«Марк Твен: Биография. Том 1. Часть 1»

Он мог бы добавить, что были и другие конкурирующие развлечения: «Летящий шхун» шел в Валлаке, «Черный кривой» — в Нибло, Джон Броуган — в «Олимпике»; и было по меньшей мере с десяток менее значительных развлечений. Нью-Йорк в те дни не был неисчерпаемым городом; эти заведения могли собрать публику до последнего человека. Когда приблизился день, а было продано лишь несколько билетов, Клеменс пришел в отчаяние.

«Фуллер, — сказал он, — в ту ночь в Купер-Юнионе не будет никого, кроме нас с тобой. Я на грани самоубийства. Я бы покончил с собой, если бы у меня хватило духу и реквизита. Ты должен забить зал бесплатно, Фуллер. Ты должен разослать лавину контрамарок».

«Очень хорошо, — сказал Фуллер; — что нам нужно на этот раз, так это репутация в любом случае — деньги вторичны. Я выведу тебя перед самой отборной, самой умной аудиторией, которая когда-либо собиралась в Нью-Йорке. Я приведу школьных учителей — прекраснейшую группу мужчин и женщин в мире».

Фуллер немедленно разослал лавину бесплатных билетов, приглашая школьных учителей Нью-Йорка, Бруклина и всех окрестных мест прийти бесплатно и послушать великую лекцию Марка Твена о Канакадоме. Это произошло за сорок восемь часов до его выступления.

Сенатор Най должен был присоединиться к Клеменсу и Фуллеру в отеле «Вестминстер», где останавливался Клеменс, и они ждали его там с экипажем, кипя от злости и ругаясь, пока не стало очевидно, что он не приедет. Наконец Клеменс сказал:

«Фуллер, тебе придется меня представить».

«Нет, — предложил Фуллер, — у меня есть план получше. Ты встаешь и начинаешь с того, что клянешь Найя за то, что его здесь нет. В любом случае так будет лучше».

Клеменс ответил:

«Ну что ж, Фуллер, я могу это сделать. Я так и чувствую. Постараюсь придумать что-нибудь новенькое и забавное об этом конокраде».

Они ехали в Купер-Юнион с трепетом. А вдруг учительницы все-таки отказались прийти? Они приехали за полчаса до начала лекции. Сорок лет спустя Марк Твен рассказывал:

«Я не мог усидеть на месте. Я хотел увидеть эту огромную пещеру Мамонта и умереть. Но когда мы подъехали к зданию, я увидел, что все улицы забиты людьми и движение транспорта остановлено. Я не мог поверить, что эти люди пытаются попасть в Купер-Институт; но это было так, и когда я наконец добрался до сцены, зал был забит до отказа — набился битком; не осталось места даже для ребенка».

«Я был счастлив и взволнован неописуемо. Я обрушил Сандвичевы острова на этих людей, и они смеялись и кричали к моему полнейшему удовольствию. В течение часа и пятнадцати минут я был в раю».

А Фуллер по сей день, живой и молодой, когда столько других людей той давней эпохи и события исчезли, добавил:

«Когда Марк появился, калифорнийцы издали настоящий вопль приветствия. Когда он утих, он подошел к краю сцены, внимательно заглянул в партер, по краям, словно что-то выискивая. Затем он произнес: “Здесь должно было быть пианино и сенатор, который меня представит. Что-то я их нигде не наблюдаю. Пианино было хорошее, но нам придется обойтись той музыкой, которую я смогу извлечь с вашей помощью. Что же касается сенатора—” Затем Марк пустился во все тяжкие и выполнил свое обещание насчет сенатора Найя. Он говорил вещи, от которых выходцы с Тихоокеанского побережья, знавшие Найя, визжали от восторга. После этого началась его лекция. Первая фраза покорила аудиторию. С этой минуты и до самого конца она то грохотала от смеха, то замирала от дыхания во время его прекрасных описательных пассажей. Люди буквально болели несколько дней, смеясь над той лекцией».

Итак, это был успех: все были рады, что побывали там; газеты оказались благосклонны, поздравления многочисленны. — [Благосклонны, но не восторженны; то были бурные политические времена, и деяния простых литераторов не вызывали у прессы желания ставить броские заголовки. Давка вокруг Купер-Юниона сегодня, за которой последовал бы такой триумф искусства, стала бы новостной сенсацией. С другой стороны, о Скайлере Колфаксе, бывшем тогда спикером Палаты представителей, писали в объеме колонки петитом. Его лекция не имела никакого литературного значения, и от нее не осталось никакого эха. Но то были политические времена, а не художественные.

О лекции Марка Твена в рецензии Times говорилось:

«Почти каждый присутствовавший пришел в ожидании немалого повода для радостного смеха, и, судя по веселым лицам людей, покидавших зал по окончании лекции, разочарованных было немного, и будет не преувеличением сказать, что редко столь большая аудитория была столь единодушно довольна, как та, что слушала чудаковатые ремарки Марка Твена вчера вечером. Большой зал Союза был заполнен до отказа добрыми двумя тысячами человек, каковой факт говорил в пользу репутации лектора и его будущего успеха. Стиль Марка Твена отличается своеобразием как в манере, так и в методе, и на протяжении всей своей речи ему удавалось ладить с аудиторией и то и дело приводить ее в состояние бурного веселья... Описывая топографию Сандвичевых островов, лектор удивил слушателей живописанием и красноречивым рассказом об извержении великого вулкана, произошедшем в 1840 году, и его слова были встречены громкими аплодисментами».

«Судя по успеху, достигнутому лектором вчера вечером, ему следует повторить свой эксперимент в ближайшее время».]

КУПЕР-ИНСТИТУТ По приглашению большого числа видных калифорнийцев и граждан Нью-Йорка МАРК ТВЕН ПРОЧЕТ СЕРИО-ЮМОРИСТИЧЕСКУЮ ЛЕКЦИЮ О КАНАКАДОМЕ, ИЛИ САНДВИЧЕВЫХ ОСТРОВАХ В Купер-Институте, В понедельник вечером, 6 мая 1867 г. БИЛЕТЫ ПО 50 ЦЕНТОВ. Продаются в компании «Чикеринг и сыновья», Бродвей, 852, и в главных отелях. Двери открываются в 7 часов. Мудрость начнет изливаться в 8.

Марк Твен всегда был благодарен школьным учителям за тот вечер. Много лет спустя, когда они попросили его почитать им в Стейнвей-холле, он с радостью выступил безвозмездно.

И лекция не стала полным финансовым провалом. Несмотря на лавину контрамарок, сборы от продажи билетов составили около трехсот долларов — существенное подспорье в покрытии расходов, которые Фуллер взял на себя и настоял на том, чтобы оплатить за свой собственный счет. Таков был барский нрав Фуллера; его вознаграждение заключалось в радости от самой игры и в выигрыше более крупной ставки ради друга.

«Марк, — говорил он, — все в порядке. Состояние не пришло, но придет. Слава уже здесь; с этой лекцией и только что вышедшей книгой ты станешь самым обсуждаемым человеком в стране. Твои письма для Alta и Tribune получат самый широкий отклик среди всех путевых заметок, когда-либо написанных».

LX. ПЕРВАЯ КНИГА

Когда тень Купер-Института так счастливо рассеялась, «Знаменитая скачущая лягушка из округа Калаверас и другие очерки» стали предметом большего интереса. Книга представляла собой изящный томик в синем с золотом переплете, отпечатанный Джоном А. Греем и Грином — той самой старой фирмой, в которой мальчик Сэм Клеменс набирал текст тринадцать лет назад. На титульном листе в качестве издателя значился Уэбб, а американское агентство новостей выступало в роли агента по продаже. Далее указывалось, что книга отредактирована «Джоном Полом», то есть самим Уэббом. Посвящение соответствовало общему легкомысленному характеру предприятия. Оно гласило:

ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ ДЖОНУ СМИТУ, КОТОРОГО Я ЗНАЛ В РАЗНЫХ И ВСЯКИХ УГОЛКАХ СВЕТА И ЧЬИ МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ДОСТОИНСТВА ВСЕГДА ВЫЗЫВАЛИ МОЕ УВАЖЕНИЕ

Говорят, что человек, которому посвящена книга, всегда покупает экземпляр. Если это подтвердится в данном случае, АВТОРА ожидает княжеское благополучие.

В «рекламном объявлении» утверждалось, что автор «одним прыжком взлетел на высоты популярности и заслужил прозвище “Дикого юмориста Тихоокеанского побережья”»; кроме того, что он известен славой «Моралиста с Майна» и что в этом качестве он, вероятно, войдет в историю, добавляя, что в данном томе он представлен скорее в своей вторичной роли юмориста, нежели в первоначальной роли моралиста. — [Полный рекламный текст с отрывками из книги можно найти в Приложении Е в конце прошлого тома.]

Какое-то время на протяжении тех сорока с лишним лет, что прошли с тех пор, кто-нибудь то и дело заявлял, что Марк Твен в такой же мере философ, в какой и юморист, преподнося это как новое открытие. Но это было открытием главным образом для того, кто его делал. Каждый, кто когда-либо знал Марка Тewna на любом этапе его жизни, делал то же открытие. Каждый, кто утруждал себя знакомством с его творчеством, делал его. Те же, кто не сделал его, знали его творчество лишь по слухам и цитатам, либо читали его очень бегло, либо были весьма тугодумами. Гораздо большим открытием было бы найти книгу, в которой он не был бы серьезен — философом, моралистом и поэтом. Даже в очерках о Лягушке, выбранных специально за их несерьезность, не лишена подспудной струи размышлений и цели. Ответ «Моральному статистику» — [В разделе «Ответы корреспондентам», вошедшем теперь в «Очерки новые и старые». Выдержки из него и из «Странного сна» можно найти в Приложении Е.] — буквально живет человеческой мудростью и праведным гневом. «Странный сон», хотя и заканчивающийся шуткой, пронизан поэзией. «Рекламное объявление» Уэбба было написано в шутливой форме, но задумывалось вполне серьезно, и он записывает Марка Твена в моралисты — не как открытие, а как нечто само собой разумеющееся. Открытия пришли позже, когда слава автора как юмориста ослепила народы.

Пожалуй, здесь самое время сказать, что одной из причин, почему Марку Твену было трудно добиться серьезного к себе отношения, являлся тот факт, что его личность сама по себе была по сути своей в высшей степени юмористической. Его внешность, манера речи, движения, его ментальное отношение к событиям — все это было явно забавным. Если прибавить к этому, что его средство выражения почти всегда было полно причудливых формулировок и тех удивительных сопоставлений, которые мы воспринимаем как забавные, не столь уж удивительно, что его более глубокая, мудрая и серьезная цель оставалась незамеченной. В общем и целом эти неутоimимые первооткрыватели выполняют свою задачу, хотя бы заставляя остальных представителей своего вида заглянуть несколько глубже комической фразы.

Маленький томик в синем с золотом переплете, в котором под одной обложкой предстали история о лягушке и еще двадцать шесть очерков, имеет сегодня главное значение как первая книга Марка Твена. Отобранные для нее материалы предназначались для публики, которая была слишком занята великой войной, чтобы научиться разборчивости, и большинство из них справедливо канули в лету. Менее дюжины из них вошли в его собранные «Очерки», изданные восемь лет спустя, да и некоторые из тех могли бы быть избавлены от этой участи; впрочем, как и некоторые добавленные; но детальная литературная критика не входит в задачу этой книги. Читатель может сам исследовать и судить.

Клеменсу понравился внешний вид его книги. Он писал Брету Харту:

Книга вышла, и она прекрасна. В очерке о лягушке полно проклятых грамматических ошибок и смертельных несоответствий в орфографии, потому что меня не было и я не читал корректуру; но будь другом, не говори об этом ни слова. Когда закончится моя спешка, я пришлю тебе экземпляр, чтобы отравить им детей.

О том, что он не питаил преувеличенного мнения о содержимом или перспективах книги, мы можем судить по его письму домой:

Что касается книги о лягушке, я не верю, что она когда-нибудь принесет хоть грош прибыли. Я издал ее просто ради саморекламы, а не в надежде что-то на этом заработать.

Он стал более снисходителен в своем мнении о достоинствах самой истории о лягушке с тех пор, как она приобрела друзей в высших кругах, особенно после того, как Джеймс Расселл Лоуэлл назвал ее «лучшим произведением юмористической прозы из всех созданных в Америке»; но по сравнению с его лекционным триумфом и предстоящим путешествием в чужие моря книжная авантюра в худшем случае заслуживала лишь мимолетного внимания. От книги о Сандвичевых островах (он собрал свои письма в Union с мыслью издать их отдельным томом) он отказался вовсе после одного неудачного предложения ее издательству Dick & Fitzgerald.

Заявление Франка Фуллера о том, что слава пришла, содержало в себе долю правды. Предложения читать лекции поступали с разных сторон. Томас Наст, находившийся тогда на заре своей великой популярности, предложил совместное турне, в котором Клеменс будет читать лекции, а он, Наст, — иллюстрировать выступления карикатурами на лету. Но времени оставалось слишком мало; «Квакер Сити» отплывала 8 июня, а между тем корреспондент Alta сильно отставал со своими нью-йоркскими письмами. 29 мая он писал:

Я отстаю на 18 писем для Alta и должен нагнать упущенное или лопнуть. Я отклонил все приглашения читать лекции. Не знаю, как продвигается моя книга.

Он работал как раб около недели, почти день и ночь, чтобы покончить с делами перед отъездом. Затем настали дни безделья и спада — дни ожидания, во время которых его природное беспокойство и старое сожаление о том, что было сделано и не сделано, одолели его.

Мой проезд оплачен, и если судно пойдет, я иду на нем; но я ничего не планирую, не купил ни сигар, ни одежды для морского путешествия — вообще никаких приготовлений не сделал, не буду укладывать чемодан до утра отплытия. Все, что я знаю и чувствую, это то, что я безумно рвусь в путь — в путь, в путь! Прокляты бесконечные задержки! Они вечно меня убивают — из-за них я забрасываю всякий долг, и тогда меня начинает грызть совесть, словно дикий зверь. Хотел бы я никогда не задерживаться нигде на месяц. Я совершаю больше гадостей в ту минуту, когда мне выпадает шанс сложить руки и присесть, чем я когда-либо получаю прощения. Да, мы встречаемся у мистера Бича в следующий четверг вечером, и, полагаю, нам придется вырядиться невзирая на расходы: в фраки, белые лайковые перчатки и все прочее 'en regle'. Я смирился с надзором преподобного г-на Хатчинсона или кого бы то ни было еще. Я не против. Я устроен. У меня есть великолепный, аморальный, курящий табак, пьющий вино, безбожный сосед по комнате, который является столь же добрым, верным и правильным человеком, каких свет не видывал, — человеком, чье безупречное поведение и пример всегда будут красноречивым уроком для всех, кто попадет под их влияние. Но присылайте профессиональных проповедников — нет никого, с кем мне больше нравилось бы беседовать; если они не узколобы и не фанатичны, из них получаются отличные компаньоны.

«Великолепным аморальным соседом по комнате» был Дэн Слоут — «Дэн» из Простаков, очаровательный персонаж, все точно так, как описано. Сэмюэл Клеменс написал еще одно письмо матери и сестре — терзаемое муками совести, пессимистичное прощальное письмо, написанное накануне отплытия. Говоря о письмах для Alta, он отмечает:

Я считаю их самыми тупыми письмами из всех, что когда-либо писались из Нью-Йорка. Ведение корреспонденции стало настоящей каторгой с тех пор, как я добрался до Штатов. Если так пойдет и за границей, я не знаю, что подумают сотрудники Tribune и Alta.

Он вспоминает Ориона, который был официально уволен, когда Невада получила статус штата.

Я часто думаю, идут ли его дела с адвокатской практикой успешно. Лучше бы я поехал в Вашингтон зимой, а не на Запад. Я мог бы выбить для него какую-нибудь должность у Билла Стюарта, и это искупило бы потерю моего визита домой. Но я настолько никчемен, что мне кажется, будто я никогда ничего не делаю и не совершаю ничего такого, что осталось бы в моей памяти приятным воспоминанием. Моя память до отказа забита моим недостойным поведением по отношению к Ориону и ко всем вам, и обличающая совесть дает мне покой лишь в возбуждении и беспокойном перемещении с места на место. Если бы я только мог сказать, что сделал хоть что-то для кого-то из вас, что давало бы мне право на ваше доброе мнение (я молчу о вашей любви, ибо в ней я уверен, как бы недостоин ее ни казался — от Ориона и до младших, вы всегда давали мне ее; во все дни моей жизни, когда всемогущий Бог знает, я редко заслуживал этого), я верю, что мог бы вернуться домой и остаться там — и я знаю, что мне было бы наплевать на похвалу или порицание этого мира. Во всяком случае, в похвале мира нет никакого удовлетворения, и она не имеет для меня ценности иначе как в деловом отношении. Я пытался собрать ее комплименты, чтобы послать вам, но эта работа была мне противна, и я бросил ее. Вы замечаете, что под жизнерадостной внешностью во мне кроется дух, который злится на меня и щедро осыпает меня своим презрением. Я могу сбежать от этого в море, обрести спокойствие и удовлетворение; и поэтому, с прощальной любовью и благословением для Ориона и всех вас, я говорю прощай и да благословит вас всех Бог — и приветствую ветер, который уносит усталую душу в солнечные земли Средиземноморья! Ваш навеки, СЭМ

LXI. ПРОСТАКИ В МОРЕ

РАЗВЛЕКАТЕЛЬНАЯ ЭКСКУРСИЯ К СВЯТЫМ МЕСТАМ Пароход: «Квакер Сити». Капитан К. К. Данкан. Вышел из Нью-Йорка в 14:00 8 июня 1867 г. Бурная погода — встали на якорь в гавани, чтобы простоять всю ночь.

Эта первая запись зафиксировала судьбоносное событие в карьере Марка Твена — событие первостепенной важности; если допустить, что какое-либо звено в цепи, независимо от его размера, важнее любого другого звена. Безусловно, оно остается самым заметным событием, если взглянуть на него теперь из прошлого, с высоты времени.

Кроме того, эта запись открывает новую страницу в истории морских путешествий. Ничего подобного отплытию океанского парохода с отдыхающими в долгий трансатлантический круиз никогда прежде не происходило. Подобный проект предпринимался в предыдущем году, но из-за угрозы холеры на Востоке от него отказались. Теперь же мечта стала фактом — грандиозным фактом, если вдуматься. Столь важное начало в наши дни, по всей вероятности, стало бы главной новостью дня.

Но в те дни понятия о новостях были другими. Не было никаких крупных заголовков, возвещавших об отплытии «Квакер Сити» — лишь скупое упоминание об отходе корабля, хотя видное место было уделено рассказу о сенаторской экскурсионной группе, которая отправилась тем же утром по Южно-Тихоокеанской железной дороге, находившейся тогда в стадии строительства. Каждое имя в той политической компании было названо, и никто из них, кроме генерала Хэнкока, больше никогда не будет услышан. Тем не менее в нью-йоркской Times нашелся сотрудник редакции, посчитавший уместным немного прокомментировать эпохальную экскурсию на «Квакер Сити». Автор был приятно любезен по отношению к офицерам и пассажирам. Он упомянул Мозеса С. Бича из Sun, который взял с собой типографский шрифт и печатный станок, с помощью которых он «искусно задействует мозги общества для их взаимного просвещения». Мистер Бичер и генерал Шерман найдут на борту достаточно талантов, чтобы часы проходили приятно (очевидно, автор не удосужился поинтересоваться и узнать, что этих господ не было среди пассажиров), и абзац завершался пророчеством о других подобных экскурсиях и пожеланием путешественникам «попутного ветра, счастливого плавания и благополучного возвращения».

Это было мило, особенно по тем временам; лишь теперь, в один прекрасный день, когда дирижабль отправится с ватагой счастливых аргонавтов к землям за восходом солнца впервые в истории, мы покажем это во всей красе и расцветим картинками в воскресных газетах, еженедельниках и журналах. — [Идея «Квакер Сити» была настолько неслыханной, что в некоторых посещенных иностранных портах чиновники не могли поверить, что судно является просто прогулочным судном, и подозревали какую-то темную, скрытую цель.]

То, что Генри Уорд Бичер и генерал Шерман решили не ехать, поначалу было тяжелым разочарованием; но оно оказалось лишь временной неприятностью. Неизбежное сплочение всех корабельных компаний произошло. Шестьдесят семь путешественников разбились на приятные группы, или же они смешивались, придумывали развлечения, сплетничали и превратились в одну большую семью, столь же счастливую и свободную от споров, насколько это возможно для семей такого размера.

«Квакер Сити» была вполне подходящим кораблем и довольно крупным для своего времени. Ее водоизмещение составляло тысячу восемьсот тонн — примерно одну десятую часть размера сегодняшних средиземноморских круизных лайнеров — и при благоприятных условиях она могла развивать скорость в десять узлов под парами — или, по крайней мере, могла делать это с помощью вспомогательных парусов. В целом это был уютный, удовлетворительный корабль, и им досталась счастливая компания, которая заполучила его целиком для себя и отправилась на нем в то давнее океанское странствие. С тех пор она выросла, даже до размеров «Мэйфлауэр». Ей необходимо было вырасти, чтобы вместить всех тех, кто позднее утверждал, будто плавал на ней в том путешествии с Марком Твеном. — [Список пассажиров «Квакер Сити» можно найти в Приложении F в конце прошлого тома.]

На борту «Квакер-Сити» далеко не все были священниками и дьяконами. Клеменс нашел и других близких по духу людей помимо своего соседа по каюте Дэна Слоута — среди них судового врача, доктора А. Рива Джексона («доктора» из «Простаков», уничтожающего путеводители); Джека Ван Ностранда из Нью-Джерси («Джека»); Джулиуса Молтона из Сент-Луиса («Молта») и других беспечных парней, тусовку курительной комнаты, для которой товарищество, по всей вероятности, служит главным девизом. В кают-компании тоже нашлись приятные собеседники — прекрасные, умные мужчины и женщины, и особенно одна из последних, интеллигентная, материнская душа средних лет, миссис А. В. Фэрбенкс из Кливленда, штат Огайо. Миссис Фэрбенкс — сама газетный корреспондент газеты своего мужа Cleveland Herald — оказала большое влияние на характер и общий тон тех писем с «Квакер-Сити», которые заложили основу широкой славы Марка Твена. Она сама была талантливой писательницей; ее суждения отличались продуманностью, утонченностью, беспристрастностью — в общем, были самого высокого порядка. Она понимала Сэмюэла Клеменса, давала ему советы, поощряла его читать свои письма ей вслух, став поистине «матушкой Фэрбенкс», как ее называли он и другие пассажиры этого корабля, нуждавшиеся в ее добром участии.

Позже в одном из писем домой он говорил о ней:

Она была самой утонченной, умной, образованной дамой на корабле и в целом самой доброй и лучшей. Она пришивала мне пуговицы, поддерживала мою одежду в пристойном виде, кормила меня египетским вареньем (когда я хорошо себя вел), страшно отчитывала меня на шлюпочной палубе во время лунных прогулочных вечеров и избавила от нескольких дурных привычек. Я ей бесконечно обязан. Она выглядит молодо, потому что она очень добрая, но дома у нее взрослые сын и дочь.

В одном из первых писем, которые миссис Фэрбенкс написала в свою газету, она отзывается о нем едва ли менее комплиментарно, пусть и в иной манере.

У нас есть доктора богословия и доктора медицины — у нас есть мудрецы и остроумцы. Есть один стол, из-за которого неизменно раздается взрыв смеха, и все взоры обращаются к Марку Твену, чье лицо само по себе вызывает улыбку. Когда он лениво сидит за столом, едва ли изысканный на вид, в нем есть что-то, я не знаю что, что вызывает интерес и притягивает. Сегодня за обедом я видела, как почтенные духовные лица и люди с умудренными лицами покатывались со смеху от его шуток и причудливых, странных манер.

Для завязывания знакомств на корабле требуется всего несколько дней, и вскоре небольшая послеобеденная группа стала собираться, чтобы послушать, как Марк Твен читает свои письма. Там, конечно же, была миссис Фэрбенкс, а также мистер и миссис С. Л. Северанс, тоже из Кливленда, и Мозес С. Бич из Sun со своей дочерью Эммой, семнадцатилетней девушкой. Там же наверняка бывали Дэн Слоут, и Джек, и доктор, и Чарльз Дж. Лэнгдон из Эльмиры, штат Нью-Йорк, восемнадцатилетний юноша, который проникся глубоким восхищением перед блестящим писателем. Счастливчиками были те, кто первыми собрался послушать эти дерзкие, удивительные письма.

Но польза была обоюдной. Он обеспечивал бесценное развлечение и взамен получал нечто столь же бесценное — проверку непосредственной аудиторией и благодеяние критики. Миссис Фэрбенкс, в особенности, была откровенно искренна. Мистер Северанс писал впоследствии:

Однажды днем я видел, как он рвет на кусочки пачку мягкой белой бумаги — кажется, газетчики называют ее бумагой для рукописей, — на которой что-то написал, и бросает обрывки в Средиземное море. Я спросил его, зачем он таким образом выбрасывает плоды своих трудов.

— Ну, — протянул он, — миссис Фэрбенкс считает, что это не следует печатать, и, скорее всего, она права.

А Эмма Бич (миссис Эбботт Тейер) помнит, как слышала его слова:

— Ну вот, миссис Фэрбенкс только что уничтожила еще четыре часа моей работы.

Иногда он играл в шахматы с Эммой Бич, которая считала его великим героем, потому что однажды, когда толпа мужчин изводила юного паренька-пассажира, Марк Твен заступился за мальчика и заставил их остановиться.

— Я уверена, что была права, — заявляет она, — героизм был у него в крови.

Мистер Северанс вспоминает другой случай, который, по его словам, был достаточно тривиальным, но легко не забывался:

Мы отмечали день рождения миссис Данкан, жены нашего капитана. Марк Твен встал и произнес небольшую речь, в которой сказал, что миссис Данкан на самом деле старше Мафусаила, потому что она знает множество вещей, о которых Мафусаил никогда не слышал. Затем он упомянул ряд более или менее современных изобретений и закончил фразой: «Что Мафусаил знал о заборах из колючей проволоки?»

За исключением книги «По экватору», «Простаки за границей» ближе всех остальных книг о путешествиях Марка Твена подходят к истории. Заметки для нее делались на месте, и в них было предостаточно фактов, свежих, новых впечатлений, изобилие происшествий, которые стоило записать. Его представление о описательных путешествиях в те дни сводилось к тому, чтобы рассказывать историю так, как она происходила; кроме того, возможно, он тогда еще не обрел смелость своих вымысел. Можно полагать, что приключения с Джеком, Дэном и доктором здесь кое-где приукрашены; но даже они происходили по существу так, как записано. Добавить к истории той счастливой поездки, по сути, нечего, да и разъяснять особенно нечего.

Старые записные книжки то тут, то там проливают интересный свет. Любопытно просматривать их сейчас, пытаясь осознать, что эти записи карандашом были теми свежими, первыми впечатлениями, которые вскоре перерастут в самую восхитительную в мире книгу о путешествиях; что они делались в самом сердце той беспечной компании, которая резвилась в Италии, с усталым видом взбиралась на засушливые сирийские холмы. Все они теперь мертвы; но для нас они живы и молоды сегодня так же, как тогда, когда они шли по следам Сына Человеческого по Палестине и наконец предстали перед Сфинксом, впечатленные и пораженные его «пятью тысячами медленно сменяющихся лет».

Некоторые записи состоят всего из нескольких лаконичных, наводящих на размышления слов — серьезных, юмористических, порой богохульных. Другие носят статистический, описательный, развернутый характер. Есть также рисунки — «не скопированные», как он их помечает с гордостью, не всегда оправданной результатом. Более ранние записи представляют собой главным образом комментарии о «пилигримах», чокнутых пилигримах: «женщина в французском стиле, у которой есть собака и которая ведет бесконечный рассказ о ней пассажирам»; «долговязый, простоватый, широкоротый, гогочущий малый, который однажды совершил морское путешествие в форт Монро и бесконечно цитирует свой опыт»; кроме того, есть упоминание о другом молодом человеке, «добром, услужливом, приятном, но ужасно наивном». Этот молодой человек со временем превратится в «Вопросительный Знак» и попадет со своей фотографией на страницу 71 (старого издания), в то время как напротив него, на странице 70, появится «оракул», идентифицированный как некий доктор Эндрюс, который (как гласит записная книжка) имел привычку «вынюхивать знания в путеводителях, а затем пытаться выдавать их за старую информацию, которая гнила у него в мозгу». Иногда встречаются абстрактные записи вроде такой:

Как повезло Адаму. Когда он говорил что-то хорошее, он знал, что до него этого еще никто никогда не говорил.

Среди заметок о «характерах» самой важной и проработанной является та, в которой представлен «Поэт Лариат». Вот эта запись, несколько сокращенная:

БЛУДГУД Х. КАТТЕР Ему пятьдесят лет, и он выглядит моложе своих лет. Он одевается в домотканую одежду и представляет собой простодушного, честного фермера старого замаха со странной склонностью писать рифмы. Он пишет их на всевозможные темы и печатает на полосках бумаги с собственным портретом во главе. Он раздает их любому встречному, независимо от того, имеет он что-то против него или нет… Дэн сказал: — Должно быть, для вас великое счастье сидеть под конец дня и заносить все его события в рифмы и стихи, как Байрон, Шекспир и эти парни. — О да, это так — это так… Ну, сколько раз мне приходилось вставать посреди ночи, когда на меня находило: Будь мы на море или на суше, Должны по приказу мы двинуть души… — Эй! Как вам это?

Каттер был человеком любопытным — фермером с Лонг-Айленда с манией рифмоплетства. В старости в одном из интервью он говорил:

— Марк обычно писал, и он был мрачным. Он записывал то, что мы делали, а я писал стихи, и Марк говорил:

— Ради Бога, Каттер, оставь свои стихи при себе.

— Да, Марк был довольно мрачным и обычно писал.

Бедный старый Поэт Лариат — теперь он умер, как и многие другие из того счастливого экипажа. Можно поверить, что Марк научился быть «мрачным», когда видел приближающегося Лариата с его пачкой стихов. Можно поверить и в то, что он «обычно писал». За те пять месяцев он написал пятьдесят три письма для Alta и шесть для Tribune. В среднем каждое из них занимало около двух колонок петита, то есть четыре тысячи слов, или около двухсот пятидесяти тысяч слов в общей сложности. Чтобы выдавать в среднем по полторы тысячи слов в день при непрерывном осмотре достопримечательностей впридачу, нужно было постоянно писать в любые свободные промежутки; тем, кто привык считать Марка Твена ленивым, стоит подумать над этой статистикой. То, что он ненавидел физический труд, совершенно верно, но в отношении работы, для которой он был создан и предназначен, здесь можно авторитетно заявить (и вопреки его собственным частым утверждениям об обратном), что до последнего года своей жизни он был самым трудолюбивым из людей.

LXI. ПРОСТАКИ ЗА ГРАНИЦЕЙ

Именно Дэн, Джек и доктор странствовали с Марком Твеном по Италии и оставляли моральные следы, которые сохраняются по сей день. С тех пор итальянские гиды с опаской показывают осколки Истинного Креста, фрагменты Тернового Венца и кости святых. Они показывают их, правда, с улыбкой; имя Марка Твена служит пробным камнем для проверки их утверждений. Нет в Италии ни одного гида, который не слышал бы историю той иконоборческой компании и о книге, превратившей их чудеса в мифы, а реликвии — в притчу во языцех.

Именно доктор Джексон, полковник Денни, доктор Бёрч и Сэмюэл Клеменс ускользнули от карантина, совершили опасную ночную поездку в Афины, взглянули на Парфенон и спящий город при лунном свете. Все это зафиксировано в заметках, и рассказ мало отличается от приведенного в книге; только он не рассказывает нам о том, что капитан Данкан и квартирмейстер Пратт попустительствовали этой афере или как последний в тревожном ожидании следил за берегом, пока не услышал свисток, бывший их сигналом для подъема на борт. Если бы их поймали, это означало бы шесть месяцев тюрьмы, поскольку в греческом законе не было места для снисхождения.

Именно Т. Д. Крокер, А. Н. Сэнфорд, полковник Питер Кинни и Уильям Гибсон были делегированы для составления адреса императору России в Ялте, а Сэмюэл Л. Клеменс стал председателем этого комитета. Председатель написал адрес, от звуков вступительной фразы которого он так устал:

Мы горстка частных граждан Америки, путешествующих исключительно ради отдыха и без лишней помпы, как и подобает нашему неофициальному статусу.

Адрес целиком записан в блокнотах, там же сохранился и первый черновик с правками, сделанными его собственной рукой. Он сокрушается по поводу времени, которое это потребовало:

Это дело закончено. Письса императорам — не моя сильная сторона. Впрочем, если он получился не так хорош, как мог бы, это не имеет значения — остальные члены комитета должны были помочь мне его написать; делать им было нечего, а у меня руки были заняты. Если бы не возня с этим, я бы полностью догнал свою корреспонденцию для New York Tribune и почти догнал для San Francisco.

Они также хотели, чтобы он зачитал адрес императору, но он указал, что американський консул — подходящее лицо для этой миссии. Он рассказывает о том, как был преподнесен адрес:

26 августа. Императорские экипажи ждали нас к одиннадцати, а в двенадцать мы были во дворце…

Консул в Одессе зачитал адрес, и царь неоднократно повторял: «Хорошо — очень хорошо, право же», а в конце: «Я очень, очень благодарен».

Было вполне уместно занести все это и многое другое в собственную записную книжку — и тогда еще не для публикации. На самом деле это была весьма ценная запись — для сегодняшнего дня.

Один эпизод императорской аудиенции Марк Твен опустил в своей книге, возможно, потому, что комизм ситуации еще не стал достаточно очевидным. «Юмористическое восприятие вещи порой развивается довольно медленно», — заметил он однажды. Прошло около семнадцати лет, прежде чем он смог с удовольствием посмеяться над небольшой оплошностью, допущенной им на приеме у императора. Тогда он зафиксировал ее в записной книжке, опасаясь, как бы она не затерялась:

Там присутствовал ряд крупных сановников империи, и хотя, как правило, они были одеты в штатское, я заметил, что большинство из них носили крошечный кусочек ленты в петлицах своих пальто. Этот штрих цвета приглянулся мне, и мне показалось неплохой идеей добавить его к собственному убранству, совершенно не предполагая, что он имеет какое-то особое значение. Поэтому я отошел в сторонку, раздобыл кусочек красной ленты и украсил им свою петлицу. Вскоре граф Фешетич, обер-церемониймейстер и единственный человек там, кто был великолепно одет в парадный официальный костюм, стал оказывать мне знаки крайнего внимания. Он был исключительно вежлив, любезен и стремился быть мне полезным. Вскоре он поинтересовался, к какому сословию я принадлежу. Я ответил, что «ни к какому». Тогда он спросил, к какому рыцарскому ордену я принадлежу. Я ответил: «Ни к какому». Затем он спросил, что означает красная лента в моей петлице. Я сразу сообразил, какого идиота из себя строю, и потому смутился и растерялся. Я ляпнул первое, что пришло в голову, а именно, что лента является лишь символом клуба журналистов, в котором я состою, после чего граф Фешетич перестал меня донимать своим вниманием. Позже я сошелся очень близко со старым джентльменом, которого принял за главного садовника, и водил его повсюду по садам, без приглашения взяв под руку, причем он не выразил никакого возражения, а вскоре снова растерялся, обнаружив, что передо мной никакой не садовник, а лорд-адмирал России! Я почти решил, что больше никогда не буду наносить визиты императорам.

Подобно всем экскурсантам по Средиземноморью, те первые паломники были ненасытными собирателями диковин, костюмов и всевозможных чудаковатых вещиц. Каюта Дэна Слоута была увешана и завалена подобными трофеями. В Константинополе его сосед по комнате пишет:

Я думал, что Дэн наконец заполнил каюту всяким хламом, но недавно его драгоман притащил совершенно новое жуткое надгробие в восточном стиле, на котором его имя было красиво высечено и позолочено турецкими буквами. Этот малый следующим купит черкесскую рабыню.

Именно Чёрч, Денни, Джек, Дэвис, Дэн, Молт и Марк Твен совершили «долгий путь» по Сирии от Бейрута до Иерусалима со всем своим сложным походным снаряжением и клячами «Иерихон», «Баальбек» и прочими. Поход был лучше того путешествия к Гумбольдту шестилетней давности, хотя лошади оказались не столь уж непохожими, и в целом это был тяжелый, изнуряющий опыт — карабкаться по засушливым холмам Палестины в эту палящую летнюю жару. Сейчас никто не совершает такое путешествие летом. Туристы спешат покинуть Сирию до первого апреля и не возвращаются до ноября. Одна короткая цитата из книги Марка Твена дает нам представление о том, через что пришлось пройти тем первым паломникам:

Мы выехали из Дамаска в полдень и пару часов ехали через равнину, после чего отряд на время остановился в тени фиговых деревьев, чтобы дать мне возможность отдохнуть. Это был самый жаркий день из всех, что мы видели до сих пор: солнечные языки пламени разили вниз, словно струи огня, вырывающиеся из паяльной лампы; лучи казались потопом, обрушивающимся на голову, и стекали вниз, как вода с крыши. Мне казалось, что я могу различить потоки лучей. Я думал, что могу определить, когда каждый поток ударяет мне в голову, когда он достигает плеч и когда приходит следующий. Это было ужасно.

В Дамаске он переболел холерой, в легкой форме; но любой приступ этой страшной болезни достаточно серьезена. Он рассказывает об этом в книге, но не упоминает ни в книге, ни в своих заметках о приступе, который случился у Дэна Слоута несколькими днями позже. Описывать этот инцидент выпало на долю Уильяма Ф. Чёрча из их группы, ибо это было как раз то, что Марк Твен вряд ли стал бы записывать или даже запоминать. Доктор Чёрч был диаконом с ортодоксальными взглядами и не одобрял Марка Твена; он считал его грешным, непочтительным, богохульным.

— Он был худшим человеком из всех, кого я знал, — сказал Чёрч, а затем добавил: — И лучшим.

Случилось следующее: в конце изнурительного жаркого дня, когда отряд разбил лагерь на краю убогой сирийской деревни, Дэн внезапно заболел. Без сомнения, это была холера. Дэн не мог продолжать путь — возможно, он никогда больше не смог бы идти. Шансы склонялись именно к этому. Со всех сторон дело обстояло серьезно. Ждать Дэна означало сорвать график поездки — это могло означать опоздание на корабль. Состоялось совещание, на котором была принята резолюция (пилигримы вечно принимали резолюции) позаботиться о Дэне наилучшим образом и оставить его позади. Клеменс, остававшийся с Дэном, внезапно появился и заявил:

— Джентльмены, я слышу, вы собираетесь оставить Дэна Слоута здесь одного. Черт побери, а вот и нет!

И он не оставил. Он остался там и привез Дэна в Иерусалим — пусть с опозданием на несколько дней, но уже выздоравливающим.

Возможно, большинство из них не всегда благоговейно вели себя во время той поездки по Святой земле. Это было тяжелое путешествие, и после суровых дней среди пустынных холмов реакция порой не щадила даже самые священные воспоминания. Джек был особенно грешен. Когда они узнали цену за лодку на Галилейском озере, и диаконы, проехавшие почти полмира ради плавания по этим священным водам, были ошеломлены запрошенной платой, Джек изрек:

— Ну что, Денни, ты все еще удивляешься, что Христос ходил по воде пешком?

Именно непочтительный Джек однажды утром (накануне они разбили лагерь у руин Иерихона) отказался вставать, чтобы посмотреть на восход солнца над Иорданом. Диакон Чёрч отправился к нему в палатку.

— Джек, мальчик мой, вставай. Вот место, где израильтяне переправились в Землю Обетованную, а за ним — горы Моава, где покоится тело Моисея.

— Какого еще Моисея? — откликнулся Джек.

— Ох, Джек, мальчик мой, Моисей, великий законодатель, который вывел израильтян из Египта и сорок лет вел через пустыню в Землю Обетованную.

— Сорок лет?! — изумился Джек. — И сколько же там было пути?

— Триста миль, Джек; великая пустыня, и он провел их благополучно.

Джек посмотрел на него с презрением. — Тьфу, Моисей — триста миль за сорок лет! Да Бен Холидей доставил бы их туда за тридцать шесть часов! — [Бен Холидей — владелец дилижансов компании Overland, человек выдающихся организаторских способностей. Этот случай, совершенно реальный, более подробно описан в книге «Налегке», но здесь он вполне к месту.]

Вероятно, за эту поездку Джек узнал о Библии — ее истории и ее героях — больше, чем за все предыдущие годы. И Джек был не единственным из той группы, кто извлек такую пользу. Священные места Палестины пробуждают жгучий интерес к Священному Писанию, и Марк Твен, вероятно, теперь не жалел о тех ранних уроках в воскресной школе; он уж точно не преминул обстоятельно освежить их в памяти во время этого путешествия. Его записные книжки буквально переполнены библейскими отсылками; сирийские главы в «Простаках за границей» пропитаны поэзией и легендарной красотой библейского предания. Маленькая Библия, которую он возил с собой в ту поездку и которую купил в Константинополе, изрядно потрепалась к тому времени, когда они снова добрались до корабля в Яффе. Должно быть, он читал ее с огромным и постоянным интересом; к тому же с двойной выгодой. Ибо помимо приобретенных знаний он пожинав плоды — вероятно, в ту пору даже не подозревая об этом, а именно: влияние самого прямого и прекрасного английского языка — языка Библии короля Якова, — которое неизбежно должно было отразиться на его собственном литературном методе в столь впечатлительном возрасте. Мы уже отмечали его более раннее восхищение той благородной и простой поэмой «Похороны Моисея», которая полностью переписана в палестинской записной книжке. Вся склонность его слога вела именно в эту сторону, и пристальное изучение величественных библейских фраз и образов просто не могло не повлиять на его умственные процессы. Мы можем полагать, что столь разительное отличие стиля, проявившееся в «Простаках за границей» и в его более ранних сочинениях, в немалой степени объясняется изучением Библии короля Якова в те недели, проведенные в Палестине.

В Иерусалиме он купил еще одну Библию; но не для себя. Это был небольшой сувенирный томик в переплете из оливкового и бальзамитового дерева, и на форзаце значится надпись:

Миссис Джейн Клеменс от ее сына. Иерусалим, 24 сентября 1867 г.

Есть еще одно обстоятельство того долгого круиза, не зафиксированное ни в книге, ни в записных книжках, — случай краткий, но имеющий для жизни Сэмюэла Клеменса большее значение, чем любой из описанных ранее. Он произошел в прекрасном Смирнском заливе пятого или шестого сентября, пока судно стояло там ради поездки в Эфес.

Уже упоминалось о молодом Чарльзе Лэнгдоне из Эльмиры («Чарли», мельком упомянутом в «Простаках») как об поклоннике Марка Твена. Была заметная разница в их возрасте, и они редко оказывались в одной компании; но порой мальчик приглашал журналиста в свою каюту и, по-мальчишески, демонстрировал свои сокровища. У него дома оставались две сестры; и об Оливии, младшей, он привез изящную миниатюру на слоновой кости в нежных тонах — милое запечатленное лицо, утонченное и одухотворенное. В тот роковой день в Смирнском заливе Сэмюэлу Клеменсу, гостившему в каюте молодого Лэнгдона, показали этот портрет. Он долго любовался им и отзывался о нем с благоговением, ибо это утонченное лицо казалось ему чем-то бо́льшим, чем просто человеческий портрет. Каждый раз, приходя после этого, он просил показать картинку и однажды даже умолял позволить ему забрать ее с собой. Юноша на это не согласился, и старший мужчина долго и пристально всматривался в миниатюру, давая себе зарок, что когда-нибудь он встретит хозяйку этого прекрасного лица, — намерение, на сей раз совпавшее с тем, что предначертали для него судьбы в день, когда все было предопределено, в день самого начала.

LXII. ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАЛОМНИКОВ

Последняя запись в записной книжке датирована 11 октября:

В море, где-то в окрестностях Мальты. Очень штормит. Ужасная смерть — быть заговоренным до смерти. Шторм унес в море двух маленьких наземных птичек и ястреба, и они прилетели на корабль. Море полно летучих рыб.

Вот и все. Нет никаких записей о недельном путешествии по Испании, которое небольшая группа из четырех человек совершила под руководством живописного гида из Гибралтара Бенунеса, который по последним сведениям все еще жив и столь же живописен. Эта поездка в сторону охвачена всего одним коротким абзацем в «Простаках», и единственный рассказ о ней содержится в письме домой из Кадиса от 24 октября:

Мы выехали из Гибралтара в полдень и доехали до Альхесираса (за 4 часа), избежав тем самым карантина, пообедали, а затем всю ночь скакали верхом легкой рысью, на рассвете пересели в кальяс (двухколесный экипаж) и проехали 5 часов, после чего сели на поезд и ехали до двенадцати ночи. Это привело нас в Севилью, где мы оставили позади самую тяжелую часть нашего путешествия и слегка устали. С тех пор мы вели себя относительно спокойно, перебираясь из одного города в другой и привлекая к себе немало внимания, ибо, полагаю, чужаки не так уж часто бродят по Андалусии и другим южным провинциям Испании. Эта страна точь-в-точь такая же, какой она была во времена, когда Дон Кихот и Санчо Панса еще могли быть реальными персонажами. Но теперь я вижу, сколь великолепной должна была быть Испания во времена мавританского владычества. Нет, я не стану так говорить — просто когда человек увлечен, очарован, ослеплен чудесами Альгамбры и сверхъестественной красотой Алькасара, он склонен переполняться восхищением перед блестящими умами, создавшими их.

Можно пожалеть, что он не оставил нам главу об этом идилличном путешествии, но теперь оно уже никогда не будет написано. За день или два до того, как судно достигло Нью-Йорка, состоялось обычное прощальное собрание, и по этому случаю по просьбе миссис Северанс Марк Твен написал несколько стихов. Особо выдающимися они не были, поскольку размер и рифма давались ему с трудом, но одну пророческую строфу стоит запомнить. В начальных строках пассажиры уподобляются флотилии судов, а затем следует:

Увы! Другие корабли из той распавшейся флотилии Постигнет та или иная участь: Один потерпит крушение, другой потонет Или сядет на коварную мель. Некоторые прославятся во многих землях Как хорошие, быстрые и прекрасные корабли, А иные странным образом исчезнут, И никто не знает когда или где.

«Квакер-Сити» вернулся в Америку 19 ноября 1867 года, и Марк Твен обнаружил, что если и не прославился, то по меньшей мере пользуется широчайшей известностью. Пятьдесят три письма для Alta и полдюжины для New York Tribune принесли ему славу во всех уголках штатов и территорий. Яркие, бесстрашные, полные свежих красок, юмора, поэзии, они стали откровением для публики, уставшей от блеклых, утомительных писем о путешествиях той эпохи. Они провозгласили новое евангелие в литературе путешествий: евангелие видения с избыточной честностью; евангелие искренности в расточении похвал всему, что казалось подлинным, и насмешек над тем, что считалось фальшивкой. Это было евангелие, которое Марк Твен продолжал проповедовать всю свою жизнь. Оно стало его главным литературным посланием миру — миру, ожидавшему этого послания.

Более того, эти письма были литературой. Он получил, из какого бы источника это ни исходило, мощнейший и весьма определенный литературный импульс, более возвышенное осмысление и выражение. Именно в Танжере он впервые взял более мощный аккорд, пульсирующий ритм человеческой истории.

Вот рушащаяся стена, которая была стара, когда Колумб открыл Америку; стара, когда Петр Пустынник поднял рыцарей Средневековья на первый крестовый поход; стара, когда Карл Великий и его паладины осаждали заколдованные замки и сражались с великанами и джиннами в баснословные дни старины; стара, когда Христос и его ученики ходили по земле; она стояла там же, где стоит сегодня, когда звучали уста Мемнона и люди торговали на улицах древних Фив.

Это чистая поэзия. Прежде он никогда не касался столь высокого регистра, но после этого обращался к нему часто, и всегда со все возрастающим мастерством и уверенностью. В Венеции, в Риме, в Афинах, во время путешествия по Святой земле его ретроспекция превращается в величественную эпическую симфонию, в шествие с крещендо, которое поднимается все выше и выше, пока не достигает той возвышенной ноты — вечного созерцания Сфинкса. Мы не можем отказаться от пары абзацев из этого словесного портрета:

После лет ожидания он наконец был передо мной. Великое лицо было столь печальным, столь проникновенным, полным такого томления и терпения. В его облике чувствовалось неземное достоинство, а в выражении лица — благостность, какой никогда не было ни у одного человеческого существа. Это был камень, но он казался живым. Если какое-либо каменное изваяние и думало, то оно думало. Оно смотрело на край пейзажа и в то же время ни на что не смотрело — лишь на даль и пустоту. Оно смотрело поверх и сквозь все настоящее, далеко в прошлое… Оно думало о войнах ушедших веков; об империях, создание и разрушение которых оно видело; о народах, рождение которых оно наблюдало, за чьим прогрессом следило, чье уничтожение зафиксировало; о радости и печали, жизни и смерти, величии и упадке пяти тысяч медленно сменяющихся лет… Сфинкс грандиозен в своем одиночестве; он внушителен по своим масштабам; он поражает тайной, окутывающей его историю. И в осеняющем величии этой вечной каменной фигуры с ее обвиняющей памятью о деяниях всех веков есть нечто такое, что приоткрывает человеку то, что мы почувствуем, когда наконец предстанем перед грозным ликом Бога.

Затем то заключительное слово об Египте. Он переработал его для книги и не улучшил. Давайте сохраним здесь его первоначальную форму.

Мы рады, что повидали Египет. Мы рады, что увидели ту старую землю, которая научила Грецию грамоте — а через Грецию Рим — и через Рим весь мир, — эту почтенную колыбель культуры и утонченности, которая могла бы одухотворить и цивилизовать сынов Израилевых, но позволила им уйти за свои пределы дикарями, — тех сынов, которых мы до сих пор почитаем, до сих пор любим и чьи печальные изъяны мы до сих пор извиняем не потому, что они были дикарями, а потому, что они были избранными дикарями Бога.

Одни только письма о Святой земле принесли бы ему славу. Они представляли самую наглядную и проникновенную картину сирийских путешествий из всех, когда-либо написанных, — картину, которая никогда не устареет и не выйдет в тираж до тех пор, пока человеческая природа остается неизменной. От начала и до конца рассказ ведется удивительно благоговейно. Его заключительный абзац не имеет себе равных во всей обширной литературе об этой суровой земле:

Палестина сидит во вретище и пепле. Над ней витают чары проклятия, иссушившего ее поля и оковавшего ее силы. Там, где Содом и Гоморра возводили свои купола и башни, теперь заливает равнину то мрачное море, в горьких водах которого не живет ни одно существо — над чей безволно застывшей гладью знойный воздух неподвижен и мертв, — по чьим берегам не растет ничего, кроме сорняков, редких кустов тростника и того коварного плода, который сулит облегчение жаждущим устам, но прикосновении обращается в пепел. Назарет заброшен; возле той переправы через Иордан, где сонмища израильтян вступили в Землю Обетованную с песнями радости, находят лишь убогий лагерь причудливых бедуинов пустыни; проклятый Иерихон лежит сегодня тлеющими руинами, точно так же, как чудо Иисуса Навина оставило его более трех тысяч лет назад; Вифлеем и Вифания в своей нищете и унижении не имеют теперь ничего такого, что напоминало бы об испытанной ими некогда высокой чести присутствия Спасителя; священное место, где пастухи стерегли свои стада ночами и где ангелы пели «Мир на земле, в человеках благоволение», не заселено ни единым живым существом и неблагословенно ни единой чертой, приятной для глаза. Сам знаменитый Иерусалим, самое величественное имя в истории, утратил все свое древнее величие и превратился в нищую деревню; богатства Соломона больше не привлекают сюда восхищения приезжих восточных цариц; чудесный храм, бывший гордостью и славой Израиля, исчез, и османский полумесяц возвышается над тем местом, где в тот самый памятный день в летописях мира водрузили Святой Крест. Знаменитое Галилейское море, где когда-то стояли на якоре римские флотилии и плавали на кораблях ученики Спасителя, давным-давно оставлено служителями войны и торговли, и его берега представляют собой безмолвную дикую пустыню; Капернаум превратился в бесформенные руины; Магдала стала обителью нищих арабов; Вифсаида и Хоразин исчезли с лица земли, а окружающие их «пустынные места», где тысячи людей некогда слушали голос Спасителя и вкушали чудесный хлеб, погружены в тишину уединения, населенного лишь хищными птицами и крадущимися лисами. Палестина безрадостна и неприглядна. И почему должно быть иначе? Способно ли проклятие Божества украсить землю?

Здесь было бы легко процитировать целые страницы — живописную череду от Гибралтара до Афин, от Афин до Египта, сияющий панорамный марш. Со временем он стал бы писать технически лучше. Он избегал бы стилистических ошибок, стал бы большим мастером слова и фразы, но во все последующие годы он так и не смог бы сравниться с лучезарным цветением и спонтанностью тех свежих, первых впечатлений от средиземноморских земель и морей. Нет нужды упоминать о юморе, бурлеске, бесстрашных, ничем не сдерживаемых насмешках над старыми мастерами и так называемыми священными реликвиями. К этому мы привыкли благодаря многочисленным повторениям. Разве что юмор стал более тонким, более сдержанным; бурлеск сделался безличным и безобидным, а насмешки — столь откровенными и добродушными, что даже сами старые мастера могли бы ими насладиться, в то время как самый преданный церковник, если только он не ослеплен фанатизмом, нашел бы в них удовлетворение, а не святотатство.

Заключительное письмо было написано для New York Herald после прибытия и совершенно не походило на те, что предшествовали ему. Весело сатиричное и персональное — причем всеобъемлюще, — его лучше было бы не писать, поскольку оно, судя по всему, нанесло незаслуженную обиду ряду почтенных людей, чьим главным грехом была чинная солидность лет. Впрочем, все это уже в прошлом, и те, кто был стар тогда, а может, чудаковат, набожен и скуп, больше не сердятся, а те, кто был молодым и легкомысленным, тоже состарились, и большинство из них отправились в еще более дальнее плавание. Где-то там, возможно, они собираются теперь и беззаботно, с нежностью вспоминают свое давнее путешествие.

LXIII. В ВАШИНГТОНЕ — ИЗДАТЕЛЬСКОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Клеменс оставался в Нью-Йорке всего один день. Примерно во время отправления «Квакер-Сити» сенатор Стюарт написал ему, предлагая должность личного секретаря — должность, которая должна была оставить ему досуг для литературной работы и в то же время обеспечить стабильное жалование. Стюарт, без сомнения, полагал, что для него будет весьма выгодно приблизить к своему политическому аппарату блестящего писателя и лектора, и Клеменс тоже усмотрел в этом соглашении определенные перспективы. Из Неаполя в августе он написал письмо с согласием на предложение Стюарта; теперь же он не терял времени даром, чтобы обсудить этот вопрос лично. — [В письме домой от 9 августа он упоминал об этой договоренности: «Я написал Биллу Стюарту сегодня, что согласен быть его личным секретарем в Вашингтоне грядущей зимой».]

Заключение договоренности, судя по всему, не вызвало особых трудностей. Пробыв в Вашингтоне неделю, Клеменс пишет:

ДОРОГИЕ РОДНЫЕ, Устал и хочу спать — весь день провел в Конгрессе и заводил знакомства с газетчиками. Стюарт должен подыскать для Ориона должность клерка в Патентном ведомстве. Дела неизменно продвигаются медленно, когда столько дел и такие армии просителей должностей требуют внимания. Думаю, все уладится. Я намерен сделать так, чтобы все уладилось. У меня есть 18 приглашений выступить с лекциями по 100 долларов каждое в разных частях Союза — от всех отказался. Теперь я нацелен на дело. Вхожу в штат Tribune и буду время от времени писать. Сегодня по письму предложили то же местечко в Herald. Напишу мистеру Беннетту и соглашусь, как только получу от Tribune подтверждение, что это не помешает. Меня теперь неплохо знают — намерен прославиться еще больше. Кручусь со всеми этими старыми генералами, сенаторами и прочими шарлатанами исключительно без всякой пользы. С заведением знакомств у меня нет никаких проблем, как и в Калифорнии. Все спокойно. Пока. Буду продолжать писать в Alta. Преданный вам, СЭМ. П.С. — Живу в одной комнате с Биллом Стюартом, а обедаю в гостинице «Уиллард».