил комплект мебели, и вскоре они обосновались в привлекательном, просторном жилище. Прибывшие чуть позже Клеменс и дети заявили, что всем довольны.

Их удовлетворение оказалось несколько преждевременным. Когда они начали выходить в свет, что произошло очень скоро, и знакомые стали справляться об их местонахождении, они заметили, что этот адрес производит странное впечатление. Полузнакомые люди говорили: «Ах да, Кернерштрассе»; знакомые говорили: «Боже мой, неужели вам там нравится?» Старый друг воскликнул: «Помилуй бог! Каким же образом вас занесло в такое место?» Тогда они стали замечать то, чего не разглядели поначалу. Кернерштрассе не была дурной улицей, но элегантной ее назвать определенно было нельзя. Напротив находились склады тряпья, а из окон высовывались женщины, чтобы поболтать. Сама улица кишела детьми. Они играли в песочнице, часто шумели и редко бывали чистыми. Это было решительно не то место для выдающегося литератора. Домочадцы начали болезненно воспринимать тему своего адреса.

Клеменс, разумеется, обратил все в шутку. Он написал на эту тему газетную корреспонденцию — разумеется, фельетон, — которую домашние уговорили его не печатать. Но теперь унижение осталось позади, и крупицу того юмора вполне можно сохранить. Он берет аренду жилья на себя и описывает ознакомительную поездку в сопровождении помощника агента.

Тот был глубоко растроган, когда они вышли на улицу, и произнес мягко и любовно:

— Ах, Кернер-стрит, Кернер-стрит, почему я не подумал о вас раньше! Место, достойное богов, дорогой сэр. Тихо? Обратите внимание, как здесь тихо; и помните ведь, что сейчас полдень — полдень. Она длиной всего в один квартал, как видите, просто милое, дорогое гнездышко, притаившееся здесь, в сердце великого мегаполиса, чье присутствие и священная тишина остаются незамеченными для беспокойных толп, снующих по величественным магистралям вон там, на обоих ее концах. И…… Это здание красивое, но остальные мне не очень нравятся. Они выглядят довольно заурядно по сравнению с остальным Берлином.— Боже мой! Боже мой! Вы заметили это? Это всего лишь манерность знати. Чего они хотят……— Знати? Разве они живут в……— На этой улице? Хорошо! Очень, очень хорошо! Я хотел бы, чтобы герцог Сассафрас-Хагенштейн услышал, как вы это говорите. Когда герцог впервые сюда переехал, он……— Он живет на этой улице?— Он-то? Ну, я бы сказал! Видите тот большой простой дом вон там, с объявлением на окне третьего этажа? Это его дом.— Объявление «Меблированные комнаты сдаются»? Он держит пансионеров?— Какая идея! Он? С годовым доходом от ренты в миллион двести тысяч марок? О, решительно это уже слишком.— Ну зачем же тогда у него висит эта вывеска?Помощник взял меня за лацкан и произнес с веселым огоньком в глазах:— Видите ли, дорогой сэр, по вашим наивным вопросам сразу видно, что вы новичок в Берлине. Наша аристократия, наша старая, настоящая, подлинная аристократия полна самых причудливых эксцентричностей, эксцентричностей, унаследованных веками, эксцентричностей, которыми они гордятся больше, чем своими титулами, и вот эта вывеска — одна из них. Их вывешивают все подряд. И это регулируется неписаным законом. Барон имеет право вывесить две, граф — пять, герцог — пятнадцать……— Значит, по той стороне все сплошь герцоги, я полагаю……— Каждое единое лицо. А вот старый герцог Бахофенхофеншшварц — не нынешний герцог, а предпоследний, он……— Он живет над колбасной лавкой в подвале?— Нет, тот, что дальше, где восемнадцатая рыжая кошка грызет половичок……— Но половичок грызут все рыжие кошки.— Да, но я имею в виду восемнадцатую. Граф. Нет, неважно; там еще много набежало. Я разменяю вам еще одну марку. Посмотрим...

Они не могли оставаться на Кернерштрассе постоянно, но продержались там до конца декабря — около двух месяцев. Затем они уладили дела с агентом как смогли — то есть выплатили оставшуюся часть арендной платы за год — и обосновались в роскошных апартаментах в отеле «Ройял» на Унтер-ден-Линден. Стыдиться этого адреса не приходилось, поскольку он был одним из лучших в Берлине.

Что же касается Кернерштрассе, то теперь там чище. Она по-прежнему не аристократична, но вполне респектабельна. Там появилось новое почтовое отделение, в состав которого вошел дом № 7; там можно отправить корреспонденцию, послать телеграмму и воспользоваться «фернспрехером» — то есть телефоном, — а также рассчитывать на вежливое обращение со стороны форменных чиновников, которые все слышали о Марке Твене, но не имеют ни малейшего понятия о его прежнем пребывании в их стенах.

CLXXVIII. ЗИМА В БЕРЛИНЕ

Клеменс тем временем пытался наладить работу, но ревматизм то и дело терзал его и неизменно оставался угрозой. Заканчивая письмо Холлу, он обронил:

«Я должен прекратить — моя рука вопит».

Он тратил много времени на разработку издательских планов, среди которых главным был замысел выпуска различных дешевых изданий своих книг, брошюр и тому подобного по цене в несколько центов. Эти проекты, судя по всему, так и не были реализованы на практике: Холл, весьма вероятно, опасался, что поток дешевой продукции помешает более серьезному бизнесу. Казалось опасным играть с явно растущим благосостоянием, и Клеменс вполне охотно согласился с этой точкой зрения.

Клеменсу предстояло написать еще одно письмо для Лаффана и Макклюра, и ради этого он занялся довольно тщательным изучением Берлина. Однако больная рука мешала ему заниматься регулярным трудом. Тем не менее он делал заметки. Однажды он написал:

Первым евангелием для любой монархии должно быть Восстание; вторым должно быть Восстание; а третьим и всеми остальными евангелими, единственным евангелием любой монархии должно быть Восстание — против Церкви и Государства.

И снова:

Тринадцать лет назад я написал главу об этом языке и изо всех сил старался усовершенствовать и упростить его для этих людей, и вот результат — слово из тридцати девяти букв. Оно просто утрамбовывает алфавит лопатой. Мне больно осознавать, что эта глава не входит ни в один из их учебников и они не используют ее в университете.

В социальном плане та берлинская зима выдалась достаточно насыщенной событиями. Уильям Уолтер Фелпс из Нью-Джерси (Клеменс знал его по Америке) был министром Соединенных Штатов в немецкой столице, в то время как при дворе императора находилась двоюродная сестра, фрау фон Верзен, урожденная Клеменс, из сент-луисской ветви семьи. Она вышла замуж за молодого немецкого офицера, дослужившегося до чина полного генерала. Марк Твен с семьей были желанными гостями на всех дипломатических мероприятиях — зачастую блестящих приемах, собраниях выдающихся мужчин и женщин из всех сфер деятельности. Там присутствовали Лабушер из «Трут», де Бловиц из «Таймс», а также именитые авторы, послы и ученые. Клеменс мгновенно стал заметной фигурой на этих собраниях. Его популярность в Германии проявлялась открыто. На любом сборе его окружала блестящая компания, стремившаяся оказать ему честь. Его узнавали при каждом появлении на улице и приветствовали, хотя в своих записках он упоминает, что его иногда принимали за историка Моммзена, на которого он был похож волосами и чертами лица. Его книги выставлялись на продажу повсеместно, а специальное дешевое издание продавалось по несколько центов за экземпляр.

Капитан Бингем (позже генерал Бингем, комиссар полиции Нью-Йорка) и Джон Джексон были атташе миссии; оба они пользовались популярностью у широкой публики и особенно у семьи Клеменсов. Сьюзи Клеменс, писавшая отцу во время его временного отсутствия, рассказывает о вечере у миссис Джексон и особо отзывается о капитане Бингеме в самых восторженных выражениях.

«Он не оставлял меня сидеть в одиночестве или в каком-либо неловком положении, но всегда сердечно приходил на выручку. Моя благодарность ему была поистине безгранична».

Она добавляет, что миссис Бингем была очень красива и определенно являлась самой привлекательной дамой на вечере. Берлин стал для Сьюзи первым настоящим знакомством со светом, и она наслаждалась им вовсю. В своем письме она называет министра Фелпса довольно неуважительным прозвищем «Яас», данным ему из-за произношения этого утвердительного слова. Дети Клеменса не совсем уютно чувствовали себя в обществе министра. Они любили его, но он был ужасным шутником. Они были совсем молоды, однако ему почему-то всегда доставляло удовольствие заставлять их выглядеть еще моложе. В процитированном выше письме Сьюзи говорит:

Когда я увидела мистера Фелпса, я восторженно протянула руку и сказала: «О, мистер Фелпс, добрый вечер», на что он отпрянул и произнес так, чтобы все слышали: «Что, вы здесь! Полноте, вы слишком молоды. Вы что, думаете, умеете себя вести?» Поскольку поблизости находились двое или трое молодых людей, с которыми меня не познакомили, я была не слишком обрадована таким приветствием.

Можно предположить, что прозвище «Яас» было придумано Сьюзи в качестве тайной мести, хотя она была вполне готова простить его, ибо в глубине души он был добротой во плоти.

В одной из более поздних диктовок Клеменс привел анекдот об обеде у Фелпса, куда его (Клеменса) пригласили на встречу с графом С., министром кабинета из старинного и прославленного рода. Клеменс, да и Фелпс тоже, судя по всему, чувствовали себя приниженными перед лицом стольких предков.

Разумеется, мне хотелось дать понять, что у меня тоже имеются предки; но мне вовсе не улыбалось вытаскивать их из могил за уши, и мне никак не удавалось выбрать момент, чтобы ввернуть их в разговор достаточно непринужденным образом. Полагаю, Фелпс испытывал те же трудности. По правде говоря, время от времени у него был такой рассеянный вид, какой бывает у человека, желающего разоблачить предка чисто случайно и не могущего придумать способ, который выглядел бы достаточно случайным. Но в конце концов, после обеда, он предпринял попытку. Он провел нас по своей гостиной, показывая картины, и наконец остановился перед грубой старинной гравюрой. На ней был изображен суд, судивший Карла I. Там возвышалась пирамида судей в пуританских широкополых шляпах, а ниже сидели за столом три секретаря с непокрытыми головами.Мистер Фелпс указал пальцем на одного из троих и с ликующей небрежностью произнес:— Мой предок.Я указал пальцем на судью и с убийственной вялостью парировал:— Мой предок. Впрочем, это мелочь. У меня есть и другие.

Клеменс искренне симпатизировал Фелпсу и проводил немало времени в здании миссии. Иногда он писал там. Американский журналист Генри У. Фишер вспоминал, как видел его там несколько раз: он что-то строчил на попавшихся под руку клочках бумаги, и припоминал, как однажды Клеменс выступил перед немецко- и англоязычной аудиторией с речью об «Ужасном немецком языке». Вероятно, именно эта лекция и уложила Клеменса в постель с пневмонией. Вместе с миссис Клеменс он ездил на неделю в Ильзенбург, в горах Гарц, чтобы сменить обстановку. Там было приятно, и они остались бы подольше, если бы не обязательство прочитать лекцию в Берлине. В итоге же в Берлине им показалось очень холодно, а лекционный зал был переполнен и душен. После лекции они заехали на бал к генералу фон Верзену и вернулись домой около двух часов ночи. Клеменс проснулся с сильной простудой и застоем в легких. Он оставался в постели, будучи действительно очень больным, большую часть месяца. Поначалу это было довольно неприятно, хотя период выздоровления ему даже понравился. Он мог сидеть в постели, читать и принимать редких посетителей. Фишер принес ему «Мемуары маркграфини Байрейтской», которые всегда были его любимым чтением. — [Клеменс глубоко интересовался маркграфиней и одно время начал писать роман, темой которого стала ее захватывающая история. Он бросил эту затею, вероятно, почувствовав, что романтическая форма ничего не добавит к собственной истории маркграфини.] — Император прислал фрау фон Верзен с приглашением посетить освящение знамен во дворце. Когда она вернулась, передав благодарности и извинения, Его Величество повелел ей устроить у себя дома обед для Марка Твена, для него самого и нескольких особых гостей, дату которого следовало назначить, когда врач Клеменса признает его достаточно здоровым для того, чтобы присутствовать.