«Линкольн: Описание его личной жизни, особенно ее внутренних побуждений, раскрытых и углубленных испытанием войной»

На следующий день Линкольн вернулся в Вашингтон. Еще через день он издал масштабный приказ о создании новой армии для защиты Вашингтона и во главе ее поставил западного генерала, за которым числился блестящий успех на Миссисипи(31). Теперь никто не станет защищать военный гений Джона Поупа. Но когда Линкольн послал за ним, все имевшиеся на тот момент свидетельства были в его пользу. Его безумства еще предстояло проявиться. И более чем вероятно, что в развитии характера Линкольна это назначение имеет глубокое значение. Оно словно знаменует собой момент, когда Линкольн вырвался из кокона советов, непреднамеренно оплетшего его волю. В скорбях этого сурового года зародились новые силы. Новые духовные возможности спешили ему на помощь. Наконец он обрел относительное спокойствие. Изнуренный и растерзанный долгой внутренней борьбой, мало кто переносил столь же невозмутимо, как он, тревожные вести с фронта в последние дни июня и первые дни июля, когда Ли обрушивал всю свою мощь, подобно сверхчеловеческому тарану, прямо на сердце колеблющегося Макклеллана. Посетитель Белого дома в разгар страшного напряжения Семидневки нашел Линкольна «худым и осунувшимся, но бодрым... совершенно невозмутимым, как обычно... его манера держаться была настолько любезной и свободной от обычной самоуверенности политика, а также тщеславия и важности официального положения, что его присутствие внушало лишь добрую волю»(32).

Его безмятежность была тем более примечательна, что его отношения с Конгрессом и Комитетом стремительно приближались к кризису. Если Макклеллан потерпит поражение — а судя по его собственным депешам, были все основания ожидать неудачи, до того он был одержим идеей, что никто не сможет победить с предоставленными ему силами, — от Комитета, являвшегося лидером партийной группировки Конгресса против президентской партии, можно было ожидать быстрого выяснения отношений с администрацией. И Макклеллан потерпел поражение. В тот самый момент Чандлер с согласия Комитета использовал его материалы для подготовки филиппики против правительства. Линкольн, действуя по собственной инициативе, не прося военного министра сопровождать его, немедленно отправился на фронт. Он провел два дня, расспрашивая Макклеллана и его генералов(33). Но никакого военного совета не было. Это был уже другой Линкольн — не тот, что ровно четырьмя месяцами ранее созывал генералов и обещал им следовать их решениям. Он вернулся в Вашингтон, не сказав им о своих намерениях.

На следующий день закрылась одна глава и открылась другая в истории федеральной армии. Краткая и бесславная карьера Стантона во главе национальных сил подошла к концу. Он вернулся на свое законное место исполнительного директора президента по военным делам. Линкольн телеграфировал другому западному генералу, Хэллеку, приказав ему прибыть в Вашингтон в качестве главнокомандующего(34). Затем на некоторое время он полностью переключил свое внимание с армии на политику. Через пять дней после телеграммы Хэллеку Чандлер в Сенате дал волю своему ненасытному нраву в речи, которая внешне была осуждением Макклеллана, а на деле — сокрушительным обвинением военных успехов правительства(35).

XXII. ЛИНКОЛЬН ВЫХОДИТ НА СЦЕНУ

Пока Линкольн тяжело боролся, выходя из своего последнего затмения и уделяя основное внимание армии, клика в Конгрессе усердно трудилась над тем, чтобы форсировать вопрос о рабстве. Проницательные политики, составлявшие ее, безошибочно видели, где в данный момент кроется их возможность. Они не могли победить президента ни по одному отдельно взятому вопросу, стоявшему тогда перед страной. Ни одна фракция не была достаточно сильна, чтобы служить для них надежной опорой. Только путем объединения вопросов и коалиции фракций они могли создать антилинкольновскую партию, поставить администрацию в мат и получить контроль над правительством. Им сильно помогло слабоумие демократов. Эта партия находилась в своеобразном положении. Ее наиболее принципиальные деятели, естественно, приняли ту или иную сторону в конфликте с правительством. Могущественные южане, бывшие ее главными лидерами, в основном оказались в Конфедерации. Такие северяне, как Дуглас и Стантон, и многие другие перешли к республиканцам. Внезапно контроль над партийным аппаратом перешел в руки второстепенных людей. Словно по взмаху волшебной палочки, люди мелкого калибра, которые при прежних условиях прожили бы жизнь незаметно и незначительно, увидели открывающуюся перед ними роль лидеров. Это оказалось выше их душевного равновесия. И вновь субъективный элемент в политике! Демократическая партия на время войны превратилась в организацию Маленьких Людей. Если бы у них были великие лидеры, если бы они смогли отказаться от политических игр и откликнуться на политику всеобщего объединения Линкольна, история могла бы сложиться иначе. Но они были не из тех. У них не хватило мужества и на то, чтобы удариться в другую крайность и стать решительной оппозиционной партией, всей душой и разумно выступающей против войны. Они виляли, они чинили препятствия, они декларировали лояльность и практиковали — трудно сказать что именно! Их политическая игра была настолько близорукой, что ее следствием неизменно становилось подыгрывание их самым безжалостным врагам — суровым якобинцам.

Хотя на короткое время, пока энтузиазм после форта Самтер был еще на высоте, они казалось бы поддержали программу всеобщего объединения, вскоре они обнажили свой истинный курс. Осенью 1861 года Линкольн все еще сохранял достаточное влияние на все фракции, чтобы программа всеобщего объединения казалась осуществимой. Республиканцы в целом делали шаги навстречу демократическим руководителям, предлагая объединиться в коалиционную партию без всякой платформы, кроме поддержки войны и восстановления Союза. Это был тест для организации Маленьких Людей. Ничтожные новые лидеры, опьяненные внезапностью открывшихся возможностей, фальшивили. Они отвергли программу всеобщего объединения и настояли на сохранении своего отдельного партийного строя(1). Это был поворотный пункт в карьере Линкольна. Хотя до признания своего поражения оставалось почти два года, программа всеобщего объединения была обречена с этого часа. В течение всей зимы демократы в Конгрессе, неизменно двусмысленно заявляя о своих принципах, оставались столь же неизменно враждебными к Линкольну. Если у них и была какая-то определенная политика, она сводилась лишь к попытке удержать баланс сил среди воюющих фракций республиканцев. К весне их игра стала очевидной, как и ее результаты. Они помешали президенту сформировать сильную группу сторонников в администрации, с помощью которой он мог бы уравновесить якобинцев. Тем самым они освободили якобинцев от единственного возможного сдерживающего фактора, который мог помешать тем следовать собственным замыслам.

Весна 1862 года ознаменовалась общей перегруппировкой фракций. Именно тогда конгрессиональная клика одержала свой первый значительный триумф. До сих пор все республиканские платформы были программами отрицания. Яркий новый член Сената Джон Шерман прямо заявил своим коллегам, что республиканская партия всегда занимала оборонительную позицию. В этом была ее слабость. «Я не знаю ни одной меры, по которой она заняла бы наступательную позицию»(2). Ключ к психологии того момента крылся в яростном требовании масс предъявить программу утверждения, решительных мер. Президент пытался ответить на это требование своей программой всеобщего объединения, своей политикой национализма, исключающей все остальное. И недавно он добавил еще одно утверждение — свое настояние на том, что исполнительная власть в определенных отношении независима от законодательной. Из трех его утверждений одно — программа всеобщего объединения — уже шло к поражению. Другое — национализм в интерпретации президента — оттолкнуло аболиционистов. Третье же — его аргумент в пользу самого себя как трибуна — было именно тем, что ловкий политик мог исказить, извратить и наполнить ложным смыслом вволю. Люди менее проницательные, чем Чандлер и Уэйд, не могли не заметить, куда указывает удача. Их шанс заключался в объединении двух вопросов: аболиционизма и сопротивления исполнительной «узурпации». Их задачей было создать антилинкольновскую партию, которая в то же время была бы партией войны. Их коалиция агрессивных сил должна была принять аболиционистов в качестве своего костяка, но она также должна была включить все буйные элементы любых убеждений, и особенно те, которые удавалось раскалить до белого каления на тему президента-деспота. Прежде всего, их коалиция должна была впитать, а затем выразить тот яростный нрав, столь близкий их собственным сердцам, который, как они наивно полагали (ошибочно, как им предстояло обнаружить), был нравом всей страны.

Нельзя сказать, что это была республиканская программа. Программа президента, столь же позитивная, как и программа клики, имела не меньше прав присвоить партийный ярлык — а как показали события, даже больше. Но мощь клики была огромной, а поддержка, которую она сумела собрать в стране, достигала почти угрожающих масштабов. Требуется фракционное наименование. Для якобинцев, их союзников в Конгрессе и их последователей в стране с того момента, как они обрели позитивную программу, точным ярлыком стали виндиктивцы.

В течение оставшейся части сессии Конгресс можно было рассматривать как имеющий — то, что у Конгресса бывает редко, — три определенные группы: правых, левых и центр. Правые были виндиктивцами, левые — непримиримыми демократами, а центр состоял главным образом из либеральных республиканцев, но включал и нескольких демократов, восставших против политической хитрости Маленьких Людей.

Политика виндиктивцев заключалась в том, чтобы навязать администрации двойной вопрос: эмансипацию и верховенство Конгресса. Следовательно, их целью было принятие законопроекта об освобождении рабов исключительно на основании акта Конгресса. Было внесено множество резолюций и законопроектов, преследовавших эту цель. Одни застревали в комитетах, другие перерабатывались в комитетах и становились предметом долгих дебатов в палатах; то тут, то там какой-нибудь законопроект доходил до голосования. Но весна пролетела, наступило лето, а виндиктивцы все еще не контролировали Конгресс наверняка. Ни один законопроект об освобождении рабов решением Конгресса не набрал большинства голосов. В то же время было очевидно, что сила виндиктивцев медленно, но неуклонно растет.

Вне стен Конгресса аболиционисты обрели новую надежду. Они организовали систематическую пропаганду. В Вашингтоне еженедельно проводились собрания в Смитсоновском институте, где выступали все их самые видные лидеры: Филлипс, Эмерсон, Браунсон, Гаррет Смит. Каждое воскресенье в зале Палаты представителей проходили богослужения, и проповедь почти всегда представляла собой «ужасающее шельмование рабства». Их лозунгом было «Свободный Союз или распад». Обращение с беглыми рабами со стороны полевых командиров вызывало шумные споры. Линкольн настаивал на строгом соблюдении двух законов: Акта о беглых рабах и Первого закона о конфискации. Аболиционисты издевались над «всей этой болтовней о священности Конституции»(3). Но Линкольна нельзя было сдвинуть с места. Когда генерал Хантер, взяв пример с Фримонта, попытался принудить его к действию, он не колеблясь вмешался. Хантер издал прокламацию, согласно которой рабы в подведомственном ему регионе «объявлялись навсегда свободными».

Это было в мае, когда трудности Линкольна с Макклелланом достигли апогея; когда Комитет ревностно выслеживал любую его ошибку; когда Палате представителей не хватало всего четырех голосов до большинства за эмансипацию актом Конгресса(4); когда не было никакой уверенности в том, на чьей стороне страна — на его или виндиктивцев. Возможно, то новое мужество, которое определенно проявилось в следующем месяце, впервые забрезжило в прокламации, отменяющей решение Хантера:

«Я также заявляю, что вправе ли я как главнокомандующий армией и флотом объявить рабов любого штата или штатов свободными и станет ли в какой-либо момент, в любом случае неизбежной необходимостью для поддержания правительства осуществление такой предполагаемой власти — все это вопросы, которые под свою ответственность я оставляю за собой и которые, как я чувствую, не имею права оставлять на усмотрение полевых командиров»(5).

Отмена приказа Хантера привела аболиционистов в ярость. Она глубоко разочаровала растущее число тех, кто, не заботясь о рабстве, желал эмансипации как военной меры, как удара по Югу. Мало кто из представителей обеих этих групп заметил скрытый намек на то, что эмансипация может прийти в результате действий исполнительной власти. Здесь вопрос о военных полномочиях предстал в удивительном виде. Впрочем, он был не чужд Конгрессу. Предпринимались попытки побудить Конгресс уступить военные полномочия президенту и просить, а не приказывать ему использовать их для освобождения рабов в сецессионистских штатах. Задолго до этого, в совершенно ином контексте, такие ярые аболиционисты, как Гиддингс и Дж. К. Адамс, изображали освобождение рабов как естественное следствие военной оккупации.

Что побудило Линкольна бросить этот намек на возможную уступку в вопросе эмансипации? И вновь, как это часто бывало, молчание о его мотивах остается нарушенным. Тем не менее нет сомнений, что его размышления на эту тему прошли через несколько последовательных этапов. Но все его мысли подчинялись одной идее. Любая политика, которую он мог принять, или любой отказ от политики оценивались им в мыслях с точки зрения того, насколько это помогало или мешало национальному делу. Ничто не было более абсурдным, чем насмешки аболиционистов в том духе, что он «бережно» относится к рабству. Браунинг верно выразил его позицию: «Если рабство может пережить потрясение войны и сецессии — пусть так. Если в борьбе за свободу, Конституцию и Союз оно неизбежно должно погибнуть — тогда пусть погибает». Браунинг отказывался предсказывать, какой вариант возобладает. Его суть заключалась в том, что с рабами следует обращаться как с любой другой собственностью. Но, если потребуется, он пожертвует рабством, как пожертвует всем остальным, ради спасения Союза. Он не собирался «защищать» рабство(6).

На первом этапе размышлений Линкольна на эту щекотливую тему его главной заботой было избежать отпугивания от национального дела тех южных юнионистов, которые не были готовы отказаться от рабства. Именно этим мотивировалось его быстрое подавление Фримонта. Именно это вдохновило насмешки аболиционистов о его относительном отношении к Богу и Кентукки. В качестве компромисса, чтобы выбить почву из-под ног виндиктивцев, он настоятельно призывал лояльные рабовладельческие штаты поддержать программу компенсационной эмансипации. Но эти штаты были столь же неспособны разглядеть предзнаменования на стене, как и Маленькие Люди. В той же прокламации, которая отменяла решение Хантера, намекая на то, на что администрация может чувствовать себя вынужденной пойти, Линкольн вновь призвал лояльные рабовладельческие штаты принять компенсационную эмансипацию. «Я не спорю, — говорил он, — я умоляю вас самих прийти к этому выводу. Вы не можете, даже если бы захотели, оставаться слепыми к знамениям времени... Это предложение создает общее дело ради общей цели, никого не упрекая. Оно не играет роль фарисея. Изменения, которые оно предполагает, придут мягко, как роса небесная, ничего не разрывая и не разрушая»(7).

Хотя Линкольн в этот момент с беспокойством следил за попытками Конгресса принудить его к действию, он, по-видимому, не был сломлен. Он выходил из своего затмения. Приближался июнь, а с ним — окончательный рассвет. Более того, когда он издавал эту прокламацию 19 мая, он еще не потерял веру в Макклеллана. Он все еще надеялся на весть о сокрушительной победе; о триумфальном входе Макклеллана в Ричмонд. Следующие два месяца охватили обе те трансформации, которые вместе произвели революцию в его положении. Он вышел из своего последнего затмения, и Макклеллан подвел его.

Когда Линкольн вернулся в Вашингтон после двух дней на фронте, он знал, что позиции его администрации находятся в глубоком упадке. Никогда еще над ним не издевались в Конгрессе с большей, наглой несправедливостью. Комитет, ждавший лишь неудачи Макклеллана, теперь расчехлит свои орудия — как и сделал Чандлер семь дней спустя. Линию критики со стороны виндиктивцев легко было предсказать: правительство потерпело крах; оно несет ответственность за колоссальную военную катастрофу; но чего еще можно ожидать от администрации, которая не хочет поразить своих врагов через эмансипацию; какое сокрушительное доказательство того, что исполнительная власть не является надежным хранителем военных полномочий.

Существовал ли способ предотвратить или обезоружить виндиктивцев? Его молчание не дает нам ключа к разгадке того, когда и как к нему пришел ответ: путем разделения двух вопросов; путем воплощения в жизнь намека из майской прокламации; путем уступки в вопросе эмансипации и в то же время доведения военных полномочий президента до их предела, объявления рабов свободными исполнительным указом.

Важность сохранения военных полномочий президента стала непреложным условием мышления Линкольна. Уже тогда он с надеждой смотрел не только на победу, но и на великую задачу, которая настанет после победы. Он был полон решимости, если это было человечески возможно, удержать эту задачу в руках президента и не допустить до нее Конгресс. Первый шаг уже был сделан. В частях оккупированной территории были назначены военные губернаторы. Как бы просто это ни казалось беспечному наблюдателю, это акцентировало всю проблему. Мощный юридический ум Самнера сразу же осознал значение этого шага. Он отрицал в Сенате право президента производить такие назначения; он умолял Сенат потребовать отмены подобных назначений. Он вновь подтвердил абсолютный суверенитет Конгресса(8). Это был бы далеко идущий удар, если бы Линкольн смог каким-либо образом исторгнуть у Конгресса согласие на использование им военных полномочий в огромных масштабах. Освобождение рабов исполнительным указом было бы именно таким шагом.

Другой ход мыслей также вел к тому же результату. Желание Линкольна содействовать делу «либеральной партии по всему миру», восходящее еще к его ранней политической юности, потерпело неудачу. Европейские либералы, чье политическое видение было менее аналитичным, чем у него, не смогли понять его политику. Власти Конфедерации поспешили опубликовать в Европе его официальные заявления о том, что война начата не ради отмены рабства, а ради сохранения Союза. Еще в сентябре 1861 года Карл Шурц писал из Испании Сьюарду, что либералы за рубежом разочарованы, что «укрепляется впечатление, будто война, которую ведет федеральное управление, далеко не является войной принципов, а представляет собой лишь войну политическую» и «что с этой точки зрения многое можно сказать в пользу Юга»(9). Фактически эти поспешные европейцы нашли веские основания для жалоб на то, что американская война оказывает реакционное влияние. Сосредоточение американских крейсеров на южной блокаде дало последнюю передышку африканской работорговле. При отсутствии американских военных кораблей в Вест-Индии американский флаг стал защитой для работорговцев. Англичане жаловались, что «быстроходным кораблям, набитым человеческим грузом», стоило лишь «поднять звезды и полосы и пройти под носом у наших крейсеров»(10). Хотя Сьюард заработал очки своим договором, предоставлявшим британским крейсерам право досмотра любых судов под американским флагом, недоверие иностранных либералов не исчезло. Они склонялись к тому, чтобы оставаться в стороне и позволить коммерческим классам Франции и Англии диктовать политику в отношении Соединенных Штатов. Блокада, перекрывшая европейские поставки сырого хлопка по обе стороны пролива, стала причиной неисчислимой безработицы и невыносимых страданий. В обеих странах шли разговоры об интервенции. Особенно Наполеон вырисовывался на горизонте как возможный союзник Конфедерации. И тем не менее все это время Линкольн мог в любую минуту развеять призрак иностранной интервенции. Стоило ему дать обещание «либеральной партии по всему миру», что война приведет к уничтожению рабства, как влиятельные политические силы как в Англии, так и во Франции немедленно преградили бы путь своим правительствам, если бы те вздумали двинуться к интервенции. Сколь ни весомы были все эти причины для изменения политики — обход виндиктивцев по вопросу военных полномочий, привлечение аболиционистов на сторону администрации, завоевание европейских либералов, — существовала четвертая причина, которая, весьма вероятно, весила для Линкольна сильнее всех остальных. Глубокое уныние охватило страну. Энтузиазма к военной службе не наблюдалось. А Стантон, совершенно лишенный психологического видения государственного деятеля, недавно совершил поразительную глупость. Пробыв у власти несколько месяцев, он решил, что у правительства достаточно солдат, и закрыл призывные пункты(11). Почему Линкольн допустил эту странную процедуру, так и не было удовлетворительно объяснено*. Теперь он пожинал плоды. Потерпевшая поражение армия, отчаявшаяся страна и никаких перспектив быстрого подкрепления! Если бы смена курса в вопросе эмансипации пробудила новый энтузиазм, привлекла новый поток рекрутов, Линкольн был готов его сменить.

*Мотивом Стантона, вероятно, была экономия. Конгресс был напуган расходами на войну. Комитет был глубоко встревожен политическими последствиями военного налогообложения. И они, и Стантон были убеждены, что Макклеллан обладает достаточной силой для разгрома Конфедерации.

Но даже в этой ужасной крайности он не собирался сдаваться без последней попытки спасти свою прежнюю политику. 12 июля он созвал сенаторов и представителей пограничных штатов. Он зачитал им письменный аргумент в пользу компенсационной эмансипации при содействии федерального правительства в изыскании средств для этой цели.

«Пусть мятежные штаты, — сказал он, — четко и несомненно увидят, что ни при каких обстоятельствах представляемые вами штаты никогда не присоединятся к их предполагаемой Конфедерации, и они не смогут долго продолжать борьбу. Но вы не сможете лишить их надежды заполучить вас в свои ряды до тех пор, пока вы демонстрируете решимость увековечить этот институт внутри ваших собственных штатов... Если война продлится долго, а она продлится, если цель не будет достигнута раньше, этот институт в ваших штатах угаснет от простого трения и износа — в силу простых перипетий войны... Наша общая страна находится в великой опасности, требующей возвышенных взглядов и смелых действий для скорейшего ее спасения. Как только опасность минует, форма правления будет спасена для мира, ее славная история и заветные воспоминания будут реабилитированы, а ее счастливое будущее — полностью гарантировано и станет невообразимо величественным»(12).

Он не произвел никакого впечатления. Они ни в чем не пожелали связать себя обязательствами. Линкольн оставил свою прежнюю политику.

О том, что произошло дальше, он говорил позже: «Это должно было случиться... События шли от плохого к худшему, пока я не почувствовал, что мы исчерпали все возможности при том плане действий, которого придерживались; что мы сыграли свою последнюю карту и должны изменить тактику, иначе проиграем игру. Теперь я решил принять политику эмансипации...»(13)

На следующий день он доверил свое решение и свои соображения Сьюарду и Уэллсу. Хотя «это был новый курс для президента», оба министра согласились с ним в том, что изменение политики стало неизбежным(14).

Теперь Линкольн был полностью самим собой — проницательным в действиях и смелым в мыслях. Он не хотел раскрывать изменение своей политики, пока заседает Конгресс. Если бы он это сделал, неизвестно, какие попытки предприняла бы клика, чтобы извратить его замысел, выставить его курс подобием принятия конгрессиональной теории. Он отложил этот вопрос до тех пор, пока Конгресс временно не удалится, пока не нач长的 долгий перерыв между июлем и декабрем. В этот завершающий момент второй сессии тридцать седьмой сессии Конгресса, которая одновременно является началом великого периода Линкольна, антипатия к нему в Конгрессе была экстравагантно ожесточенной. Там хватались за все, чтобы зацепиться. Игнорирование процессуальных тонкостей раздувалось до масштабов серьезного нарушения конституционных привилегий. Возобновив вопрос о компенсационной эмансипации, Линкольн направил обоим палатам специальное послание, представив текст законопроекта о компенсации, который он настоятельно призывал их рассмотреть. Его враги подняли крик. Президент не имеет права вносить законопроект в Конгресс! Диктатор Линкольн пытался новым способом подмять под себя Конгресс(15).

В последнюю неделю сессии новая смелость Линкольна драматически завершила прежние отношения между ним и Конгрессом. Второй закон о конфискации долго обсуждался. Линкольн считал, что некоторые его положения противоречат — по крайней мере, по духу — нашему основному закону. Хотя его принятие было неизбежным, он подготовил послание с вето. Затем он позволил лидерам Конгресса узнать о своих намерениях на случай поступления законопроекта к нему. Желчь и полынь — слишком слабые слова для описания горечи, которую можно было почувствовать в речах виндиктивцев. Когда ради спасения законопроекта была добавлена резолюция, очищавшая его от осуждаемой Линкольном трактовки, Трамбулл страстно заявил, что Конгресс подвергается «принуждению» со стороны президента. «Никто на расстоянии, — таков взвешенный вывод Джулиана, присутствовавшего там, — не мог составить себе адекватного представления о враждебности республиканских членов к Линкольну при окончательном закрытии сессии, в то время как многие считали, что наше последнее заседание Конгресса в Вашингтоне уже состоялось. Мистер Уэйд говорил, что страна катится к черту и что сцены, виденные во время Французской революции, ничто по сравнению с тем, что мы увидим здесь»(16).

Линкольн выдержал гнев Конгресса с непоколебимым спокойствием. В последний день сессии Конгресс капитулировал и направил ему как Акт о конфискации, так и пояснительную резолюцию. После этого он позволил себе то, что должно было показаться его свирепым истеричным врагам бессмысленным штрихом иронии. Вместе с одобрением законопроекта он направил им текст послания о вето, которое отправил бы в случае их отказа сделать то, чего он добивался(17). Нельзя было скрывать тот факт, что президент противопоставил свою волю воле Конгресса и что президент добился своего.

Из этого странного периода невыносимой сумятицы наконец восстала гигантская фигура. Внешний и внутренний Линкольн слились воедино. Теперь он представлял собой цельную личность, властную вопреки своей мягкости, обладающую собственной манерой уверенности в себе, проводящую политику собственного изобретения, с флагом, прибитым к брамселю.

XXIII. МИСТИЧЕСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

Окончательное появление Линкольна было явлением более глубоким, чем просто консолидация характера, трансформация мечтателя в человека действия. Слияние внешнего и внутреннего человека стало результатом глубокого внутреннего изменения. Те элементы мистицизма, которые были присущи ему с самого начала и тускло мерцали сквозь столь глубокую тень, наконец утвердились в своей постоянной форме. Политическое напряжение уравновесилось духовным напряжением, где личное горе выступало связующим звеном. Одним словом, он обрел свою религию.

Инстинктивная скрытность Линкольна проявлялась особенно строго, чего и следовало ожидать, в вопросах его веры. Вследствие этого ее точная природа подвергалась активному обсуждению. Как мы видели, самые ранние ходячие слухи обвиняли его в деизме. Преданный Херндон, сам будучи агностиком, страстно причисляет своего героя к славному воинству сомневающихся. Для опровержения этого были выстроены сложные аргументы. Ошибка обеих сторон заключается в попытке строить выводы на отдельных замечаниях, а также в дальнейшей ошибке — рассматривать все эти фрагменты как относящиеся к одному времени или, вернее сказать, вне всякого времени, так, будто его душа была философом абсолюта, вещающим из пустоты оракулом. Это сродни порочной логике, вымучивающей богословские системы из вырванных из контекста текстов.

Религиозная жизнь Линкольна обнаруживает те же общие этапы, что и его активная деятельность: от начала до примерно времени его избрания; с конца 1860 по середину 1862 года; и оставшийся период.

Об его религиозном опыте в первый период известно очень немногое. Те проблески, которые до нас доходят, одновременно подтверждают и опровергают лесную религию, окружавшую его в юности. Суеверие, вера в сны, смутное ощущение другого мира, окружающего этот, вера в общение между ними — все это те стороны его натуры, которые неизменно уходят корнями в лесную тень. Но на все остальное — духовные страсти, экстазы, смутное предчувствие устрашающей мощи созидательных сил — он неизменно оставался глух. И грубое философствование лесных богословов, их свирепо простой дуализм: Бог и Сатана, гром и молния, вечная война на небесах, вечное озеро огненное — не означало для него ничего. Подобно всем неистовым проявлениям жизни, зло представлялось ему простой немощью, загадочной глупостью, которую он не мог объяснить. Его целью было забыть ее. Доброта и жалость были теми активными элементами, которые побуждали его думать о другом мире, особенно жалость. Бренд людских слез, вечно проливаемых в тени позади всего сущего, — таков был духовный горизонт, от которого он не мог скрыться. Ему приходилось подниматься за пределы этого горизонта силой духовного постижения, чтобы обрести утешение. И нет оснований сомневаться в том, что порой, если не всегда, в свои ранние годы он действительно поднимался; он находил утешение. Но все это было лишено формы. Это было настроением, эмоцией — философски бесплотной. Этот неопределенный мистицизм составлял истинное сердце лесного мира, близкий как руки и ноги, но неуловимый, не поддающийся формулировке, присутствие, а не идея. Столкнувшись с задачей выразить его, лесной мистик оказывался беспомощным. Он точно не знал, что именно давит на него со всех сторон. Он был похож на чувствительного человека, ни ученого, ни поэта, среди звездной ночи. Реальность его опыта не давала ему способности ни объяснить его, ни сформулировать.

Мало оснований полагать, что религиозный опыт Линкольна до 1860 года был чем-то большим, чем редким гостем в его повседневной жизни. Он сам говорил об этом. Он рассказывал своему другу Ноа Бруксу, «что не помнит какого-то определенного времени, когда он переживал бы какое-то особое изменение целей или сердца, но мог бы сказать, что его собственное избрание на пост и последовавший непосредственно за этим кризис оказали определяющее влияние на то, что он называл «процессом кристаллизации», происходившим тогда в его сознании»(1).

Именно острое чувство нужды — смирение, страх оказаться несоответствующим моменту — терзало его душу, порождая в нем жажду духовной поддержки, которая была бы постоянной. И в этот критический момент последовала смерть его любимого сына. «В одинокой могиле малыша были похоронены самые заветные надежды мистера Линкольна, и при всей своей силе воли он предался непреодолимой скорби, которая в конце концов стала серьезной угрозой для его здоровья»(2). Хотя отчеты очевидцев расходятся в том, как именно он выбирался из этой тьмы, все сходятся на том, что испытание было тяжелейшим. Предание связывает этот кризис с визитом преподобного Фрэнсиса Винтона, настоятеля церкви Троицы в Нью-Йорке, и его красноречивым утверждением веры в бессмертие, его призывом к Линкольну вспомнить скорбь Иакова об утрате Иосифа и подняться верой над собственным горем, подобно тому как поднялся патриарх.

Хотя Линкольну удалось оставить горе позади, он никогда его не забывал. Долгое время спустя он обратил внимание полковника Кэннона на строки из «Короля Иоанна»:

«Отец кардинал, я слышал от вас, Что мы увидим и узнаем наших друзей на небесах; Если это правда, я снова увижу своего мальчика».

«Полковник, — сказал он, — вы когда-нибудь видели во сне ушедшего друга и чувствовали, что ведете с ним милую беседу, и при этом с грустью осознавали, что это не реальность? Точно так же мне снится мой мальчик Вилли». И он склонил голову и расплакался(4).

Подобно тому как весной 1862 года он столь неожиданно возвысился в сфере государственного управления над сомнениями, колебаниями и недоверием к себе, а летом обрел себя политически, в то же время он обрел себя и религиозно. Хотя свидетельства его более поздней жизни скудны, они убедительны. И вновь, как всегда, происходит не резкое изменение, а лишь лучшая гармонизация внешней и менее значительной его части с внутренней, более значительной. Его религия по-прежнему сопротивляется интеллектуальному оформлению. Он никогда не принимал никакого определенного символа веры. К проблемам теологии он подходил с тем же родом рассуждений, что и к юридическим проблемам. Он проводил различие — по крайней мере, удовлетворительное для него самого — между существенным и второстепенным, отвергая все, что не казалось ему абсолютно существенным.

Еще одним негативным образом проявилась его основополагающая суть. Подобно тому как во всех официальных отношениях он пренебрегал ритуалом, в религии его не привлекали ее ритуалистические формы. И снова лесной нрав выжил, видоизменившись в столь иных условиях! Сколь ни реален и тонок ритуалистический элемент не только в религии, но и в жизни вообще, можно сомневаться, имеет ли он большой вес среди тех, кто сформирован главным образом влиянием природы. Он предполагает большую дистанцию между эмоцией и ее источником, большую потребность в стимулах для пробуждения и организации эмоции, чем дети леса способны осознать. Если прибегнуть к философскому различию, то именно озарение, а не ритуализм, напряженная, но изменчивая концентрация на результате, а не упорядоченный способ подхода отличает таких людей, как Линкольн. Именно из-за этого он пренебрегал формами во всех сферах жизни. Это было одной из причин, почему Макклеллан, прирожденный жрец военных парадов, так и не смог преодолеть определенную неприязнь или, по крайней мере, сомнения в отношении него.

Сложив его привычку мыслить исключительно категориями существенного и предрасположенность пренебрегать формой, неудивительно услышать его слова: «Я никогда не вступал ни в одну церковь, потому что мне было трудно без мысленных оговорок согласиться с длинными, сложными изложениями христианского учения, которые характеризуют их символы веры и исповедания. Когда какая-либо церковь начертает над своим алтарем в качестве единственного требования для членства сжатое утверждение Спасителем сути как Закона, так и Евангелия: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя», — эту церковь я присоединюсь всем сердцем и всей душой»(5).

Но не следует полагать, что его религия сводилась к простой этике. У нее было три главных постулата. Чудилось присутствие Бога на протяжении всей его поздней жизни. Оно попутно проявляется в его государственных документах языком, который для столь глубоко искреннего человека следует воспринимать буквально. Он верил в молитву, в реальность общения с Божественным. Третьим его постулатом было бессмертие.

В Вашингтоне Линкольн регулярно посещал пресвитерианскую церковь на Нью-Йорк-авеню, хотя и не был ее прихожаненом. С ее пастором, преподобным П. Д. Герли, у него сложились близкие дружеские отношения. Многие часы они провели в интимных беседах на религиозные темы, особенно о вопросе бессмертия(6). Другому благочестивому посетителю он искренне сказал: «Надеюсь, я христианин»(7). Могло ли что-то, кроме самой прочной веры, породить это «Размышление о Божественной воле», записанное им осенью 1862 года для чужих глаз: «Воля Божья преобладает. В великих конфликтах каждая сторона заявляет, что действует в соответствии с волей Божьей. Обе не могут быть правы, и одна должна ошибаться. Бог не может быть за и против одного и того же одновременно. В нынешней гражданской войне вполне возможно, что замысел Бога отличается от замысла каждой из сторон; и тем не менее человеческие орудия, действуя именно так, как они действуют, лучше всего приспособлены для осуществления Его замысла. Я почти готов сказать, что это, вероятно, так; что Бог желает этой борьбы и желает, чтобы она еще не кончалась. Своей великой властью над умами нынешних участников Он мог бы либо спасти, либо уничтожить Союз без человеческой борьбы. И тем не менее борьба началась. И начавшись, Он мог бы даровать победу любой из сторон в любой день. И тем не менее борьба продолжается»(8).

Его религия расцвела в его позднем настрое. Она, конечно, не преодолела его меланхолию. Она была слишком глубоко укоренена. Более того, в дошедших до нас свидетельствах мы не находим уверенности в том, что это была радостная фаза религии. Ни экстатическая радость диких женщин, которая была свойственна его матери, ни безмятежная радость ритуалиста, которую он не понимал, ни другие варианты радости веры не достались на его долю. В его финальной стадии созрела высокая, но суровая религия. Было ли это данью далеким предкам-пуританам? Обнаружили ли строгие, немногословные железнобокие, уверенные в Господе, но не позволявшие себе вольностей со своими душами, своего потомка? Возможно. Кромвель в некоторых отношениях был несомненно его духовным сородичем. У обоих — та же отчужденность души, то же равнодушие к суждениям мира сего, то же мужество, тот же фатализм, то же окружение тенью Всевышнего. Кромвель в свои лучшие минуты, будь он наделен литературным даром Линкольна, мог бы написать Прокламацию о дне поста 1863 года, которая является самым ярким религиозным фрагментом Линкольна.

Однако в мрачном настроении Линкольна присутствовал корректирующий элемент, которого, по-видимому, недоставало старой пуританской меланхолии. Оно не налагало вето на веселье. Напротив, оно ценило веселье как единственное средство искупления. И духовный рост Линкольна в религиозном смысле не стал причиной какого-либо уменьшения его внешней жизнерадостности. Он спасал себя от того, что в противном случае стало бы невыносимой меланхолией, хватаясь, независимо от контекста, за все, что имело хоть какой-то оттенок комического.

Его религиозная уверенность не уничтожила его суеверия. Он продолжал верить, что умрет насильственной смертью в конце своей карьеры президента. Но он нес это убеждение почти с легкостью. Он отказывался принимать меры предосторожности для своей безопасности. Долгие одинокие поездки глубокой ночью, ночные прогулки с одним спутником были постоянным источником тревоги для его близких. Для президента их страхи казались детскими. Хотя в своих чувствах он мог страдать всем, чем когда-либо страдал, и даже больше, в своем разуме он достиг того высокого безмятежного состояния, в котором не может быть ослабления усилий из-за убежденности в том, что Бог предопределил его труд; не может быть утраты уверенности из-за двойного убеждения, что так или иначе, где-то все вещи содействуют ко благу. «Я рад этой встрече, — сказал он в ответ на обращение делегации посетителей в сентябре 1862 года, — и рад знать, что у меня есть ваше сочувствие и ваши молитвы... Я оказался на этом месте, будучи смиренным инструментом в руках нашего Небесного Отца, как я есть, и как мы все есть, чтобы исполнить Его великий замысел... Я искал Его помощи; но если, стремясь сделать все возможное в свете, который Он мне дарует, я обнаружу, что мои усилия тщетны, я должен верить, что для какой-то неведомой мне цели Он желает иного. Если бы все зависело от меня, эта война никогда бы не началась. Если бы мне позволили поступить по-своему, эта война закончилась бы раньше; но она все еще продолжается, и мы должны верить, что Он допускает ее для какой-то мудрой цели, Ему одному ведомой, таинственной и неведомой нам; и хотя в силу нашего ограниченного разумения мы, возможно, не способны постичь ее, все же мы не можем не верить, что Тот, кто создал мир, по-прежнему управляет им»(9).

XXIV. АЗАРТНЫЕ ИГРЫ ГЕНЕРАЛАМИ

22 июля 1862 года состоялось заседание кабинета министров. Заседания совета Линкольна были пределом неформальности. Президент и министры перемежали свои великие дела простой болтовней, рассказыванием историй, сплетнями. За одним исключением, все они любили слушать собственные голоса, особенно при рассказывании историй. Стантон был исключением. Мрачный, часто нездоровый, лишенный чувства юмора, он хмурился, когда другие смеялись. Когда президент, вместо того чтобы сразу перейти к делу, вынимал из кармана последний том Артемуса Уорда, разгневанный военный министр чувствовал, что крах нации неизбежен. Но в этом отношении президент был неисправим. Известно, что он останавливал очередь гостей на официальном приеме, чтобы в течение пяти минут шепотом беседовать с важной особой; и хотя все в комнате думали, что Юпитер сообщает государственные тайны, на самом деле он просто хотел убедиться, что запомнил хорошую историю, которую этот великий человек рассказал ему несколько дней назад(1). Его заседания кабинета были столь же далеки от светского этикета. Преподобный Роберт Кольер стал свидетелем этого факта весьма любопытным образом. Прогуливаясь по территории Белого дома, «его внимание внезапно привлекло видение трех пар ног, покоящихся на подоконнике открытого окна в одном из помещений второго этажа и отчетливо видимых снизу». Он попросил садовника объяснить это. Последовал резкий ответ: «Ну, старый дурак, это же кабинет заседает, а вон те большие ноги — это старого Эйба»(2).

Когда министры собрались 22 июля, у них не было ни малейшего подозрения, что это будет историческое заседание. Представьте себе их изумление, когда Линкольн в своей обычной непринужденной манере, хотя и без той нерешительности, к которой они привыкли, объявил о своей новой политике, добавив, что он «хочет, чтобы было понятно: вопрос решен в его собственном сознании; что он декретировал эмансипацию при определенных обстоятельствах и ответственность за эту меру лежит на нем»(3). Президент и кабинет обсуждали это в своей обычной небрежной манере, и Сьюард внес предложение, которое мгновенно приковало внимание Линкольна. Сьюард посчитал, что момент выбран неудачно. «Если бы Прокламация была издана сейчас, она была бы воспринята и истолкована как отчаянный крик — вопль администрации, исходящий от нее и для нее, а не ради свободы»(4). Он добавил живописную фразу: «Правительство протягивает руки к Эфиопии, вместо того чтобы Эфиопия протягивала свои руки к правительству». Эта мысль поразила Линкольна с огромной силой. Это был аспект дела, «который он полностью упустил из виду»(5). Он принял совет Сьюарда, отложил в сторону проект прокламации и снова со всей энергией взялся за организацию победы.

На следующий день Халлек прибыл в Вашингтон. Он был одной из ошибок Линкольна. Однако в своем новом настроении Линкольн был полон решимости действовать, опираясь на собственное мнение об имеющихся фактах, особенно в оценке людей. Вполне возможно, что эта эпоха его смелых решений началась как реакция; что после чрезмерного недоверия к самому себе он ненадолго впал в другую крайность, предавшись излишней самоуверенности. Как бы то ни было, он составил преувеличенное мнение об обоих этих западных генералах — Халлеке и Поупе. Каким-то образом в блестящих действиях вдоль Миссисипи они присвоили себе гораздо больше заслуг, чем им причиталось. В частности, Линкольн заблуждался в отношении Поупа. Несомненно, главной причиной, по которой он принял план кампании, предложенный Халлеком, была возможность, которую он открывал для Поупа. Возможно, также чаша весов склонилась из-за фатальности характера Макклеллана. Он умолял оставить его там, где он был, с базой на реке Джеймс, и позволить возобновить наступление на Ричмонд. Но он не проявлял инициативы. Правительству нужно было срочно прислать подкрепления, а затем — старая, старая история! Очевидно, в Вашингтоне стоял вопрос: либо сместить Макклеллана, оставив армию на месте, либо передать армию другому командиру, не позоря Макклеллана открыто. Одобрение Халлеком последнего курса совпало с двумя импульсами Линкольна — его доверием к Поупу и нежеланием позорить Макклеллана. Были отданы приказы о переводе основной части Потомакской армии в новую армию Вирджинии, расположенную к югу от Вашингтона под командованием Поупа. Макклеллану было поручено вывести оставшиеся силы с полуострова и проследовать обратно вверх по Потомаку(6).

Линкольн совершил один из своих худших промахов. У Херндона есть любопытная, довольно тонкая теория о том, что, хотя суждения Линкольна о людях в совокупности были поразительно верными, его суждения об отдельных людях были ненадежными. Это напоминает знаменитое замечание Гете о том, что его взгляды на женщин не были основаны на опыте; что они предшествовали опыту; и что он корректировал опыт в соответствии с ними. Для признанного художника это может быть правдой. Литературная концепция, с которой работает художник, часто, по-видимому, является более постоянной, более фундаментальной, более значимой вещью, чем разрозненное, смешанное, непоследовательное впечатление, из которого она была выработана. Что, по-видимому, объясняет, почему некоторые писатели, которые так хорошо понимают человеческую природу в своих книгах, не всегда столь же хорошо понимают людей в жизни. И всегда следует помнить, что Линкольн был художником по натуре, а обстоятельства превратили его в человека действия. Если теория Херндона и имеет какую-то ценность, то лишь в утверждении его периодической опасности — отнюдь не постоянной — формировать в своем сознании образы людей, которые были более значимыми, чем сами эти люди могли быть на самом деле. Джон Поуп был, пожалуй, его худшим примером. Будучи некомпетентным генералом, он был способен на вещи еще менее извинительные. Сразу после того, как Макклеллан так трагически потерпел неудачу в Семидневной битве, когда Линкольн был на фронте, Поуп был занят работой с Комитетом, фактически уверяя их, что война на Западе выиграна и что только неумелость Макклеллана спасла Конфедерацию от скорой гибели(7). Но почему-то Линкольн доверял ему и продолжал доверять даже после того, как тот доказал свою некомпетентность в катастрофе при Манассасе.

В течение августа Поуп весело маршировал на юг, отдавая приказы, пронизанные дурной риторикой, смешивая армейскую рутину с такими неуместными материями, как «первый румянец зари».

Линкольн был уверен в победе. А после победы придет новая политика, рассеивание европейской грозовой тучи, распад мстительной коалиции якобинцев и аболиционистов, новый энтузиазм в отношении войны. Но обо всем этом разъяренные аболиционисты не получили ни намека. Страна гудела от их осуждения президента. Наконец, Грили напечатал в «Трибьюн» открытое письмо под названием «Мольба двадцати миллионов». Это было обвинение того, что Грили предпочел считать прорабовладельческой политикой администрации. Это было двадцатого августа. Линкольн, питая большие надежды на скорую победу, воспользовался случаем, чтобы намекнуть стране, что он собирается изменить свою политику, и безоговорочно заявить о причине этого изменения. Он ответил Грили через газеты:

«Что касается политики, которую я, как вы говорите, «по-видимому, провожу», я не хотел оставлять никого в неведении.

«Я хочу спасти Союз. Я хочу спасти его кратчайшим путем в рамках Конституции. Чем скорее будет восстановлена национальная власть, тем ближе Союз будет к «Союзу, каким он был». Если есть те, кто не стал бы спасать Союз, если бы они не могли одновременно спасти рабство, я с ними не согласен. Если есть те, кто не стал бы спасать Союз, если бы они не могли одновременно уничтожить рабство, я с ними не согласен. Моя главная цель в этой борьбе — спасти Союз, а не спасти или уничтожить рабство. Если бы я мог спасти Союз, не освободив ни одного раба, я бы сделал это; и если бы я мог спасти его, освободив всех рабов, я бы сделал это; и если бы я мог спасти его, освободив некоторых рабов и оставив других в покое, я бы сделал и это. То, что я делаю в отношении рабства и цветной расы, я делаю потому, что верю, что это поможет спасти Союз; а от чего я воздерживаюсь, от того воздерживаюсь, потому что не верю, что это поможет спасти Союз. Я буду делать меньше всякий раз, когда буду верить, что то, что я делаю, вредит делу; и я буду делать больше всякий раз, когда буду верить, что это поможет делу»(8). Эффект этого на аболиционистов заключался лишь в усилении их ярости. Президента сравнивали с Дугласом, которому было безразлично, будет ли рабство «одобрено или отвергнуто»(9). Линкольн, теперь твердо исполненный надежд, остался глух к этим бранным обвинениям. Он был сосредоточен на наблюдении за армией. Вероятно, именно в это время он пришел к прискорбному выводу в отношении Макклеллана. Переброска сил с реки Джеймс в северную Вирджинию шла медленно. Это породило новые споры, новый урожай обвинений. Макклеллана обвиняли в преднамеренном промедлении, в стремлении вызвать поражение Поупа. Линкольн, наконец, принял худшую точку зрения на него. Он сказал Хэю, что «действительно казалось, что Макклеллан хочет поражения Поупа... Президент, казалось, считал его немного сумасшедшим»(10).

Но доверие к Поупу, так беззаботно марширующему сквозь «румянец зари», оставалось непоколебимым. Если когда-либо администрация и пребывала в блаженном неведении, то это была администрация Линкольна в последние дни августа, в то время как Джексон скрытно осуществлял свой великий обходной маневр, оказываясь между Поупом и Вашингтоном. Однако подозрительный Стантон не спускал глаз с Макклеллана. Он решил, что войска удерживаются от помощи Поупу; и он обратился к другим членам кабинета с призывом присоединиться к нему в официальном требовании к президенту об отстранении Макклеллана от армии. Пока план обсуждался, пришло ошеломляющее известие о крахе Поупа.

Заседание кабинета министров 2 сентября стало еще одним откровением новой независимости президента. Прошло три полных дня с тех пор, как Поуп телеграфировал, что битва проиграна и что он больше не контролирует свою армию. Министры, ожидая прибытия президента, возбужденно разговаривали, гадая, что произойдет дальше. «Было заявлено, — пишет Уэллс в своем дневнике, — что Поуп отступает, намереваясь укрыться в вашингтонских укреплениях. Блэр, который знает его близко, говорит, что он хвастун и лжец, возможно, с некоторой долей храбрости, но без особых способностей. Общее убеждение состоит в том, что он здесь потерпел неудачу, и есть мнение... что его не поддерживал и не подкреплял должным образом Макклеллан...» Вошел Стантон; ужасно взволнованный. У него были новости, которые обрушились на кабинет как бомба. Он сказал «подавленным голосом, дрожа от волнения, что его проинформировали, что Макклеллану приказано принять командование силами в Вашингтоне».

Никогда не было более напряженного момента в кабинете министров, чем когда Линкольн вошел в тот день. И все видели, что он глубоко подавлен. Но он подтвердил информацию Стантона. В то же самое утро он сам отправился в дом Макклеллана и попросил его возобновить командование. Линкольн обсуждал Макклеллана с кабинетом довольно просто, признавая все его дурные качества, но находя два пункта в его пользу — его способность к организации и его популярность среди солдат(11).

Он был еще более откровенен со своими секретарями. ««Он плохо поступил в этом деле, — сказал Линкольн Хэю, — но мы должны использовать те инструменты, которые у нас есть. В армии нет человека, который мог бы привести эти укрепления в порядок и обучить наши войска так хорошо, как он». Я упомянул об общем чувстве против Макклеллана, как это видно из почты президента. Он ответил: «Несомненно, он плохо поступил по отношению к Поупу; он хотел, чтобы тот потерпел неудачу. Это непростительно, но он сейчас слишком полезен, чтобы им жертвовать»»(12). В другой раз он сказал: ««Если он не может сражаться сам, он превосходен в подготовке других к бою»»(13).

Макклеллан оправдал доверие Линкольна. В данном случае теория Херндона о суждениях Линкольна не применима. Хотя, вероятно, несправедливый в одном пункте — отношении Макклеллана к Поупу, — в остальном он знал своего человека. Линкольн также обнаружил, что Халлек, сущий педант от генералитета, мало чего стоит в кризисной ситуации. В течение следующих двух месяцев Макклеллан под непосредственным надзором президента был организатором победы.

К середине сентября, когда Ли и Макклеллан постепенно сходились на роковой линии ручья Антиетам, новая твердость Линкольна была подвергнута испытанию. Непосредственным следствием Манассаса стал еще один, еще более яростный призыв к антирабовладельческой политике. Делегация чикагских священнослужителей отправилась в Вашингтон с целью убедить его сделать антирабовладельческое заявление. Путешествие было сплошной овацией. Если когда-либо Линкольн и был искушаем забыть о мирской мудрости Сьюарда, то это было тогда, когда эти влиятельные фанатики требовали от него сделать именно то, что он и намеревался сделать. Но одной из характеристик этого окончательного Линкольна было то, что, когда он уже полностью определился с курсом действий, ничто не могло сбить его с пути. С невозмутимым хладнокровием он не дал им никакой новой информации о своих намерениях. Вместо этого он воспользовался возможностью «прощупать» страну. Он сыграл роль адвоката, аргументирующего дело против политики эмансипации(14). Они встретили его аргументы с большим духом и решимостью. Принимая их за показатель, можно было не сомневаться, что страна созрела для новой политики. В конце интервью Линкольн позволил себе пошутить. Один из священнослужителей драматически призвал его прислушаться к их посланию как к прямому поручению Всевышнего. «Разве не странно, — сказал Линкольн, — что единственным каналом, через который Он мог послать его, оказался этот окольный путь через ужасно нечестивый город Чикаго?»*

* Воспоминания, 335. Этот ответ приводится Скайлером Колфаксом. Существуют различные сообщения о том, что сказал Линкольн. В другой версии: «Надеюсь, не будет кощунством с моей стороны сказать, что если вероятно, что Бог откроет Свою волю другим по вопросу, столь связанному с моим долгом, можно было бы предположить, что Он откроет ее непосредственно мне». Тарбелл, II, 12.

Упорство Линкольна, твердо придерживающегося принятой им программы, было вознаграждено. Семнадцатого числа произошла та яростная резня вдоль Антиетама, известная как самый кровавый день всей войны. Военные специалисты разошлись во мнениях, называя ее иногда победой, иногда ничьей. В политической стратегии Линкольна этот спор несущественен. Психологически это была победа Севера. Отступление Ли было воспринято Севером как поворотный момент. Возможность Линкольна наступила.

Снова уникальное событие произошло на заседании кабинета министров. 22 сентября, когда пушки Антиетама все еще звенели в их воображении, президент спросил министров, видели ли они новый том, только что опубликованный Артемусом Уордом. Поскольку они его не видели, он достал его и с явным удовольствием прочитал вслух один из тех кусочков бессмыслицы, которые в эпоху Диккенса казались достаточно забавными. Большинство членов кабинета присоединились к веселью — за исключением, конечно, Стантона, как всегда. Линкольн закрыл книгу, собрался с мыслями и стал серьезен.

«Господа, — сказал он, согласно дневнику секретаря Чейза, — я, как вы знаете, много думал о связи этой войны с рабством; и вы все помните, что несколько недель назад я зачитал вам приказ, который подготовил по этому вопросу, но который из-за возражений некоторых из вас не был издан. С тех пор мой разум был сильно занят этой темой, и я все время думал, что время для действий по ней, вероятно, может прийти. Я думаю, время пришло сейчас. Я хотел бы, чтобы это было лучшее время. Я хотел бы, чтобы мы были в лучшем состоянии. Действия армии против мятежников были не совсем такими, как мне бы хотелось. Но они были изгнаны из Мэриленда; и Пенсильвании больше не грозит вторжение. Когда армия мятежников была во Фредерике, я решил, как только она будет изгнана из Мэриленда, издать прокламацию об эмансипации, такую, какую я считал наиболее полезной. Я никому ничего не говорил, но дал обещание самому себе и (немного колеблясь) своему Создателю. Армия мятежников теперь изгнана, и я собираюсь выполнить это обещание. Я собрал вас, чтобы вы услышали то, что я написал. Я не хочу ваших советов по главному вопросу, ибо его я решил для себя сам. Я говорю это, не имея в виду ничего, кроме уважения к каждому из вас. Но я уже знаю взгляды каждого по этому вопросу. Они были ранее выражены, и я рассмотрел их так тщательно и внимательно, как только мог. То, что я написал, — это то, что мои размышления побудили меня сказать... Я должен сделать все, что в моих силах, и нести ответственность за принятие курса, который, как я чувствую, я должен принять»(15). На следующий день Прокламация была опубликована.

Этот знаменитый документ(16) столь же примечателен своими частями, которые сейчас забыты, как и остальными. Запомнившаяся часть — это предупреждение о том, что первого января, через сто дней после даты Прокламации, «все лица, удерживаемые в качестве рабов в любом штате или обозначенной части штата, народ которого будет находиться в состоянии мятежа против Соединенных Штатов, будут тогда, с того момента и навсегда свободны». Забытые части включают четыре других декларации исполнительной политики. Линкольн пообещал, что «исполнительная власть в должное время порекомендует, чтобы всем гражданам Соединенных Штатов, которые оставались лояльными к ним, была выплачена компенсация за все потери в результате действий Соединенных Штатов, включая потерю рабов». Он объявил, что снова будет настаивать перед Конгрессом на «принятии практической меры, предлагающей денежную помощь» всем лояльным рабовладельческим штатам, которые «добровольно примут немедленную или постепенную отмену рабства в своих пределах». Он продолжит советовать колонизацию свободных африканцев за рубежом. Следует упомянуть еще одну деталь Прокламации, которая, если бы не ее исторический контекст в общей перспективе политической стратегии Линкольна, показалась бы необъяснимой. Можно было бы ожидать во вступительном заявлении, где автор Прокламации смело берет на себя диктаторскую власть, немедленной связи этого допущения с рассматриваемым вопросом. Но этого не происходит. Прокламация начинается со следующего абзаца: