«Марк Твен: Биография. Том 1. Часть 1»

Бичер согласился, что есть много причин для возведения памятника Адаму, и предложил начать сбор средств на эту цель. Некоторые деловые люди, увидев возможность прорекламировать город, отнеслись к делу полусерьезно и предложили пожертвовать крупные суммы в интересах предприятия. Затем было решено обратиться в Конгресс с петицией о предоставлении этого права исключительно Элмире, запретив возведение подобных мемориалов где-либо еще. Был подготовлен документ соответствующего содержания, во главе которого стоял Ф. Г. Холл, а подписали его другие видные граждане Элмиры, включая самого Бичера. Как раз в это время с агитационной политической поездкой проезжал генерал Джо Хоули. Клеменс представил его, и Хоули в свою очередь согласился взять под опеку петицию в Конгрессе. То, что начиналось просто как забава, стало принимать грозный вид.

Но увы! В конце концов мужество изменило Хоули. Он начал ненавидеть свое предприятие. Он боялся национального смеха, который оно вызовет, насмешек газет. Неминуемо должно было всплыть, что за этим стоял Марк Твен, несмотря на то, что его имя нигде не упоминалось; что это была одна из его колоссальных шуток. Время от времени, уединившись ночью в своей комнате, Хоули разыскивал петицию об Адаме, читал ее и чувствовал, как по его телу выступает холодный пот. Он откладывал этот вопрос с одной сессии на другую до лета 1881 года, когда он собирался плыть в Европу. Тогда он передал документ своей жене, чтобы она переслала его Клеменсу, и позорно сбежал.

[Полный текст петиции и т. д. см. в Приложении Р в конце прошлого тома.]

Представляя Хоули в Элмире, Марк Твен отпустил такую шутку: «Генерал Хоули был председателем Столетней комиссии. Был доблестным солдатом на войне. Он был губернатором Коннектикута, членом Конгресса и председателем съезда, который выдвинул Абрахама Линкольна».

Генерал Хоули: «Который выдвинул Гранта».

Твен: «Он говорит, что Гранта, но я-то знаю лучше. Он член моей церкви в Хартфорде и автор стихотворения „Прекрасный снег“. Может быть, он станет это отрицать. Но я здесь лишь для того, чтобы дать ему характеристику с последнего места работы. Как чистого гражданина я уважаю его; как многолетнего личного друга питаю к нему самые теплые чувства; как соседа, чьи огородные грядки примыкают к моим, ну... ну, я слежу за ним. В этом нет ничего особенного; мы все так делаем с любым соседом. Генерал Хоули держит свои обещания не только в частной жизни, но и публично. Он редактор, который верит в то, что пишет в собственной газете. Как автор „Прекрасного снега“, он добавил зиме еще одно мучение. Он широкой души человек, щедрый, благородный, великодушный, живой к своим нравственным и религиозным обязанностям. Когда пускали кружку для пожертвований, я никогда не видел, чтобы он вынул оттуда хоть цент».

ГЛАВА CXXXV. ПОЕЗДКА С ШЕРМАНОМ И ИНТЕРВЬЮ С ГРАНТОМ

Потомакская армия дала обед в Хартфорде 8 июня 1881 года. От него сейчас почти ничего не осталось в памяти, кроме речи Марка Твена и меню с оригинальными комментариями, приписываемыми разным почитаемым авторам, таким как Джонсон, Мильтон и Карлейль. Однако за этим последовал приятный эпизод, который Клеменс сам любил рассказывать. На банкете присутствовал генерал Шерман и военный министр Роберт Линкольн. На следующее утро Клеменс и Твичелл отправлялись в Вест-Пойнт, где должны были выступить перед курсантами; они ехали гостями в том же самом литерном поезде, в котором у Линкольна и Шермана был свой личный вагон. Этот вагон находился в хвосте поезда, и когда оба пассажира прибыли на станцию, Шерман и Линкольн стояли на задней площадке и обращались к толпе. Клеменс и Твичелл вошли внутрь и, заняв места, стали ждать их.

Едва ораторы закончили, поезд тронулся, но они все еще оставались снаружи, кланяясь и махая собравшимся гражданам, так что поезд набрал приличную скорость, прежде чем они вошли. Шерман подошел к Клеменсу, который сидел и невозмутимо курил.

— Ну, — сказал он, — кто разрешил вам садиться в этот вагон?

— Никто, — ответил Клеменс.

— Вы что, собираетесь платить за проезд по повышенному тарифу? — спросил Шерман.

— Нет, — ответил Клеменс. — Платить за проезд я не собираюсь вообще.

— О, вот как. Тогда придется отрабатывать дорогу.

Шерман снял пальто и фуражку и заставил Клеменса надеть их.

— А теперь, — сказал он, — как только поезд останавливается, выходите на площадку, представляйте меня и произносите речь.

Вскоре поезд остановился, и Клеменс, согласно приказу, вышел на заднюю площадку и поклонился толпе. При виде его военной формы раздалось ура. Затем ура стихло, перешло в неуверенный ропот, за которым последовал глухой гул обсуждения. Вскоре кто-то сказал:

— Послушайте, да это же не Шерман, это Марк Твен, — что вызвало новое ура.

Тогда Шерману тоже пришлось выйти, и в итоге выступали оба. Они продолжали это на разных станциях, и иногда с ними выходил Линкольн. Когда было время, выступали все трое, к великому удовольствию публики.

Президент Гарфилд был застрелен тем летом — 2 июля 1881 года.—[В день, когда президент Гарфилд был застрелен, миссис Клеменс получила от их друга Реджинальда Чолмондели письмо с соболезнованиями по поводу смерти мужа в Австралии; довольно поразительное, хотя на самом деле скорее утешительное, чем какое-либо еще, по той причине, что «Марк Твен», умерший в Австралии, был весьма упорным самозванцем. Клеменс написал Чолмондели: «Будучи мертвым, я мог бы быть освобожден от написания писем, но я не тот сорт покойника. Да не буду я никогда настолько мертв, чтобы пренебречь приветом друга из дальной страны». Из этого инцидента выросла одна из особенностей анекдота, рассказанного в книге «По экватору», — шутка, сыгранная человеком из Бендиго.]—Он умер 19 сентября, и к власти пришел Артур. Царила большая неопределенность относительно того, что он станет делать. Его считали «прекрасным джентльменом со слабостью к своим друзьям». Занимавшие назначаемые должности чиновники пребывали в состоянии страха.

Отец Хауэллса был консулом в Торонто и, полагая, что его место в опасности, обратился к сыну. В своей книге Хауэллс рассказывает, как он в свою очередь обратился к Клеменсу, помня о его дружбе с Грантом и дружбе Гранта с Артуром. Он попросил Клеменса написать Гранту, но Клеменс и слышать не хотел ни о чем меньшем, чем личный визит к генералу, во время которого этот вопрос будет изложен ему лично. Хауэллс рассказывает, как они втроем обедали в комнате чуть в стороне от канцелярии печеной фасолью и кофе, доставленными из какого-то близлежащего ресторана:

Печеная фасоль и кофе были примерно железнодорожного качества; но есть их с Грантом было все равно что садиться за печеную фасоль и кофе с Юлием Цезарем, Александром или каким-нибудь другим великим полководцем из Плутарха.

Клеменс, также вспоминая об этой встрече, однажды добавил несколько интересных деталей:

«Я попросил Гранта, не напишет ли он пару слов на карточке, которую Хауэллс мог бы отвезти в Вашингтон и вручить Президенту. Но, как всегда, генерал Грант был самим собой — то есть готовым и полным решимости сделать для вас гораздо больше, чем вы могли бы у него просить. Он сказал, что через пару дней едет в Вашингтон обедать с Президентом, и сам поговорит с ним на эту тему, превратив это в личное дело. Грант был расположен поговорить — он всегда был расположен поговорить, когда не было посторонних, — он заставил нас остаться и пообедать в отдельной комнате и продолжал говорить все время. Это была печеная фасоль, но как же „он восседает и возвышается“, — сказал Хауэллс, цитируя Дейма. Грант отлично помнил „Скуибоба“ Дерби (Джона Феникса) по Вест-Пойнтской академии. Он сказал, что Дерби вечно рисовал карикатуры на профессоров и подшучивал над всеми. Он рассказал вещь, которую я уже слышал раньше, но никогда не видел в печати. Профессор, опрашивая класс относительно определенных деталей возможной осады, сказал: „Предположим, тысяча человек осаждает крепость, чье вооружение и запасы таковы-то; военная аксиома гласит, что через сорок пять дней крепость сдастся. Теперь, молодые люди, если бы кто-нибудь из вас командовал такой крепостью, как бы вы поступили?“

«Дерби поднял руку в знак того, что у него есть ответ на этот вопрос. Он сказал: „Я бы вывел войска, впустил врага, а через сорок пять дней поменялся бы с ним местами“.

«Я изо всех сил старался во время той беседы склонить генерала Гранта к тому, чтобы он написал свои личные мемуары для публикации, но он и слышать не хотел об этом предложении. Его врожденная скромность заставляла его страшиться добровольного выхода на публичную арену и подвергания себя критики как автора. Он не верил в свою способность хорошо писать; тогда как теперь мы все знаем, что он обладал замечательным литературным даром и стилем. Он также был уверен, что книга не будет иметь спроса, и конечно, это тоже было бы унизительно. Я утверждал, что книга будет иметь огромный тираж и что благодаря своему опыту я смогу уберечь его от заключения неразумных контрактов с издателями и устрою контракт так, чтобы они не смогли его облапошить, но он ответил, что не нуждается ни в каких прибавках к своим доходам. Разумеется, он не мог предвидеть, что сидит на вулкане; что в качестве партнера Уорда он даже тогда был разоренным человеком, и конечно, я не подозревал, что через четыре года после этого стану его издателем. Он не соглашался писать свои мемуары. Он лишь сказал, что когда-нибудь сделает очень подробные записи и оставит их после себя, а там, если его дети решат превратить их в книгу, они смогут это сделать. На этом мы ушли. Свое обещание относительно отца Хауэллса он выполнил полностью, и тот занимал свою должность до тех пор, пока не подал в отставку по собственному желанию».

ГЛАВА CXXXVI. «ПРИНЦ И НИЩИЙ»

Во время летнего отсутствия в доме в Хартфорде были проведены переделки с масштабными декоративными работами от компании «Тиффани». К возвращению семьи работы еще не были завершены. Клеменс написал Чарльзу Уоррену Стоддарду, находившемуся тогда на Сандвичевых островах, что дом полон плотников и декораторов, тогда как на самом деле им больше всего нужен «поджигатель».

Если бы дом только сгорел, мы бы собрали детенышей и улетели на острова блаженных, и заперлись бы в исцеляющем уединении кратера Халеакала, и как следует отдохнули бы, ибо почта туда не доходит, равно как телефон и телеграф; а отдохнув, мы бы спустились с горы немного пониже и поселились у благочестивого аборигена в набедренной повязке, и ели бы пои и грязь, и возносили благодарения тем, кому положено возносить благодарения за эти привилегии, и больше никогда не вели бы домашнее хозяйство.

Они приобрели еще земли. Однажды утром весной Марк Твен выглянул из окна как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина поднимает топор, чтобы срубить дерево на участке, который лежал между его собственным и участком его соседа. Он слышал, что там собираются строить дом — совсем близко к нему, что нарушало бы уют и уединение. Высунувшись из окна, он зычным голосом крикнул: «Лесоруб, пощади это дерево!» Затем он поспешил вниз, добился приостановки работ и без промедления выкупил участок у соседа, которому тот принадлежал, приобретя тем самым сто футов дополнительной земли и находившуюся на ней оранжерею. Это была дорогая покупка; владелец знал, что может диктовать свою цену; он запросил и получил за эту полосу двенадцать тысяч долларов.

В ноябре Клеменс обнаружил, что ему необходимо совершить еще одну поездку в Канаду. «Принц и нищий» был готов к выходу в свет, и для обеспечения канадского авторского права автор должен был лично пересечь границу. Перспектива поездки на север в холодную погоду ему не улыбалась, и он попытался заманить с собой Хауэллса, но преуспел лишь в том, что уговорил Озгуда, который был готов сделать что угодно и поехать куда угодно, лишь бы это сулило приятную компанию и развлечения.

Это было отнюдь не скучное двухнедельное путешествие. Клеменс завел записную книжку, и в ней осталось множество заметок, оживляющих ту давнюю экскурсию. Канадские девушки показались ему столь хорошенькими, что он отмечает как отраду время от времени встречать дурнушку. На другой странице он рассказывает, как однажды ночью в гостинице мышь грызла что-то и не давала ему уснуть, и как он встал и принялся охотиться за ней, надеясь ее уничтожить. В письме домой он изобразил этот инцидент в виде картинки-ребуса для детей.

Как раз здесь мы получаем представление о том, как он постоянно рассматривал себя в качестве литературного материала — человеческого материала, примера, из которого можно извлечь какой-то литературный аспект или урок. После истории с мышью мы находим ее драматизированной следующим образом:

Проследить за отцом Бребефом на протяжении всей этой поездки, и когда я в ярости и не могу вынести мышь — читать об удивительной выносливости Бребефа и устыдиться. И наконец, после того как гонялся за этим глазастым мошенником несколько дней, швырял в него вещи и пытался запрыгнуть на него в галошах, он увертывается с теми же самыми глазами, тогда я тотчас же читаю о великолепном мученичестве Бребефа и ложусь спать, смирившийся и изумленный. Постепенно мне приходит в голову мысль: Бребеф с его добрым, великим сердцем пощадил бы даже ту бедную скромную мышку — и ради него я тоже так поступлю: брошу мышеловку в огонь — вскочу с постели, загляну под кровать, вытащу ловушку и обнаружу его там придушенным и околевшим не больше двух минут назад.

В Монреале в его честь дали обед. Там присутствовал канадский поэт Луи Фрешетт, и Клеменс обратился к нему с прекрасной речью в ответ на приветствие. С этого момента Фрешетт не переставал боготворить Марка Твена и навестил его вскоре после возвращения в Хартфорд.

«Принц и нищий» был издан в Англии, Канаде, Германии и Америке в начале декабря 1881 года. На средства не скупились, и книга получилась чрезвычайно красивой. Рисунки пером и тушью были поистине очаровательны, и количеством они не были обделены. Это был привлекательный во всех отношениях том, и он был должным образом посвящен «тем воспитанным и приятным детям, Сьюзи и Кларе Клеменс».

Сама история была совершенно не похожа ни на что из того, что Марк Твен делал раньше. Достаточная часть ее замысла и цели была изложена в предыдущих главах, так что в синопсисе здесь нет необходимости. Повесть о бродяжем принче и короле-нищем — впечатляющая картина древней законной и королевской жестокости — является столь же прекрасным и цельным произведением, какое только существует в области чистой романистики. В отличие от своего великого преемника, «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», она никогда не приносит иллюзию в жертву пародийности, в то время как сквозь все повествование проходит тонкая жилка юмора. Лишь кое-где наблюдается малейшее развенчание иллюзий, и то главным образом в использовании какой-нибудь ультрасовременной фразы или слова.

Марк Твен никогда не писал ничего лучше некоторых великолепных сцен из «Принца и нищего». Картина Старого Лондонского моста; сцена в приюте бродяг с демонстрацией маленькому королю несправедливостей, причиняемых законами его царства; эпизод в тюрьме, где его разоблачение достигает кульминации — все это лишь немногие из великолепных картин, изображенных в главах, в то время как зрелище Англии, обретающей милосердие из рук двух детей, короля и нищего, способно создать только гений. Здесь можно было бы процитировать отрывок, но сделать это вне контекста означало бы принести в жертву атмосферу, половину очарования повести. До чего же захватывающе интересна эта сказка! Мы можем представить себе ту самую первую маленькую аудиторию у очага Марк Твена, затаив дыхание ловящую каждый абзац и вечно жаждущую продолжения. Из всех крупных художественных произведений Марка Твена это, пожалуй, наиболее стройное по сюжету, наиболее тщательно продуманное, наиболее совершенное по исполнению. Это не значит, что оно является его величайшим произведением. Вероятно, время не отведет ему такого ранга, но оно близко к тому, чтобы быть безупречно построенным повествованием, и оно обладает непреходящим очарованием.

Книга была хорошо принята, хотя публика не всегда ее понимала. Рецензент настолько привык искать шутку в произведениях Марка Твена, что ему было трудно оценить это новое творение. Некоторые даже зашли так далеко, что назвали его одной из грандиозных шуток Марка Твена, подразумевая, вероятно, что он создал главу английской истории, не имеющую под собой никаких оснований, кроме его фантазии. Конечно, автору книги было больно слышать подобное. Одно время он был склонен опубликовать ее анонимно, чтобы предотвратить такое непонимание, и порой теперь сожалел, что не сделал этого.

Тем не менее было много отрадных отзывов. Рецензент New York Herald посвятил новой книге две колонки тонкой и умной оценки. Отчасти он писал:

Для тех, кто следил за творческим путем Марка Твена, его появление в качестве автора прелестного и благородного романа на самом деле не больший сюрприз, чем вид величественного здания, выросшего на живописном участке земли, принадлежащем архитектору-гению, в распоряжении которого имеются ресурсы обильных строительных материалов и солидная подготовка. В его способностях они не сомневались и радуются тому, что он сделал шаг, сделать который, как они чувствовали, он был способен. Во всех его публикациях прослеживаются следы тропы, наполовину приведшей к этой счастливой вершине. Его юмор часто служил плащом, но не маской для твердой цели. Его творчество характеризовалось мужественной любовью к правде, ненавистью к фальши и презрением к ханжеству. Добродушная теплота и душевность, прекрасная фантазия, плодотворное воображение, врожденное чувство живописного и тонкий глаз на цвет легли в основу стиля, который становился все более пластичным и отточенным.

И в заключение:

Характеры этих двух мальчиков, близнецов по духу, встанут в один ряд с чистейшими и прекраснейшими созданиями детской жизни в сфере художественной литературы.

ГЛАВА CXXXVII. ОПРЕДЕЛЕННЫЕ НАПАДКИ И ВОЗМЕЗДИЕ

Помимо публикации «Принца и нищего», Клеменс в 81-м году был скупо представлен в печати. Главу, первоначально предназначавшуюся для книги — «История мальчика для битья», — он отдал в Bazaar Budget, небольшое специальное издание, печатавшееся в Хартфорде. Это был рассказ о «Быке и пчелах», который он позже адаптировал для использования в «Жанне д’Арк», — эпизод, в котором отец Жанны едет на быке на похороны. Хауэллс обнаружил, что это мешает развитию действия в повести о Принце, и мы могли бы обойтись без этого в истории о Жанне, хотя вряд ли без сожаления.

Военный рассказ «Любопытный эпизод» был опубликован в ноябрьском номере Century Magazine. Тот факт, что Клеменс услышал, а не выдумал эту историю, был изложен вполне определенно и подробно в его начальных абзацах. Тем не менее некий «придирчивый читатель» счел необходимым написать в нью-йоркское издание по поводу ее происхождения:

Я являюсь поклонником творчества мистера Марка Твена и поэтому, увидев оглавление ноябрьского номера Century, купил его и сразу же перешел к статье под его авторством под названием «Любопытный эпизод». Когда я начал ее читать, она показалась мне странно знакомой, и я вскоре узнал в ней правдивую историю, рассказанную мне летом 1878 года офицером артиллерии США. Вопрос: неужели мистер Твен рассчитывал, что публика припишет это повествование его остроумному уму?

Редактор, усмотрев возможность получить «материал» от Марка Твена, переслал вырезку Клеменсу и спросил, имеет ли он что сказать по этому поводу. Клеменс случайно очень хорошо знал редактора, и ему было что сказать, причем не для печати, а для личных ушей редактора.

Газетный обычай стрелять человеку в спину, а затем призывать его выступить с заявлением и доказать, что он в тот момент не занимался ничем гнусным, — вполне подходящий обычай для тех, кто считает его оправданным. Ваш корреспондент, судя по всему, не тупица, а чистой воды злопыхатель. Он знал, что от начала и до конца «Любопытного эпизода» не было ни малейшего намека на то, что история является вымыслом; он знал, что у него нет никаких оснований пытаться убедить общественность в том, что я украл повествование и пытаюсь выдать его за плод литературного вымысла; он также знал, что задает свой заключительный вопрос из низких побуждений, иначе он задал бы его мне в письме, а не выносил на суд публики. Я никогда ни в чем не обижал вас, и я считаю, что вы не имели права печатать это послание; не имели права, равно как и какого-либо оправдания. Что касается публичного ответа этому корреспонденту, то мне было бы так же пресно препираться публично с любой другой продажной тварью.

Редактор ответил мужественным, откровенным признанием своей ошибки. Перед публикацией послания он не проверил саму статью в Century.

«Ваше письмо преподало мне урок, — сказал он. — Вина лежит на мне за то, что я не разыскал доказательства. Пожалуйста, примите мои извинения».

Марк Твен отличался особой чувствительностью к печатным инсинуациям. Не всегда. Иногда он лишь смеялся над ними или оставался совершенно равнодушным. Действительно, в более зрелые годы его редко заботило то, что пишут о нем, в ту или иную сторону, но в то время, о котором мы пишем сейчас — в период начала восьмидесятых, — он болезненно реагировал на любые выпады прессы. Его сильное чувство юмора и еще более сильное чувство человеческой слабости заставляли его пропускать мимо ушей многое, что другой счел бы оскорблением; но если напечатанное оказывалось просто праздной шпилькой, непростительным выпадом, он был склонен свирепствовать и замышлять расправу. Иногда он задумывал возмездие в виде исков о клевете с требованием крупных возмещений. Иногда он писал уничтожающие ответы, которые миссис Клеменс не позволяла ему печатать.

Однажды он планировал биографию некоего редактора, который, казалось, вел осознанную персональную кампанию против его счастья. Клеменс слышал, что в газете этого человека печатаются оскорбительные заметки; друзья, сообщавшие об этом с присущим им преувеличением, заявляли, что эти насмешки и грубости появляются чуть ли не ежедневно, так часто, что вызывают всеобщие разговоры.

Этого было достаточно. Он незамедлительно принялся собирать данные — компрометирующие данные, — касающиеся прошлого этого редактора. Он даже нанял человека в Англии для сбора информации о своей жертве. В одном из его блокнотов содержатся эти заметки; несколько пунктов покажут, насколько ужасающим должен был стать удар.

Когда натуралист находит новый вид животного, он описывает его в интересах науки. Неважно, если это неприятное животное. Это новый вид животного, и в интересах общества его нужно описать. Он — хорек нашего вида... Он — чистейшей воды Гито без капли мужества... Стальные гравюры с его изображением в виде этакого идиота, с младенчества и до... с дюжину разбросаны по всей книге — и все должны быть похожи на него.

Но неважно все остальное. Когда он увлекся своим проектом, миссис Клеменс, которая позволила циклону немного выдохнуться в собственной ярости, предположила, что, возможно, было бы неплохо поручить кому-нибудь изучить подшивки газеты и посмотреть, что именно о нем говорилось. Тогда он сам подписался на газету и поручил человеку заняться старыми номерами. Позволим ему самому рассказать о завершении этого дела в своем отчете Хауэллсу:

Сегодня утром пришел результат от моего человека из Нью-Йорка. О, какое жалкое крушение высоких надежд! Нападки «почти ежедневно» за два месяца состоят из: (1) враждебной рецензии на «П. и Н.» от разъяренного идиота в лондонском Athenaeum; (2) параграфов от какого-то возмущенного англичанина в Pall Mall Gazette, который делает мне огромный комплимент, сурово отчитывая какого-то воображаемого осла, поставившего меня по соседству с Рабле; (3) замечания о монреальском обеде, тронутого почти невидимой сатирой; и (4) замечания об отказе в канадском авторском праве — не комплиментарного, но и не обязательно злонамеренного; и конечно, незлонамеренная враждебная критика — это вещь, из-за которой раздражаются только дураки. Вот и весь этот грандиозный букака в полном объеме! Можете ли вы вообразить, чтобы человек дошел до потения из-за столь ничтожного повода? Уверен, что нет. Какого черта эти мои друзья думали, раздувая эти три-четыре безобидных факта до двух месяцев ежедневных насмешек и оскорблений? В сухом остатке этот мощный излив злобы сводится к простому: одна шутка (ничего более серьезного из этого не выжать). Одна шутка, и все на этом; ибо иностранная критика не в счет, поскольку она является новостными материалами и вполне подходит для публикации в чьей угодно газете... Ну, моя гора родила мышь, и надо признать, мышь достаточно маленькую, бог свидетель. И моя трехнедельная тяжелая работа отправляется в позорный ящик стола. Черт побери, я мог бы заработать десять тысяч долларов с бесконечно меньшими хлопотами.

Хауэллс упоминает этот эпизод и заключает:

Таким образом, газета была оправдана, а жизнь редактора — спасена. Мерзавец так никогда и не узнал, как близко он подошел к ее потере, с невероятными прелюдиями поношения и последующей преданностью вечному бесславию.

ГЛАВА CXXXVIII. МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ

Писать подробную биографию Марка Твена в этот период значило бы бросить вызов чтению. Даже изложение всех интересных для публики того времени моментов означало бы истощить не только тему, но и читателя. Он жил на пределе возможностей, и практически все, что было связано с ним, расценивалось как новость. Ежедневно и ежечасно он вращался среди важных дел или высказывался по их поводу. Голый перечень интересных событий из жизни Марк Твена составил бы объмистый том.

Он был так занят, так глубоко вовлечен сам, так жизненно восприимчив к любому человеческому аспекту. Он прочитывал газеты от корки до корки, и всегда находилось что-то способное вызвать его негодование — действия человечества в целом вполне годились для этого, — и он писал и писал, чтобы дать выход чувствам. Его ментальная Ниагара непрерывно изливалась потоком статей, эссе, писем на любые мыслимые темы, главным образом с идеей реформирования. Существовало множество общественных и частных злоупотреблений, и он хотел исправить их все. Он исписывал стопки бумаги яростными ересями — политическими, религиозными, гражданскими, — для большинства которых не было надежды на публикацию.

Время от времени ему разрешалось высказаться: Распоряжение почтового ведомства в Вашингтоне, касающееся надписания конвертов, показалось ему необоснованным. Он обрушился на него, и вскоре нация развлекалась спором между Марком Твеном и личным секретарем генерального почтмейстера, который впоследствии отступил.

Едва ли нужно добавлять, что эта статья не появилась в печати.

В общем и целом Клеменс писал свои обличительные тексты скорее для разрядки, чем для печати, и те из них, что сохранились до наших дней, представляют собой любопытную коллекцию человеческих документов. Многие из них можно было бы напечатать сегодня, не причинив никому беспокойства. Условия, которые их вызвали, изменились; ереси больше не являются ересями. Возможно, он подумывал об их публикации в более поздние годы, так как однажды написал:

Иногда мои чувства настолько накаляются, что мне приходится брать перо и выкладывать их на бумаге, чтобы они не спалили меня изнутри; тогда все эти чернила и труд идут насмарку, потому что я не могу опубликовать результат. Я только что закончил статью такого рода, и она меня полностью устраивает. Моей потрепанной бурями душе приятно читать ее и восхищаться тем количеством неприятностей, которое она доставила бы мне и семье. Я оставлю ее после себя и обнародую из могилы. Там царит свобода слова, и никакого вреда семье.

Печатать большинство этих вещей и слишком поздно, и слишком рано: слишком поздно печатать их ради их благотворного влияния, слишком рано печатать их как литературу.

Он интересовался всем: музыкой, хотя и понимал в ней мало. У него был слух к мелодии, драматическое видение и поэтическое восприятие звука. Читая какой-нибудь напевный лирический стих, он мог представить, как слова ложатся на музыку, и начинал искать среди друзей того, кто мог бы подобрать к ним мелодию. Однажды он написал своему другу, преподобному доктору Паркеру, искусному музыканту, убеждая его написать партитуру к «Сигнальной песне» Теннисона, и изложил привлекательную схему, которую продиктовало ему воображение. Доктор Паркер ответил, что «Сигнальная песня», к которой многие пытались подступиться, стала отчаянием для многих музыкантов.

Он интересовался деловыми вопросами. Еще до поездки в Европу он успел ввязаться в ряд денежных авантюр и выйти из них. Его не устраивал доход, полученный исключительно литературным трудом. Старая склонность к спекулятивным вложениям, приобретенная в те беспокойные дни на приисках, не оставляла его. На Востоке не было серебряных рудников, не было ям в земле, куда можно было бы спускать деньги и силы, но зато было полно эквивалентов — изобретений, акционерных обществ и тому подобного. Он начал с того, что вложил пять тысяч долларов в «Американ паблишинг компани», но это было надежное и прибыльное предприятие, и именно поэтому оно заслуживает того, чтобы о нем помнили.

Затем появился человек с патентованным паровым генератором, который якобы экономил девяносто процентов топливной энергии, или что-то в этом роде, и Марк Твен быстро убедился, что это произведет революцию в паровых производствах во всем мире; поэтому он вложил все свои банковские накопления и навсегда попрощался с ними.

Вслед за паровым генератором появился паровой шкив — довольно небольшое приспособление, но оно сумело вытянуть из его банковского счета тридцать две тысячи долларов за период в шестнадцать месяцев.

К тому времени, как он накопил новый баланс, ему показали новый метод морской телеграфии, так что он потратил его на это, причем двадцать пять тысяч долларов стали ценой этого приключения.

Часовая компания в западной части штата Нью-Йорк была готова продать ему пакет акций к тому времени, как он снова был готов к экспериментам, но она не дожила до выплаты первых дивидендов по его вложениям.

Сенатор Джон П. Джонс пригласил его принять участие в организации компании по страхованию от несчастных случаев, и такова была уверенность Джонса в этом предприятии, что он гарантировал Клеменсу отсутствие убытков. Единственной прибылью Марка Твена от этого источника стала восхитительная речь, которую он произнес на обеде в честь Корнелиуса Уолфорда из Лондона, известного автора книг по страхованию. Джонс вскоре вернул деньги, и примерно в то же время появился молодой изобретатель по имени Грэм Белл, предлагавший акции приспособления для передачи человеческого голоса по электрическому проводу. Почти в любое другое время Клеменс с радостью приветствовал бы эту возможность, но он был так доволен тем, что вернул свои деньги из страховой авантюры, что отказался откликнуться на счастливый призыв фортуны. В некоторых заметках, сделанных тридцать лет спустя, он писал:

Я отказался. Я сказал, что не хочу больше иметь ничего общего с сомнительными спекуляциями. Тогда он [Белл] предложил мне акции по двадцать пять. Я сказал, что не хочу их ни за какую цену. Он стал настаивать, убеждал меня взять на пятьсот долларов. Он сказал, что продаст мне столько, сколько я захочу, на пятьсот долларов; предложил мне забрать их в руки и отмерить цилиндром; сказал, что я могу получить целую шляпу акций за пятьсот долларов. Но я был обжегшимся на молоке и дул на воду, поэтому я сопротивлялся всем этим искушениям — сопротивлялся легко; ушел с чеком в кармане, а на следующий день одолжил пять тысяч из него, под вексель без индоссамента, другу, который три дня спустя обанкротился.

Примерно в конце года я провел телефонный провод от своего дома до редакции «Курант», единственный телефонный провод в городе и первый, который когда-либо использовался в частном доме в мире.

Это было лишь незадолго до того, как он отплыл в Европу. Вернувшись, он был бы готов принять даже самую ничтожную долю в телефонной индустрии в обмен на сумму, спасенную от страховой авантюры.

Теперь у него появился новый интерес к патентам, и когда его старый друг Дэн Слоут получил новый процесс гравировки — каолатипию или «меловую пластину» — который должен был произвести революцию в мире иллюстрации, он немедленно приобрел треть доли, а в конечном итоге не соглашался ни на что меньшее, чем полный контроль. Это был остроумный процесс: лист идеально гладкой стали покрывался составом из каолина (или китайской глины), и рисунок гравировался сквозь покрытие до стальной поверхности. Это образовывало матрицу, в которую заливался расплавленный металл для создания стереотипной пластины, или штампа, для печати. У Клеменса была идея, что он сможет использовать этот процесс для отливки латунных штампов для тиснения книжных переплетов — что при таком применении состояния, которые можно было бы на этом сделать, были бы больше и многочисленнее. Хауэллс рассказывает, как однажды Клеменс думал, что «проклятый род человеческий» почти будет спасен процессом литья латуни без пузырьков воздуха в ней. Это было то самое время, о котором идет речь, и род человеческий остался неспасенным; ибо после долгих, мучительных, дорогостоящих экспериментов латунь отказалась приспосабливать свою природу к новой идее, в то время как сама меловая пластина со всеми ее побочными и вспомогательными возможностями подвергалась нарушению патента на каждом шагу, а защищающий патент не устоял. Процесс был обречен в любом случае. Он едва успел утвердиться, как появились и быстро вошли в употребление фотографические процессы травления, превосходящие его во всех отношениях. Предприятие по каолатипии благородно боролось в течение значительного периода. Клеменс привез мужа своей племянницы, молодого Чарльза Л. Уэбстера, из Фредонии, чтобы тот управлял им для него, и щедро его финансировал. Уэбстер был энергичным, трудолюбивым и способным, но конец каждого месяца показывал дефицит, пока Клеменс не потерял от сорока до пятидесяти тысяч долларов в своих попытках спасти род человеческий с помощью мела и латуни. История этих нескольких предприятий (а были и другие), кратко изложенная здесь в нескольких абзацах, сама по себе составила бы том, не лишенный интереса, и уж точно не лишенный юмора. Вслед за этим появилась наборная машина, но мы еще не готовы к этому. Это, по необходимости, более длинная и дорогостоящая история.

Миссис Клеменс не разделяла его энтузиазма по поводу этих различных предприятий. Она не выступала против них, по крайней мере не решительно, но и не поощряла их. Она не видела в них необходимости. Их дом был прекрасен; они были счастливы; он мог заниматься своей работой в спокойствии и комфорте. Она знала цену деньгам лучше него, больше заботилась о них по-своему, но у нее не было его желания накапливать огромные и внезапные суммы, купаться в золотых ливнях. Она была готова оставить все как есть. Клеменс не мог этого сделать и страдал соответственно. Находясь в окружении прекрасного дома и почестей, мы видим, как он пишет матери:

Жизнь стала для меня очень серьезным делом. Большую часть времени я чувствую себя затравленным и измученным. Это происходит главным образом из-за деловых обязанностей и неприятностей.

У него не было морального права вообще заниматься бизнесом. У него было широкое восприятие деловых возможностей, но никакого видения их требований — их трудностей и деталей. Он был воплощением честности, но во всем, что касалось практического руководства, он был сущим ребенком. В любой период деловых начинаний он, скорее всего, попадал в переплет: был возбужден, встревожен, нетерпелив; попеременно подозрителен и чрезмерно доверчив, опрометчив, неистово взволнован и совершенно расстроен.

И все же никогда, даже до конца своих дней, он не терял окончательно веры в спекулятивные предприятия. Человеческие черты иногда видоизменяются, но никогда не исчезают. Человек, рожденный быть жертвой неуместного доверия, будет оставаться таковым до тех пор, пока он жив и пока есть люди, желающие сделать его своей жертвой. Человек, который верит в себя как в инвестора, будет отстаивать эту веру вопреки всем бедствиям, пока он дышит и у него есть деньги, чтобы подкрепить свои суждения.

CXXXIX. ФИНАНСОВОЕ И ЛИТЕРАТУРНОЕ

Согласно отчету, составленному 1 января 1882 года о расходах Марка Твена за предыдущий год, видно, что за эти двенадцать месяцев было потрачено значительно больше ста тысяч долларов. Это большая сумма для автора, которую он выплатил за один год. Это стеснило бы большинство авторов, и это было не лучшим финансовым решением даже для Марка Твена. Это потребовало всего, что могли заработать книги, всего дохода от различных ценных бумаг и приличной суммы из их основного капитала. В этом отчете содержится немало биографических данных. Из потраченной суммы сорок шесть тысяч долларов представляли собой инвестиции; но из этой внушительной суммы менее пяти тысяч долларов покрывали законные покупки; остальное ушло в «предприятия», из которых ни один доллар никогда не возвращался. Кроме того, большая сумма была потрачена на дополнительную землю и улучшения в доме — всего более тридцати тысяч долларов, — в то время как домашняя жизнь стала более роскошной, хозяйство с каждым годом росло, гостей и развлечений становилось все больше и больше, пока фактические расходы на домохозяйство не стали требовать почти столько же, сколько могли заработать книги и ценные бумаги.

Именно с увеличением масштаба жизни Клеменс стал особенно жаждать какого-то источника коммерческой прибыли; чего-то, что принесло бы доход не в жалкие тысячи, а в сотни тысяч. Подобно полковнику Селлерсу, ему нужно было что-то, в чем были бы «миллионы». Почти любое предложение, которое, казалось, сулило эти возможные миллионы, привлекало его, и в своем воображении он видел, как вливается золотой поток.

Его естественный вкус был к простой, недорогой жизни; однако в своем широком гостеприимстве и в определенной мальчишеской любви к величию он наслаждался великолепием своих приемов, восхищением и восторгом своих гостей. Гости были всегда; они постоянно приходили и уходили. Клеменс имел обыкновение говорить, что собирается открыть автобусную линию между их домом и станцией для удобства своих гостей. Он обладал южным гостеприимством. Большое количество гостей привлекало очень важный элемент в его странно сложенной натуре. Большую часть года он был готов платить за это цену, будь то деньгами или выносливостью, и миссис Клеменс героически выполняла свою часть. Она тоже любила эти вещи, по-своему. Она гордилась ими и понимала, что они являются частью его огромного успеха. И все же в глубине души она часто тосковала по более простой жизни — прежде всего, по фермерской жизни в Эльмире. Ее дух взывал к отдыху и покою там. В одном из своих писем она говорит:

Дом был полон гостей, и я была «закружена». Как человек может помочь этому? О, я не могу не вздыхать по миру и покою фермы. Это моя работа, и я знаю, что поступаю очень неправильно, когда чувствую себя раздраженной из-за нее, но как я могу быть права в этом? Иногда кажется, что один вид людей сведет меня с ума. Я вся неправа; если бы я просто приняла тот факт, что это моя работа, и отпустила другие вещи, я знаю, что не была бы так расстроена; но я так хочу делать другие вещи, учиться и заниматься с детьми, а я не могу. У меня лучший учитель французского, который у меня когда-либо был, и если бы я могла уделить этому хоть какое-то время, я не могла бы не выучить французский.

Когда мы размышляем об условиях, мы склонны сказать, насколько лучше было бы остаться там, среди холмов, в той тихой, недорогой обстановке, позволить миру идти своим чередом. Но это было невозможно. Игра была гораздо больших масштабов, чем та, которую можно было ограничить пределами уединения и более простого круга жизни. Владения Марка Твена стали слишком велики, чтобы его двор мог разместиться в коттедже.

Трудно понять, что, несмотря на огромную славу, Марк Твен все еще не рассматривался некоторыми американскими арбитрами репутаций как литературная величина; его творчество еще не было признано ими как имеющее важное значение и серьезный смысл.

В Бостоне, в то время все еще бывшем Афинами Америки, им наслаждались, им восхищались; но его не почитали как вполне «избранного». Хауэллс говорит нам, что:

В той мере, в какой люди считали себя утонченными, они ставили под сомнение то качество, которое все признают в нем сейчас, но которое тогда было вдохновенным знанием простодушного множества.

Даже на обедах «Атлантик» его место было «ниже соли» — почетное место, но не самое почетное. Он не сидел на возвышении с Эмерсоном, Лонгфелло, Холмсом, Уиттьером, Хауэллсом и Олдричем. Мы, люди более позднего периода, которые всегда помнят его как центр любого стола — единственную высшую фигуру, его великолепная голова и венец серебряных волос — мишень для каждого взгляда, — с трудом осознаем кембриджский консерватизм, который фигурально всегда облачал его в шутовской наряд и усаживал ниже самого трона.

Хауэллс явно возмущался этим положением и из случайных углов рецензий осмелился на ересь. Теперь, в 1882 году, он, по-видимому, решил заявить о себе, широко и свободно, относительно своей личной оценки Марка Твена. Он подготовил для журнала «Сенчури» биографический очерк, в котором уведомил мир о том, что творчество Марка Твена, рассматриваемое даже как литература, имеет весьма значительный вес. Осознавал ли тогда Хауэллс «вдохновенное знание множества» и то, что большая часть нации за пределами округов Саффолк и Эссекс уже признала его притязания, не имеет значения. Очень вероятно, что осознавал; но он также осознавал умственные сумерки культурных, но не вдохновенных людей и свою прерогативу просветить их. Его статья в «Сенчури» была своего рода манифестом, декларацией независимости, больше не ограниченной неясностью некоторых книжных обзоров, где, конечно, можно было ожидать, что дружеское расположение будет немного растянуто для популярного автора «Атлантик». На открытом поле журнала «Сенчури» Хауэллс осмелился заявить:

Юмор Марка Твена так же прост по форме и так же прям, как государственное мышление Линкольна или полководческий талант Гранта. Когда я думаю о том, насколько он чисто и всецело американский, я немного озадачен его всеобщим признанием... Почему, в конце концов, английский лорд-главный судья должен всегда держать книги Марка Твена под рукой? Почему Дарвин должен был обращаться к ним за отдыхом и подкреплением в полночь, когда был истощен научными исследованиями? Я полагаю, что Марк Твен превосходит всех других американских юмористов в универсальных качествах. Он очень мало имеет дело с патетикой, которой, тем не менее, очень хорошо умеет управлять, как он показал, в частности, в правдивой истории старой матери-рабыни; но в его работе есть поэтический подъем, даже когда он позволяет вам распознать его только как нечто высмеянное. В том, что он говорит, всегда есть прикосновение к природе, присутствие искреннего и откровенного мужества, общение духа, который одновременно восхитительно открыт и восхитительно проницателен. В другом месте я пытался убедить читателя, что его юмор — это, в лучшем случае, пенистый гребень сильного прилива серьезности в нем. Но было бы несправедливо ограничивать его, описывая как сатирика, и вряд ли возможно утвердить его в умах людей как моралиста; он слишком долго заставлял их смеяться; они не поверят, что он серьезен; они думают, что всегда подразумевается какая-то шутка. Это наказание, как отметил доктор Холмс, за то, что первый успех был достигнут в качестве юмориста. Несколько лет назад в «Атлантик Мансли» была напечатана статья Марка Твена под названием «Факты о недавнем карнавале преступлений в Коннектикуте», которая должна была завоевать популярность и признание этического интеллекта, лежащего в основе его юмора. Это было, конечно, смешно; но под весельем это было страстное исследование человеческой совести. Готорн или Баньян могли бы гордиться тем, что придумали эту мощную аллегорию, которая обладала гротескной силой, далеко превосходящей их обоих... И все же она совершенно не получила того отклика, на который я надеялся, и я не буду настаивать здесь на Марке Твене как на моралисте; хотя я предупреждаю читателя, что если он исключит из учета возмущенное чувство правильного и неправильного, презрение ко всем аффектациям и притворству, пламенную ненависть к низости и несправедливости, он бесконечно далек от того, чтобы знать Марка Твена.

Хауэллс осознавал неразумность и слабость догматической настойчивости, а также силу недосказанности. Для него Марк Твен уже был моралистом, философом и государственным деятелем; он был готов к тому, чтобы читатель не торопился осознать эти вещи. Статья с портретом героя в качестве фронтисписа появилась в «Сенчури» за сентябрь 1882 года. Если она и не несла нового послания многим своим читателям, то, по крайней мере, поставила печать официального одобрения на том, что они уже утвердили в своих сердцах.

CXL. ВНИЗ ПО РЕКЕ

Осгуд не делал ничего выдающегося с «Принцем и нищим», но Клеменс вскоре дал ему другую книгу, сборник очерков — «Украденный белый слон». Это был не особенно важный том, хотя некоторые из произведений, такие как «Миссис Мак-Вильямс и молния» и «Карнавал преступлений», являются одними из лучших в своем роде, в то время как история со «Слоном» — это удивительно хорошая пародия на то, что можно назвать эффектным детективом. Интервью между инспектором Блантом и владельцем слона типично. Инспектор спрашивает:

«А что ест этот слон и сколько?» «Ну, что касается того, что он ест — он съест что угодно. Он съест человека, он съест Библию; он съест все, что угодно, между человеком и Библией». «Хорошо — очень хорошо, действительно, но слишком общо. Детали необходимы; детали — единственная ценная вещь в нашем ремесле. Очень хорошо, что касается людей. За один прием пищи — или, если хотите, в течение одного дня — сколько людей он съест, если они свежие?» «Ему было бы все равно, свежие они или нет; за один прием пищи он съел бы пять обычных людей». «Очень хорошо; пять человек. Мы запишем это. Каким национальностям он отдает предпочтение?» «Он равнодушен к национальностям. Он предпочитает знакомых, но не предубежден против незнакомцев». «Очень хорошо. Теперь, что касается Библий. Сколько Библий он съел бы за один прием пищи?» «Он съел бы целое издание».

У Клеменса и Осгуда было на руках более важное издательское предприятие. Долго откладывавшееся завершение книги о Миссисипи должно было быть осуществлено; долго откладывавшаяся поездка вниз по реке должна была состояться. Хауэллс собирался за границу, но обаятельный Осгуд был готов совершить экскурсию, а молодой человек по имени Розуэлл Фелпс из Хартфорда был нанят в качестве стенографиста, чтобы делать заметки.

Клеменс совершил прощальную поездку в Бостон, чтобы повидаться с Хауэллсом перед его отъездом, и вместе они отправились в Конкорд, чтобы навестить Эмерсона; удачное событие, ибо он прожил всего на несколько недель дольше. Они снова пришли вечером, не для того, чтобы увидеть его, а чтобы благоговейно постоять снаружи и посмотреть на его дом. Это было в апреле. Лонгфелло умер в марте. Тот факт, что Хауэллс уезжал на неопределенный срок, делал их задумчивыми и печальными.

Какую именно оплошность совершил Клеменс во время этого визита, сейчас не помнится, да это и не важно; но его письмо к Хауэллсу после возвращения в Хартфорд дает понять, что в то время это было достаточно памятно. Посреди письма он восклицает:

Но о, черт, нет надежды для человека, который устроен как я, потому что нет лекарства, нет лекарства. Если бы я только знал, когда совершил преступление: тогда я мог бы скрыть его, а не глупо выбалтывать его, обстоятельство за обстоятельством, в уши человека, который не подаст знака, пока признание не будет закончено; и тогда внезапное проклятие падает на человека, как освобожденный копер, и он обнаруживает, что ушел в землю по подбородок. Когда он просто предполагал, что был интересен.

На следующий день он отправился с Осгудом и стенографистом в Сент-Луис, где они сели на пароход «Голд Даст» вниз по реке. Он намеревался путешествовать под вымышленным именем, но был быстро узнан как в отеле «Саутерн», так и на пароходе. В «Жизни на Миссисипи» он передал нам атмосферу своей поездки, свои новые впечатления от старых мест; а также свое первое интервью с лоцманом, которого он не помнил, но который легко вспомнил его.

«Я не совсем так написал ту историю в книге, как это было на самом деле», — размышлял он однажды, много лет спустя. — «Мы поднялись на борт ночью. На следующее утро я встал рано и вышел на палубу, чтобы посмотреть, смогу ли я узнать какие-нибудь старые ориентиры. Я не мог вспомнить ни одного. Я вообще не знал, где мы находимся. Это была совершенно новая река для меня. Я поднялся в рубку, и там за штурвалом был парень лет сорока. Я сказал: «Доброе утро». Он ответил довольно приветливо. Его лицо было мне совершенно незнакомо. Затем я сел на высокое сиденье за штурвалом, посмотрел на реку и начал задавать несколько вопросов, какие задал бы сухопутный человек. Он начал, по старой привычке, пичкать меня старой ложью, и мне доставляло удовольствие позволять ему это делать. Затем внезапно он повернулся ко мне и сказал:

«Я хочу выпить чашку кофе. Подержи ее, ладно, пока я не вернусь?» И прежде чем я успел сказать хоть слово, он выскочил за дверь рубки и спустился по ступенькам. Все произошло так внезапно, что я, конечно, бросился к штурвалу, как сделал бы это двадцать лет назад. Затем через мгновение я осознал свое положение. Вот я, с огромным пароходом посреди реки Миссисипи, без всяких знаний, кроме этого факта, и лоцман вне поля зрения. Я пришел к трем выводам: во-первых, лоцман может быть сумасшедшим; во-вторых, он узнал меня и подумал, что я знаю реку; в-третьих, мы находились в совершенно безопасном месте, где я никак не мог погубить пароход. Но этот последний вывод, хотя и самый утешительный, был крайне сомнительным. Я прекрасно знал, что ни один здравомыслящий лоцман не доверит свой пароход ни на мгновение в руки новичка, если только он не стоит рядом с новичком. Конечно, по привычке, когда я схватился за штурвал, я взял ориентиры впереди и позади, и решил держать ее на этих ориентирах до волоска; но я чувствовал, как старею и седею. Затем внезапно я узнал, где мы находимся; мы были в так называемой Гранд-Чейн — череде скрытых скал, одном из самых опасных мест на реке. Там были две скалы всего в семидесяти футах друг от друга, и нужно пройти точно между ними, иначе разобьешь лодку. Было время, когда я мог бы сделать это без дрожи, но это время прошло. Я бы отдал любую разумную сумму, чтобы оказаться на берегу именно в тот момент. Думаю, я был готов упасть замертво, когда услышал шаг на лестнице рубки; затем дверь открылась, вошел лоцман, спокойно ковыряя в зубах, и взял штурвал, а я слабо пополз обратно на сиденье. Он сказал:

«Ты думал, что разыграл меня, не так ли? Ты думал, я не знаю, кто ты. Да я узнал этот твой выговор, как только ты открыл рот».

Я сказал: «Кто ты, черт возьми, такой? Я тебя не помню».

«Ну, — сказал он, — может, и не помнишь, но я был стажером-лоцманом на реке до войны, когда ты был лицензированным лоцманом, и я не мог получить лицензию, когда был квалифицирован для нее, потому что Ассоциация лоцманов была в то время настолько сильна, что они могли не пускать новых лоцманов, если хотели, а закон гласил, что меня должны экзаменовать два лицензированных лоцмана, и долгое время я не мог найти никого, кто бы провел этот экзамен. Но однажды ты и другой лоцман предложили сделать это, и вы устроили мне хороший, основательный экзамен и завизировали мое заявление на получение лицензии. Я никогда не видел тебя раньше и не видел с тех пор до сегодняшнего дня, но я узнал тебя».

«Хорошо, — сказал я. — Но если бы я прошел еще полмили с этим пароходом, мы могли бы все оказаться на дне реки».

Мы, конечно, стали хорошими друзьями, и я проводил большую часть времени там, наверху, с ним. Когда мы спустились ниже Каира, и река была большой, полноводной — ведь был сезон высокой воды и не было опасности, что лодка ударится обо что-нибудь, пока она держится в русле реки, — я управлял ею большую часть времени во время его вахты. Он ложился спать и оставлял меня там мечтать о том, что годы не пролетели; что не было войны, не было дней на приисках, не было литературных приключений; что я все еще лоцман, счастливый и беззаботный, каким был двадцать лет назад.

Из книги мы узнаем, что он не мог удержаться от того, чтобы не заходить в рубку. Он часто вставал в любой час ночи, чтобы отстоять свою вахту, и действительно, годы пролетели. Он снова был тем молодым парнем двадцати с небольшим лет, размышляющим над проблемами существования и читающим свою судьбу по звездам. Чтобы усилить иллюзию, он велел регулярно будить себя к четырехчасовой вахте, чтобы не пропустить утро. — [Читателю стоит обратиться к главе XXX «Жизни на Миссисипи» и рассмотреть словесную картину восхода солнца на реке, написанную Марком Твеном.]

Величие и одиночество реки поразили его больше, чем когда-либо прежде, особенно ее одиночество. В его время она была так полна жизни; теперь она снова вернулась к своему первозданному одиночеству — одиночеству Бога.

В одном месте два парохода были видны одновременно — необычное зрелище. Однажды, в устье реки, он заметил небольшую лодку, которую он определил как «Марк Твен». За двадцать один год произошло много перемен; только старое очарование лоцманства осталось неизменным. Позже он написал Биксби:

«Я предпочел бы быть лоцманом, чем кем-либо другим, кем я был в своей жизни. Как ты проходишь Плам-Пойнт?»

Он встретил Биксби в Новом Орлеане. Биксби теперь был капитаном на великолепном новом пароходе «Анкор Лайн», «Сити оф Батон-Руж». Пароходы «Анкор Лайн» были вершиной пароходостроения на реке Миссисипи, и они были почти его концом. Они были внушительно великолепны, но они были лишь как роскошные облака, знаменовавшие закат пароходного сообщения по Миссисипи. Марк Твен совершил свою поездку вниз по реке как раз вовремя.

В Новом Орлеане он встретил Джорджа У. Кейбла и Джоэла Чандлера Харриса, и они отлично провели время, общаясь, бродя по старому Французскому кварталу или смешиваясь с общественной жизнью современного города. Он совершил поездку с Биксби на буксире на плантацию Уормут, и они вспоминали старые дни вместе, как друзья, расставшиеся на двадцать один год. В целом пребывание в Новом Орлеане было приятным, омраченным только газетным сообщением о смерти в Эдинбурге доброго, мягкого и любимого доктора Брауна.

Клеменс договорился совершить поездку вверх по реке на «Батон-Руж». У Биксби был один довольно неэффективный лоцман, и он сам стоял на большинстве вахт, так что с «Сэмом Клеменсом» в рубке с ним это было удивительно похоже на те старые первые дни обучения на реке, еще в пятидесятых.

«Сэм постоянно делал записи в своей записной книжке, как он всегда делал, — сказал Биксби автору, вспоминая то время. — Мне было жаль, что мне приходилось так много стоять за штурвалом. Я хотел больше времени провести с Сэмом, не думая о реке вообще. Сэм тоже жалел, судя по тому, что он написал после того, как вернулся домой».

Биксби достал письмо, написанное знакомым почерком. Это было нежное, идущее от сердца письмо:

Я не увидел тебя и наполовину столько, сколько хотел. Это было горькое разочарование. Осгуд мог бы сказать тебе, если бы захотел — осторожный старый пес, — я ожидал, что ты будешь со мной все время. В целом, самой приятной частью моего визита к тебе было то время после того, как мы прибыли в Сент-Луис, и ты снова стал самим собой, естественным. Двадцать лет не прибавили ни месяца к твоему возрасту и не отняли ни доли от твоего обаяния.