«Жизнь отца Хеккера»

«Как насчет моего здоровья? — писал он из Европы. — Бывают дни, когда я чувствую себя вполне собой, а затем другие, когда я падаю на самое дно. Мое состояние ума и тела часто озадачивает меня, и мне не остается ничего другого, как всецело предать всё в руки Божественного Провидения. Конец всего этого совершенно во тьме, и если бы не было параллельных эпох в моей прошлой жизни и подобного в жизни некоторых других, о чем я читал, мое недоумение было бы больше».

И снова из Рагаца, летом 1875 года:

«Состояние моего здоровья примерно такое же. На прошлой неделе я обнаружил, что мой пульс за несколько часов подскочил с шестидесятых до девяностых без всякой видимой причины. Вчера я решил проконсультироваться с ведущим здешним врачом. Он осмотрел меня и, как и все остальные, приписывает всё моим нервам, проистекающим из обедненной крови. Я говорю себе: во-первых, как долго машина будет работать в таком стиле? Во-вторых, в один прекрасный день произойдет крушение. В-третьих, а может быть, мне удастся поддать пару и погонять ее еще немного. Кто знает?»

И в другом письме из того же места:

«Даже здесь, освобожденный от всех [трудов], мне часто кажется, что хороший порыв ветра, если бы он ударил меня в нужное место, выбил бы душу из моего тела, так легко она с ним связана, так слабо они держатся друг за друга».

Как уже говорилось, поездка в Египет принесла ему временное облегчение, и это произошло, как он полагал, благодаря полной смене обстановки и уединению. Когда она закончилась, он написал следующее:

«Эта поездка во всех отношениях принесла мне гораздо больше пользы, чем позволяли надеяться мои самые смелые ожидания. Мне кажется почти чудом, таковы были ее благотворные эффекты для моего ума и тела. В Нубии царили глубокое молчание и покой, а в Нижнем Египте, хотя там больше активности и проявлений современной жизни, все же тихо и безмятежно. Я чувствую себя отчасти как человек, проведший в уединении три или четыре месяца».

«Мой ежедневный режим, — пишет он своему брату и миссис Хеккер из Италии, — не менялся в течение этих двух лет, что я провел в Европе. Если я встаю до девяти, то чувствую это весь день. Утром я просыпаюсь около семи окончательно и выпиваю чашку чаю с хлебом и маслом. Затем я читаю; иногда, нечасто, я пишу записку в постели и встаю около девяти или десяти. Я перекусываю в двенадцать и обедаю в шесть. Аппетита у меня особо нет ни в какое время. Сон так себе. [В течение всей болезни он ложился в девять или чуть позже.] Я по большей части чувствую себя человеком, который взвешивает, продолжать ли ему плыть или пойти ко дну. Иногда я вздремну два-трех раза за день — если удается. Бывают недели, когда я не беру и не могу взять перо в руки. Написать записку — огромное усилие... Хотя сил у меня очень мало, мой ум не бездействует, и я продолжаю кое-что читать».

Трудно сказать, каким именно образом его духовные трудности ускорили его телесный упадок, ибо он вообще хранил крайнюю сдержанность относительно своей внутренней жизни. Несколько слов, оброненных непреднамеренно и с большими интервалами и заботливо записанных в то время, дают мимолетные проблески в душу, которая была темной комнатой скорби, хотя порой это была мирная скорбь. К этому мы можем к счастью добавить несколько фраз, написанных в необычайно доверительном настроении в письмах из Европы. До болезни он был чрезмерно радостным, или по крайней мере так казалось некоторым, для которых эта его черта была искушением. «Почему, — говорили, — кажется, что у религии для отца Хеккера вообще нет покаянной стороны». Со дня своего рукоположения до начала болезни он мог бы сделать слова Псалмопевца своими собственными: «Многие говорят: „кто покажет нам блага?“ Явился на нас свет лица Твоего, Господи! Ты вложил веселие в сердце мое». Но теперь свет этой лучезарной радости угас, и лик Бога, хотя и столь же присутствующий, как прежде, возвышался над ним мрачным, грозным и величественным. Он слишком хорошо изучил духовное учение, чтобы не быть готовым к этому испытанию, и оно было послано ему не без предупреждения. Тем не менее чувственное присутствие Божьей любви было настолько ярким и постоянным, что он мог с величайшей легкостью чередовать радость труда с радостью молитвы. И теперь это было чередование — не по выбору, а по жуткому принуждению — между горьким, беспомощным бездействием и состоянием молитвы, которое было простым страхом перед слишком близким Судьей. Ему казалось, что он хвастался: «Я сказал в благоденствии своем: не поколеблюсь вовек», и теперь он должен закончить вдохновенное предложение: «Ты сокрыл лице Твое, и я смутился». Когда это затмение Божественной Любви впервые стало одолевать его, муки этого были невыносимы и переносились с величайшим трудом. Боль уменьшалась с интервалами по мере того, как шло время, и до истечения года его письма из Европы, хотя прежде они не жаловались на запустение, теперь свидетельствуют о его прежнем существовании, приветствуя наступление сезонов внутреннего мира. Но от начала и до конца этого периода его жизни мы не нашли ни единого слова о том, чтобы он говорил о радости. И опять же, даже мир уходил, и запустение возвращалось; лик Бога, уже не улыбавшийся в любое время, терял свой спокойный взгляд и снова был сурово обращен к нему. Следующие выдержки из писем, написанных из Швейцарии осенью 1874 года и с разницей в месяц, рассказывают об этих чередованиях бури и затишья:

«Что касается моего здоровья за последние десять дней, я не могу многое сказать. Мои внутренние испытания были таковыми, что мое здоровье при них никак не могло улучшиться. Пока они продолжаются, я должен рассчитывать на страдания. Я не вижу перед собой ничего, кроме тьмы, и в моей душе нет ничего, кроме запустения и горести. Отрезанный от всего, что меня раньше интересовало, изгнанный, так сказать, из дома и родины, изолированный от всего, с закрытыми дверями небес, я чувствую себя охваченным нищетой и раздавленным в прах. Мое пребывание вдали от прежних обязанностей — это отрицательное облегчение; оно избавляет меня от дополнительного бремени и хлопот, которые неизбежно пали бы на меня, будь я в пределах досягаемости».

«Мне не остается ничего другого, как уповать, следовать и предать себя тому Руководителю, который направлял меня с самого начала. Я читаю Иова, Иеремию и Фому Кемпийского и размышляю о страданиях Нашего Господа и характере Его смерти. Я припоминаю то, что читал об этих вещах у духовных писателей и в житиях святых. Я размышляю о том, как по самой природе очищения души неизбежны эта тьма, горечь и запустение; но ни капли утешения не проливается в мою душу. Единственные слова, которые срываются с моих губ: „Душа моя скорбит смертельно“, и я повторяю и снова повторяю их. Во всякое время, вставая и ложась спать, в обществе и за едой, я шепчу их про себя, в то время как перед другими кажусь бодрым и участвую в разговоре. В крайнем случае я могу только умереть; это участь всех, и никто не может назвать час».

«При всем том я стараюсь проявлять терпение, покорность, выносливость и доверие к Богу, ожидая Его руководства и оставляя всё в Его руках».

«С тех пор как я писал в последний раз, я получил некоторое облегчение от своих внутренних испытаний, и как только это происходит, мое тело восстанавливает часть своих сил. Мне было бы невозможно выносить дольше то запустение, которое наполняло мою душу. Каждое новое испытание, когда оно проходит, оставляет меня более тихим и спокойным. Прошлые периоды моей жизни дают мне надежду, что это испытание тоже подойдет к концу. Каким оно будет? Как это случится? И когда? Один Бог знает. Тот, кто вел меня столько лет, по-прежнему руководит мною, и сопротивление Его воле хуже чем тщетно. Судя по этому же прошлому, мои ожидания вернуться к прежним трудам не радужны. Мне иногда кажется, что я отрезан от них, чтобы подготовиться к более глубокой и широкой основе для будущей деятельности. Но будет ли так или нет — в руках Божьих. Что бы Он ни пожелал от меня, я должен это сделать. Моя собственная воля стала нулевой, и всё, что мне остается делать, — это ждать Его благоволения и Его времени. Действовать или не действовать, страдать или не страдать, говорить или хранить молчание, вернуться к прежним трудам или никогда не возвращаться, жить или умереть — всё стало для меня безразличным. Я в руках Божьих, без собственной воли; ибо Он забрал ее, и Ему решать, что со мной делать. Если это источник боли для других, то только Бог знает, чего это мне стоило. Поэтому не остается ничего другого, как с доверием ждать воли Божьей, Его милосердия и благоволения».

И снова над ним темнеют небеса:

«Смерть, к которой зовут, увы! не приходит. Каким облегчением была бы непрерывная и затяжная смерть!»

Неясность направления Святого Духа, равно как и замыслов Бога, и его непрестанное беспокойство по этому поводу, отчасти невольное и, как он признается, отчасти также вольное, «тревожит мое здоровье и уменьшает мои силы».

После дурной компании нераскаянного грешника нет более печального одиночества, чем одиночество больного. Труднее всего общество нужно тому, кто является худшим компаньоном для самого себя. И все же отец Хеккер не оставил ни единого слова, которое наводило бы на мысль, что за более чем два года отсутствия у всех своих соратников по религии, а также у кровных родственников, которых он любил сильной любовью, он чувствовал нехватку человеческого общения. Одной из причин этого была его созерцательная природа, и это была главная причина. Он был рожден быть отшельником и вел деятельную жизнь лишь благодаря новорождению для особого призвания. Другая причина заключалась в том, что его ум был устроен так, что, подвергаясь испытаниям, он отдыхал лучше, когда находился совершенно вне поля зрения всех и всего, связанного с прошлыми обязанностями. Он простился с отцом Дешоном, когда тот оставил его в Рагаце, с печалью, но без неохоты; и когда год спустя было высказано предположение, что кто-то из общины должен приехать в Европу и составить ему компанию, он без колебаний отказался, сказав, что его спутник будет отягощен недугами больного человека или больной человек будет удручен бездеятельностью своего компаньона из-за него. Но ближе к самому концу его жизни бывали времена, когда он чувствовал потребность в близком по духу обществе и был чрезвычайно благодарен за него. Но это случалось нечасто, и когда это происходило, то потому, что волны уныния, погружавшие его в пучину, были тяжелее и темнее обычного.

Следующий отрывок из письма демонстрирует это состояние ума:

«По мере того как я привыкаю к разлуке со всем тем, что было мне так дорого, странность моего положения кажется мне всё более необъяснимой. Всё, что происходит на Пятьдесят девятой улице, когда-то было всем для меня, и ничто не казалось выходящим за эти рамки. Быть отлученным от всего; смотреть на свое прошлое как на сон; стать чужим для самого себя, странствуя из города в город, из страны в страну, вечно в чужой земле и среди незнакомцев; ни к чему не привязываться; не видеть определенного будущего; быть загадкой для самого себя; не находить света ни в ком, кто мог бы меня направить, изолированным от всех, кроме Бога — кто объяснит, что всё это значит? Чем это закончится? И как скоро? По мере того как я смиряюсь с этим положением дел, мое здоровье страдает меньше. Время от времени мои внутренние испытания и борьба почти невыносимы, но в меньшей степени, чем если бы меня окружали те, кто испытывает ко мне привязанность. Тревожить других, когда они не могут оказать мне никакой помощи, только увеличило бы мои страдания и в конце концов стало бы невыносимым. Всё к лучшему! Да будет воля Божья!»

То, что он писал другу, страдавшему от болезни, он относил и к самому себе; он извлекал духовную пользу, как умел, из разлуки с людьми и с призванием, которые так горячо любил:

«Я могу сочувствовать вашей болезни тем сильнее, что и сам нездоров. Быть отлученным от мира и отрезанным от человеческой деятельности — а именно это и значит болеть — дает душе наилучшие условия для того, чтобы любить одного лишь Бога, и это есть Рай на земле. Благословенная болезнь! Которая отрывает душу от всех тварей и соединяет ее с ее суверенным Благом. Но как же быть тем временем с долгом и обязанностями? Нам придется однажды отказаться от всего этого, почему же не сделать это сейчас? Мы мним себя необходимыми, и другие стараются уверить нас в том же; в этом мало правды и много себялюбия. „Чего еще я требую от тебя, — говорит наш Господь у Фомы Кемпийского, — как не того, чтобы ты предался Мне целиком?“ Именно за это наш Господь борется в наших душах».

И все же, когда дело всей его жизни было у него отнято, он уподоблялся человеку, которому раздробили, а затем ампутировали ногу, и призрак утраченной конечности отзывался болью в каждом мускуле, кости и нерве. Отчасти в этом кроулся секрет его страдания в Европе, при одной лишь мысли о его прежней активной жизни; она преследовала его воспоминаниями об упущенных возможностях, о недостатках в побуждениях или свершениях, или о том, что он таковыми мнил пред лицом Божественного правосудия, которое теперь неизменно с него спрашивало.

Он всегда был бодр словом, даже когда бледность лица и пламенеющий взгляд выдавали его телесную и духовную боль. «Конец религии — это радость, радость здесь не меньше, чем радость в будущей жизни», — настаивал он однажды и долго и энергично спорил в пользу этого положения; но между тем его терзала внутренняя агония, и он был слишком слаб, чтобы ходить без посторонней помощи. В своих письмах и дневниках он говорит о своей болезни и ее симптомах так, будто ведет речь о другом человеке.

Его странствия по Европе напоминали поиски Божественной воли наощупь посреди ночи духа — порой в терзаниях, порой в умиротворении, никогда в прежней ликующей радости, но всегда с покорностью: заранее, в самый момент и после него. Хотя Божественная Воля оказала ему холодный прием, он не искал иного прибежища.

«Есть тысяча вещей, — пишет он, — которые тревожили бы меня, если бы я только позволял им это, но с Божьей помощью я держу их на расстоянии вытянутой руки. Его благодати достаточно, или же в Его присутствии все вещи этого мира исчезают. Один лишь Бог всегда был всем желанием моего сердца, и чего еще могу я желать, как не того, чтобы воля Его полностью исполнилась во мне. Исторгнув всё остальное из моего сердца и отрезав меня от всего, какое еще желание могу я иметь, кроме того, чтобы Тот, Кто начал труд, завершил его по Своему замыслу. Неважно, чтобы я знал этот замысел; достаточно того, что я в Его руках, чтобы Он поступал со мной как Ему угодно. Быть и жить в Его присутствии — вот всё».

И снова:

«Ум спокоен как в отношении прошлого, так и будущего, довольствуясь настоящим моментом: что до прошлого — оставляя его вне поля зрения; что до будущего — не проявляя беспокойства. Что до настоящего — удовлетворен тем, чтобы быть внешне бездомным, отрезанным от всех прошлых дружб и связей. Настоящее дает мне все условия, необходимые для приготовления к будущему. В любое время за последние два года я совершил бы полное отречение от всех связей с моими прошлыми трудами и положением, но выждал по требованию благоразумия. Теперь я чувствую себя готовым совершить это спокойно и перед лицом всех последствий».

«Стоит мне сосредоточить мысли на молитве, как Бог наполняет их Собой», — доводилось слышать от отца Хеккера. И эта сила молитвы отнюдь не оставила его после 1872 года; лишь с тем отличием, что Бог, наполнявший его, открывался уже не как Верховная Любовь, а как Верховное Величие. «Жил однажды священник, — говорил он, рассуждая о самом себе, — который неутомимо трудился для Бога, пока наконец Бог не даровал ему постижение Божественного Величия. Узрев Величие Божие, этот священник почувствовал себя крайне странно, и сильно смирился, и познал, сколь ничтожным существом он является в сравнении с Богом». В сравнении с Богом! Именно это внушило ему, как некогда Иову, неизъяснимый словами ужас перед Божественным правосудием и запечатлело на нем ту печать духовного уныния, которая так поражала его старых друзей своим резким контрастом с его прежним счастливым и живым нравом. «Вы никогда не узнаете, — сказал он однажды, когда ему помогали лечь в постель после особенно скорбного дня, — как сильно я страдал, пока сами не окажетесь на небесах». Между тем это грозное Божество, столь готовое проникнуть в разум отца Хеккера и порой налетавшее подобно иссушающему ветру из пустыни, оставалось по-прежнему единственным влечением его души, единственным предметом его любви. Он не мог выбросить Бога из головы ни теперь, ни прежде, и теперь Бог умерщвлял его, а затем животворил. Идеи Божественной благости, долготерпения, милосердия и любви, которые прежде потоками изливались при мысли о боге, при той же самой мысли теперь иссыхали и исчезали. «О! — воскликнул он однажды. — Если бы я только мог быть уверен, что не буду проклят!» Это было сказано невзначай во время слушания жития какого-то святого. Следовательно, читатель поймет, что внутреннее стеснение отца Хеккера не было состоянием простой засушливости, трудности сосредоточения ума на духовных предметах или рассеянностью мыслей; это было непрестанное предстояние перед своим Божественным Обвинителем и Судьей, трепетное горе перед лицом Бесконечного Величия для того, чья душа и тело нуждались в Божественной любви как в самом необходимом для жизни. И все же он знал, что это поистине высшая форма молитвы по сравнению со всем, чем он наслаждался прежде, что она неуклонно очищает его разум, принуждая к непрестанно повторяемым актам веры в божественную любовь, очищает его волю через постоянную покорность любой радости, кроме единого Бога, — Бога, принятого в любом обличье, в каком благоугодно Божественному Величеству явить Себя. Поэтому он был готов, более того, в истинном смысле рад идти путем одной лишь веры и жить болезненной любовью. «Я счел бы за несчастье, если бы Бог исцелил мои недуги и вернул меня к активной полезности, до того сильно я научился ценить ценность своего пассивного состояния души». Это он сказал менее чем за три года до своей смерти. И примерно в то же время — близкому другу: «Бог открыл мне в моем новициате, что в некие будущие времена мне суждено претерпеть распятие. Я всегда тосковал по нему; но о, теперь, когда оно пришло, это тяжело, о, это ужасно!» И он произнес это со слезами.

Одним из аспектов Божественного Величия, который годами грозил сокрушить его, был Страшный суд. «Бог дал мне узреть ужасы дня суда, — сказал он однажды, — и это испытали меня с ужасающей суровостью; но это поистине великая привилегия». Смирение возрастало в нем день ото дня. Никто из тех, кто хорошо знал его в пору его величайшей силы, не мог счесть его гордецом, однако его уверенность в своем призвании и в себе как представителе Бога была огромна. Следующая выписка из памятной записки показывает, к чему он пришел:

«Я сказал ему, как мужественно я себя чувствую. Ответ: Вот так же чувствовал себя и я бывало. Я говорил: О Господи! Я чувствую себя так, будто весь мир лежит на моих плечах; и все, что я могу сказать, это: О Господи! Мне жаль, что Ты дал мне такую мелкую картошку нести на спине. Но теперь — ну, когда прилетает комар, я говорю: Комар, можешь ли ты сделать мне какое-то добро? Да? Тогда я благодарю тебя, ибо я рад получить благо от комара».

Таким образом, видно, что какими бы болезнями ни ослаблялось тело отца Хеккера, его дух страдал от недуга, ведомого лишь великим душам, — жажды Бога. Она не давала ему покоя ни днем, ни ночью, или же давала лишь мгновения мира, чтобы вернуться с новой силой. Иные люди любят золото слишком сильно для душевного покоя, иные любят женщин, а иные — власть; такие люди, как отец Хеккер, любят Бесконечное Благо слишком сильно, чтобы обрести душевный покой или телесное здоровье, если Он не открывается им как любящий отец. И это познание Бога, однажды обретенное и вновь утраченное, хотя и порождает более чистую, более бескорыстную любовь, оставляет как душу, так и тело в состоянии острого страдания. «Душа моя жаждет Тебя, плоть моя тоскует о Тебе в земле сухой и иссохшей, где нет воды».

Испытываемый этими посещениями, он охотно признавал, что в прошлые времена был удостоен благоволения больше других:

«О! было время, — говорил он, — когда благодать Божия возносила меня высоко над природой, и я боялся, что умру, не будучи подчинен природе, и никогда не почувствую нужды в сверхъестественном. Но вот уже много лет Бог оставляет меня наедине с моей естественной немощью, и я не получаю ровно ничего, кроме того, что зарабатываю сам».

Следующие его слова указывают на очистительный процесс этих божественных влияний; это взято из записок:

«Однажды, после того как он уже девять или десять лет пребывал в почти непрекращающемся духовном опустошении, он сказал мне: „Все это страдание, хоть оно и было мучительным, сильно очистило меня и было для меня крайней необходимостью. О, каким гордым я был! каким тройным я был! И эти долгие годы богооставленности исцелили меня“. Я полагаю, это был единственный раз, когда я слышал от него, чтобы он связывал свои страдания с виной. Сказанное им могло относиться скорее к простому складу и настрою его ума, нежели к конкретным, специфическим грехам. Несомненно, до начала этого опустошения он был лучшего мнения о человеческой природе, чем по его завершении».

Между тем он пользовался любым средством для облегчения своих внутренних страданий, точно так же как добросовестно испробовал все способы для восстановления телесного здоровья. Хорошие книги сильно помогали ему. Он читал свой Бревиарий так, как читал бы новую и интересную книгу, подчеркивая кое-где строки и делая пометки на полях. Но большую часть времени его болезни немощи делали чтение Часослова невозможным. Каждый день он читал или просил читать себе отрывки из Писания на английском языке. «Без Книги Иова, — говаривал он, — я бы сломался окончательно». Он часто обращался к трудам Лалемана, св. Иоанна Креста, св. Терезы, св. Екатерины Генуэзской и других авторов мистического толка. Но после Священного Писания ни одна книга не служила ему во время болезни так хорошо, как «Отречение, или Полная преданность Божественному Провидению» — небольшой посмертный трактат отца П. Ж. Кассада, Общество Иисуса, отредактированный и изданный отцом О. РАМЬЕ, Общество Иисуса, с обстоятельной защитой учения автора в качестве предисловия. По предложению отца Хеккера книга была переведена на английский язык мисс Эллой Макмахон и уже утешила немало сердец в испытаниях самого разного рода. Это изощренный свод всей духовной мудрости, но отцу Хеккеру казалось, что подчинение Божественной Воле преподается на ее страницах так, как не преподавалось со времен Апостолов. Тот маленький французский экземпляр, которым он пользовался, зачитан до дыр. Он постоянно пользовался им во время великой душевной смуты и знал его почти наизусть. Читая его фразы или слушая их чтение, он восклицал: «Ах, как это сладко!» «О, какая великая истина!» «О, это преутешительное учение!» — точно человек, изнуренный жаждой и покрытый пылью, который, утоляя питье и омываясь у бьющего фонтана в пустыне, вскрикивает, вздыхает и улыбается.

Не находил ли он в своих странствиях то тут, то там людей, с которыми мог бы советоваться и которые могли бы утешить его? От этого почти не осталось следов, хотя у него никогда не было недостатка в сочувствующих друзьях в том, что касалось его телесных недугов. По правде говоря, он старался сохранять бодрый внешний вид, хотя порой ему это и не удавалось. Лишь однажды из его писем и дневников мы узнаем, что он открыл свою душу в отношении своих внутренних трудностей во время пребывания в Европе, и это был кардинал Дешам, который, по его словам, принес ему величайшее утешение.

Ничто из его пребывания в Старом Свете не радовало и не приносило ему столько пользы, как поездка вверх по Нилу зимой 1873–1874 годов.

«По изобилию сведений самого разного рода, — пишет он, — это были самые богатые четыре месяца всей моей моей жизни. Интеллектуальная, религиозная, а также физическая ценность этого неоценима. Предложи мне совершить лишь одно путешествие, я бы затруднился назвать какое-либо сравмое с этим — вверх по Нилу до Вади-Халфа. Нубию необходимо включить в этот счет. В ней есть нечто свое, чего не сыщешь ни в Египте, нигде более: тишина, покой, почти полная уединенность и свой собственный особый народ».

Его спутники были немногочисленны и близки по духу, климат — мягким и ровным, а люди и страна — совершенно новыми. Путешествие, простиравшееся до Нубии, совершалось на плоскодонке «Ситтина Мариам эль-Адра» («Наша Госпожа Мария Дева»): при попутном ветре судно двигалось под парусом, в штиль команда тянула его бечевой, а при встречном ветре они причаливали к берегу. Продвижение, разумеется, было медленным, и тем не менее его дневник — единственный из всех, что велись во время болезни и содержали подробные записи — показывает, что каждый день приносил новое наслаждение. У него были рекомендательные письма, позволявшие ему служить мессу на миссионерских станциях вдоль реки. Удивительные руины древних египетских городов доставляли ему немалое развлечение. Но его ум с нежностью останавливался на мыслях об Аврааме, Иосифе и избранном народе, и особенно о Святом Семействе, а также об отцах-пустынниках. Он живо интересовался коренными жителями-мусульманами; открытая практика молитвы, интуитивная готовность, с которой идея Бога и вечности приветствовалась в их помыслах, и при этом их полнейшая религиозная стагнация, которую он объяснял их невежеством в отношении Троицы, вызывали у него множество вопросов. Как обратить этих вялых созерцателей, какой тип католичества мог бы расцвести на Востоке и как его примирить с деятельными чертами Запада — вот что занимало его мысли. Он часто вспоминал далёких друзей и противопоставлял новую Америку старому Египту. Он писал на родину при удобном случае, как, например, отцу Хьюиту:

«В надежде, что эта записка дойдет до вас вовремя, я приветствую вас из этой земли, которой учил Моисей и по которой ступал наш младенец Спаситель, желая веселого Рождества и счастливого Нового года вам и всем членам общины, всем домашним и прихожанам церкви св. Павла. В моих молитвах и в Святой Жертве алтаря все они имеют свою долю. Мое сердце и его привязанности пребывают с вами. Если бы я мог осуществить свое желание, я пролил бы непрерывный поток благословений на каждого из вас, подобно великой реке Нил — реке, которую видел Авраам и берега которой освящены стопами Иисуса, Марии и Иосифа. Поминайте меня особенно во всех ваших молитвах в эти великие праздники. Совершите мессу по моему особом намерению в каждый из них».

Поездка в Нубию и обратно пошла ему на пользу в физическом отношении и оставила в его душе столь устойчивый мир, что некоторое время у него были сильные надежды на выздоровление; однако вскоре он убедился в обратном.

15 апреля отец Хеккер выехал из Каира в Иерусалим и провел несколько недель на Святой Земле, продолжая наслаждаться периодом духовного облегчения. Он пишет:

«Когда читаешь „Gloria“ и „Credo“ после того, как побывал в тех местах, где совершились великие выражаемые ими таинства, поражаешься их реальности самым удивительным образом. Истины нашей святой веры словно пропитывают кровь, входят в плоть и проникают до самого мозга костей».

Первым приветствием, отправленным им из святых мест, было письмо матери, полное выражений нежнейшей любви и благодарности, а также пылких религиозных чувств, порожденных пребыванием в местах земной жизни нашего Господа. Он вложил небольшой букетик полевых цветов, сорванных на горе Сион. Вскоре он вернулся в Европу, чтобы избежать жаркого палестинского лета, и начал череду поездок по курортам, святыням и изредка к друзьям, обладавшим особым очарованием. Его брат Джон умер примерно в это время, и эта весть исторгла у него письмо с ободрением и соболезнованием их матери. Джорджу Хеккеру и его жене он писал часто, и его письма были полны любви, полной покорности Божественной Воле и религиозных чувств.

Следующий отрывок может представить интерес, поскольку указывает на возвращение его скорбного душевного склада:

«Я принялся писать басни. Вот одна из них: Жил-был птиц, который попался в силки. Чем больше он бился, пытаясь освободиться, тем сильнее запутывался. Обессилев, он решил выжидать с напрасной надеждой, что птицелов, когда придет, освободит его. Однако появление последнего не стало сигналом к возвращению на улыбающиеся луга и к любимым товарищам, но предвещало смерть от его руки. Глупая птица! зачем ты полетела в силки? Бедняжка; она не могла найти пропитания нигде и изнемогала от голода; семена были столь заманчивы, и тот, кто приманивал ловушку, отлично знал это и то, что птица не сможет противостоять своему аппетиту. Птицелов — наш Господь. Приманка — Божественная Любовь. Птица — душа. О искусный ловец душ! О непреодолимая приманка Божественной Любви! О жалостная жертва! но поистине блаженная душа; ибо в руках нашего Господа душа умирает лишь для себя, чтобы преобразиться в Бога».

Во всех своих странствиях в поисках целебной смены воздуха или ради целебных вод он старался заезжать в знаменитые святыни; что же касается мест, отмеченных в светской истории, или обычных курортов туристов, о них нет ни малейшего упоминания в его письмах, если не сделать исключение для достопримечательностей Египта и некоторых художественных галерей Европы. Но, «влекомый святой Екатериной», он снова отправился к ее мощам в Геную. Побуждаемый святым Франциском Сальским, он навестил Анси, что оказало на него успокаивающее действие, ибо этот святой также был одним из его любимых. Он часто отклонялся от маршрута, чтобы повидать друга или завести знакомство с кем-то из известных в религиозных кругах мужчин или женщин, и сам удивлялся тому, сколько людей слышали о нем и желали с ним познакомиться. Он легко сходился с людьми, и американские, английские и французские попутчики могли свободно беседовать с ним и составлять ему компанию при условии, что они будут говорить на религиозные темы либо на более серьезные социальные и расовые вопросы. Немалесодержательно и то обстоятельство, что, страдая слабостью нервной системы, он мог часами рассуждать об отвлеченной философии без всякой умственной усталости. Обсуждая такие темы, как различные проявления природы и благодати, различные теории постижения бытия Божия или пути пробуждения у инославных убежденности в правоте Церкви, он мог утомить крепкий мозг здорового человека. Утомляли его земные дела. Свою беседу он иллюстрировал вспышками света, отражавшегося от его прошлого опыта. Когда обстоятельства обрекают столь щедрые души, как отец Хеккер, на бездействие, излюбленным утешением для них становится собирание крупиц былого труда или извлечение возвышенных идей из переполненной памяти о прежнем усердии, что часто приносит немалую пользу тем, кто слушает. И в этом не было ничего праздного или хвастливого, в чем мы можем убедиться из следующего:

«Будьте уверены, я не стану следовать собственной воле, если смогу этого избежать. Руководством мне послужат все требования благоразумия и мудрости. Пока тучи не рассеются, я буду молча ждать, наблюдать и молиться, ища света везде, где есть хоть малейшая разумная надежда его обрести. Между тем время мое потрачено не впустую. Путешествия, которые я совершил, люди, встреченные на пути, — всё это и тысяча других мелочей, сопутствующих моему нынешнему образу жизни, суть лучшие воспитатели для усовершенствования разума, исправления суждений и придания большей широты мыслям... Мне кажется, что я почти зримо вижу и осязаемо чувствую благословение божественной благодати на трудах нашей общины — в ее гармонии, в успехе ее миссий, в особых благодатях ее членов, в их бодрости и усердии: и всё это также в мое отсутствие. Следовательно, мое отсутствие не может быть неугодным Божественной Воле; скорее, все это свидетельствует об обратном и пробуждает в моей душе неизъяснимое утешение».

Но впоследствии он говорил одному из своих собратьев: «О, отец! я грустил все то время, что был в Европе. Почему же? Ну, потому что я был вдали от дома, вдали от своего дела, вдали от своих товарищей. И именно поэтому я привязывался там к тем людям, которые чувствовали то же, что и мы, разделяли наши взгляды и участвовали в наших устремлениях и целях».

То, как он оценивал свои шансы на выздоровление, видно из следующего:

«Мне больше нечего сказать о своем здоровье, кроме того, что его нет. Если бы я побывал в своем прежнем состоянии здоровья двенадцать или хотя бы шесть часов, моя совесть не дала бы мне ни минуты покоя в моем нынешнем положении. Она стала бы тревожить меня и заставила бы взяться за работу. Сейчас же я спокоен, умиротворен и не делаю ничего, кроме добровольного перенесения слабости и бездействия».

Из Парижа 2 июня 1874 года он пишет Джорджу и Жозефине Хеккер о визите к кардиналу Дешаму в Брюссель, где он встретил своего бывшего духовника отца де Бюггенома. Он полностью изложил им свои мысли о состоянии религии в Европе, и хотя оба они были его поклонниками и теплыми друзьями, лишь на третий день ему удалось сделать себя до конца понятым и рассеять их предубеждения и подозрения. Но перед отъездом результатом стало «полное взаимопонимание, горячее сочувствие и всеобщее одобрение». В одной из более ранних

глав этой «Жизни» мы уже касались того, как трудно было отцу Хеккеру быть понятым. В данном случае он претерпел немало мук, за которые, по его словам, радость окончательного согласия щедро вознаградила его.

У него завязалась тесная дружба с аббатом Ксавье Дюфреном, благочестивым и просвещенным священником из Женевы, и с его отцом, доктором Дюфреном, известным как оплот всех дел милосердия и религии в этом городе. Аббат Дюфрен сильно привязался к отцу Хеккеру. «Всемогущий знает, — писал он ему, — как горячо я желаю снова увидеть вас, ибо никто сильнее меня не ощущает потребности в вашей беседе, она столь сильно способствовала моему преуспеянию». Мы получили от аббата Дюфрена воспоминания об отце Хеккере, представляющие ценность как независимое современное свидетельство. Они столь исполнены признательности и поучительны, что мы приведем большую их часть в качестве приложения, вместе с двумя письмами кардинала Ньюмена, написанными после смерти отца Хеккера.

Следующий отрывок взят из письма мадам Кравен, написанного в начале 1875 года:

«Излишне говорить вам, как часто мы вспоминали о вас, равно как и о том, что мы думали, говорили и размышляли над теми многочисленными и великими темами, которые обсуждались в течение этой недели восхитительного покоя и уединения (хотя, конечно, отнюдь не молчания). Позвольте мне от себя заявить, что многие ваши слова будут глубоко, с благодарностью и пользой запечатлены в памяти, и что мне кажется, будто всё то, что вы объяснили нам в особенности касательно внутренней жизни, которая одна только придает смысл и полезность внешним знакам и символам (какими бы священными они ни были), а также путей и средств оживления этой внутренней жизни, — всё это находит во мне отклик как ясное выражение моих собственных мыслей человеком, который прочел их лучше меня самой».

Так благочестивая и интеллигентная француженка описала воздействие, которое точно так же ощущали мужчины и женщины всех сословий и самых разных школ мысли, встреченные отцом Хеккером в Европе.

Это было написано по получении вестей об общине:

«Отрадно видеть, как продвигаются все эти добрые дела [в паулистской общине]. Для меня они звучат скорее отголоском моего прошлого, нежели самой реальностью. Перед тем как отправиться к Нилу, я говорил некоторым друзьям, что знал некогда человека по имени Хеккер, но утратил с ним знакомство и собираюсь вверх по Нилу, чтобы разыскать его. Быть может, я настигну его в Вади-Халфа в Нубии! Но этого не случилось. Порой мне кажется, что поиски тщетны и что мне придется смириться с его утратой и начать новую жизнь. Во вторник этой недели у меня на уме поездка в Милан, где я намерен пробыть несколько дней. Я нахожу друзей почти в каждом городе. В прошлую пятницу я обедал с архиепископом Туринским и познакомился с одним-двумя здешними священниками. Время от времени я посещаю музеи, картинные галереи и т. д.; так время внешне проходит, пока Богу не будет угодно пролить больший свет на мою душу, укрепить мое тело и прояснить мой путь».

Вот его впечатления от Рима после его занятия итальянцами, а также рассказ об аудиенции у Святейшего Отца:

«Рим поистине изменился — не столько внешне, материально, сколько в своей духовной атмосфере. Он утратил свой христианский экзорцизм и возвратился к прежнему языковому состоянию. Современный дух также бурно вторгся в него в материальном порядке. Боюсь, прежний порядок уже никогда не вернется — по крайней мере, в прежнем виде; если он и вернется, то на иной основе. Последняя цитадель пала под натиском современной активности и напора. Кто мог помыслить об этом двадцать лет назад? Очарование Рима исчезло даже для инославных, ибо, находясь здесь, они чувствовали себя вознесенными над самими собой в более близкую им и духовную атмосферу, и их души наслаждались этим, хотя их интеллектуальные предрассудки противоречили этим принципам. Очарование, которое они сознавали, вопреки всему влекло их назад в Рим. Но это очарование в значительной мере ушло».

«На днях у меня была очень приятная частная аудиенция со Святейшим Отцом. Среди прочего я показал ему „Юного католика“, что доставило ему большое удовольствие. Он был поражен размером осла на картине из Обераммергау и спросил, неужели в той стране они вырастают такими большими. Я ответил: „Святейший Отец, ослы нынче вырастают большими повсюду“. Он сердечно рассмеялся и произнес: „Bene trovato“».

Отец Хеккер находился в Риме, когда в марте 1875 года его старый друг, покровитель и первый духовный наставник архиепископ Макклоски был возведен в кардинальское достоинство. Он был крайне рад, послал кардиналу богатую шелковую сутану и дал публичный банкет в честь монсеньора Рончетти и доктора Убальди, которые должны были отвезти кардинальские инсигнии в Нью-Йорк. Мы обязаны доброте архиепископа Корригана за предоставление копии поздравительного письма отца Хеккера, основные части которого мы прилагаем ниже. Взгляд на государственную политику в отношении Коллегии кардиналов, выраженный в этом письме, был подробно развит в статье, опубликованной отцом Хеккером в журнале „Catholic World“, когда был назначен кардинал Гиббонс; его также можно найти в его последнем томе „Церковь и эпоха“:

«Выбор Верховного Понтифика, сделавшего Вас первым кардиналом в иерархии Соединенных Штатов, доставляет здесь огромную радость всем вашим друзьям. Ибо поскольку почести и достоинства в Церкви присуждаются за выдающиеся заслуги и способности, качества, которые они всегда признавали и ценили в Вас, этим событием стали известны всему миру».

«Это возведение американского прелата в кардинальское достоинство является отрадным знаком того, что церковные почести открыты для людей заслуженных из всех наций, и следует надеяться, что каждая нация будет представлена в Коллегии кардиналов пропорционально своему значению, и тем самым Святой Престол будет представлен в лице своих советников всем миром, сделав свою всеобщность более полной. Выиграет от этого и Церковь, и мир; и я не сомневаюсь, что ваше назначение на этот пост в Церкви будет с этой точки зрения популярно среди американского народа».

Его продолжающаяся и незаметно нарастающая телесная слабость, а также то, что казалось непреодолимым душевным отвращением к попыткам хотя бы отчасти возобновить свою прежнюю деятельность в Соединенных Штатах, казалось, отрицательно решали вопрос о его скором возвращении домой. Он начал думать, что на то была воля Божия, чтобы он окончательно перенес свое влияние в Старый Свет. Его ум был полон религиозных проблем Европы, и идея паулистов для Европы — отличающаяся в деталях от американских паулистов, но тождественная с ними по духу — вскоре завладела его мыслями. Читатель помнит убеждение отца Хеккера, высказанное при отъезде из Рима после Ватиканского собора, что положение дел в Старом Свете призывает к апостольству свободного сообщества полностью освященных мужей, какими он хотел бы видеть паулистов. Теперь он уверовал — или почти уверовал, — что Бог уготовал его болезни стать средством практического воплощения такого движения. Благодаря ей смутные очертания народных чаяний духовного пробуждения, которые он повсюду встречал среди европейских наций, могли проявиться отчетливо и воплотиться через адаптацию основ общинной жизни к изменившимся европейским условиям. Он думал, что сможет подобрать ведущие умы для этого дела и, не перенапрягая своих сил, обучить их принципам и вдохнуть в них дух, необходимый для успеха. Всё это выдвигается в его письмах и обсуждается. Но этому не суждено было случиться в его время.

Следующие записи в его дневнике, сделанные во время Великого поста 1879 года, имеют в виду это европейское или, скорее, вселенское апостольство:

«Святой Дух готовит Церковь к усиленному излиянию Самого Себя в сердца верующих. Это усиленное действие Святого Духа обновит все лице земли — в религии и в обществе. Души будут вдохновлены Им на содействие в достижении этой цели».

«Вопрос в том, каким образом такие души будут сотрудничать с Ним в подготовке к этому необычайному излитию божественной благодати? Закономерностью всякого масштабного и действенного труда является ассоциация. Вдохновение, желание и сила сотрудничать и объединяться для содействия этой подготовке к Святому Духу должны прийти к каждой душе от Самого Святого Духа».

«Какова будет природа этой ассоциации и особый характер ее труда? Цель, которую следует иметь в виду, будет состоять в том, чтобы положить начало средству сотрудничества с Церковью в деле покорения всего мира Христу, возрождения апостольского духа и жизни. Для единства, деятельности и выбора средств следует полагаться на узы милости в Святом Духе и на Его вдохновения».

«Центральной истиной, побуждающей членов к действию, должно быть Царство Небесное внутри души, которое должно стать главным содержанием всех проповедей, объясняющих, как обрести его уже теперь».

«Будут призваны люди, обладающие тем универсальным синтезом истины, который разрешит проблемы, устранит противоречия и ответит на величайшие запросы эпохи; люди, которые будут защищать и отстаивать Церковь от нападок, грозящих ей уничтожением, с помощью оружия, подобающего времени; люди, которые обратят все подлинные чаяния эпохи — в науке, в социализме, в политике, в спиритизме, в религии, которые ныне извращены против Церкви, — в средства ее защиты и всеобщего торжества».

«Если поэтому задать вопрос, каким образом должно быть учреждено сотрудничество с новой фазой Церкви в усилении интенсивности и расширении ее божественной жизни в душах людей, ответ будет таков: посредством движения... проистекающего из синтеза высочайшей веры со всем добрым и истинным в элементах, ныне противопоставленных Церкви, устраняя тем самым противоречия и исчерпывая споры...»

«Можно ли найти некоторое число душ, движимых инстинктом Святого Духа, гением благодати, чтобы составить совместное усилие в особом деле нынешнего времени? Если такое дело существует и совместное усилие необходимо, разве Святой Дух не произведет в душах — по крайней мере, в некоторых — такое призвание? Разве узы единства в Святом Духе, которые объединят такие души, — это не всё, что требуется в нынешнем состоянии вещей для совершения этого дела?»

________________________

ГЛАВА XXXIII

«ОБРАЩЕНИЕ К ЦЕРКВИ» ПРЕБЫВАЯ в Европе, Бог открыл душу отца Хеккера крикам народов. Он был глубоко заинтересован состоянием религии там, и преследования, претерпеваемые католиками в Германии, Швейцарии и Италии во время его пребывания, пробуждая его сочувствие, лишь усиливали его стремление найти средство — и средство фундаментальное — от тех зол, от которых страдала Церковь. Народы Старого Света с их разнящимися устремлениями непрестанно спорили в его уме. Они постоянно являли друг другу свои разнообразные черты расы и традиции, в то же время реально проходя перед его взором во время его непрестанных странствий в поисках здоровья.

Что поражало и не менее раздражало отца Хеккера, так это политическая апатия католиков. Все деятельные умы казалось, ненавидели религию. Небольшому меньшинству антихристиан было позволено полностью контролировать Италию и Францию, и они выказывали в управлении этими ведущими католическими республиками языческую свирепость по отношению ко всему священному; и этому противостояла «боязливая апатичность» со стороны католического большинства. Последние уклонялись от обвинения в преступной трусости посредством экстравагантного проявления молитвенной религиозности. Чтобы объяснить эту аномалию и предложить от нее лекарство, отец Хеккер зимой 1875 года опубликовал брошюру объемом около пятидесяти страниц под названием «Раскрытие положения Церкви в свете недавних трудностей и споров и настоящих нужд эпохи». Она представляет собой краткий очерк его взглядов, более или менее отчетливо вынашивавшихся им со времен его пребывания в Риме в 1857–1858 годах, но полностью раскрывшихся в его уме на Ватиканском соборе и созревших во время нынешнего пребывания в Европе; читателю уже была представлена их сводка в письме, посвященном провиденциальному значению ватиканских декретов.

В чем дело с католиками, почему они позволяют своей национальной жизни — в образовании, в искусстве, в литературе, в общей политике — подвергаться оязычению мелкими кликами неверующих? Как объяснить эту слабость характера у католиков? Ответ заключается в том, что благочестивый и аскетический тип, на котором они воспитаны, рассчитан на подавление индивидуальной активности — качества, необходимого для политического успеха в наши дни. Энергия в мире современной политики не является продуктом молитвенного духа, доминирующего на континенте Европы. Этот дух в свое время спас Церковь, ибо он поощрял покорность тогда, когда искушение склоняло к бунту.

«Преувеличение, — говорится в „Раскрытии“, — личного авторитета со стороны протестантов вызвало в Церкви ее большее ограничение, дабы ее божественный авторитет мог обрести свое законное осуществление и оказать свое спасительное влияние. Ошибки и беды того времени [эпохи Реформации] проистекали из необузданной личной независимости, которой можно было противостоять лишь привычками усиленной личной зависимости. Contraria contrariis curantur. Защита Церкви и спасение души [при этих обстоятельствах] обычно обеспечивались ценой тех добродетелей, которые должным образом составляют силу христианского мужества. Выигрышем было сохранение и победа божественной истины и спасение души. Потерей было определенное падение энергии, приведшее к снижению активности в естественном порядке. Первое было постоянным и неоценимым приобретением. Второе было временной и не невосполнимой потерей».

Пассивные добродетели, взлелеянные под высшим Провидением для защиты угрожаемого внешнего авторитета в религии и приносящие удивительные плоды единообразия, дисциплины и послушания, хорошо служили в политике эпох Реформации и Постреформации, когда почти все правительства были абсолютными монархиями; но нынешние правительства являются республиками или конституционными монархиями, и предполагается, что ими правят сами граждане. Это требует индивидуальной инициативы, активного личного усердия и прямого вмешательства в общественные дела. Бдительные и мужественные избиратели правят народами. Поэтому, без ущерба для всецелого послушания, деятельные добродетели как в естественном, так и в сверхъестественном порядках должны культивироваться преимущественно; в первом порядке — всё, что направлено на опору на собственные силы, а во втором — внутреннее руководство Святого Духа в отдельной душе. Это, как утверждается в „Раскрытии“, и есть выход из нынешних трудностей. То, что это провиденциальный выход, доказывается поразительнейшими свидетельствами: отвлечением антикатолических сил от нападок на авторитет к нападкам на самые элементарные принципы религии — Бога, совесть и бессмертие; устремлением англосаксонских и тевтонских умов религиозного склада к Церкви, призывающим к духовным влечениям в соответствии с независимостью характера, свойственной этим расам; безнадежным провалом постреформационных методов в ответе на нужды часа; и особенно ватиканскими декретами, которые положили конец всяким спорам об авторитете среди католиков. Потребности времени поэтому требуют среди католиков добродетелей, которые проявляли бы личную силу католической жизни не меньше, чем органическую. Все они должны сосредоточиться вокруг взращивания Святого Духа в отдельной душе.

«Свет, требуемый эпохой для ее обновления, — говорится в „Раскрытии“, — может исходить только из того же источника. Обновление эпохи зависит от обновления религии. Обновление религии зависит от большего излияния творческой и обновляющей силы Святого Духа. Большее излияние Святого Духа зависит от уделения повышенного внимания Его движениям и вдохновениям в душе. Радикальное и адекватное средство от всех бед нашей эпохи и источник всякого истинного прогресса заключаются в усиленном внимании и верности действию Святого Духа в душе. „Пошлешь Дух Твой — созидаются, и Ты обновляешь лице земли“».

Следующий отрывок дает синтез двоякого действия Святого Духа, показывая, как внешний авторитет и послушание ему надежно обеспечиваются внутренними добродетелями:

«Святой Дух во внешнем авторитете Церкви действует как непогрешимый толкователь и критерий божественного откровения. Святой Дух в душе действует как Божественный Податель жизни и Освятитель. Крайне важно, чтобы эти два различных служения Святого Духа не смешивались. Предположение о том, что может существовать какая-либо оппозиция или противоречие между действием Святого Духа в высших решениях авторитета Церкви и вдохновениями Святого Духа в душе, никогда не может прийти в голову просвещенному и искреннему христианину. Святой Дух, Который посредством авторитета Церкви учит божественной истине, есть тот же Дух, который побуждает душу принимать преподаваемые Им божественные истины. Мера нашей любви ко Святому Духу есть мера нашего послушания авторитету Церкви... Есть один Дух, который действует в двух различных служениях, сходящихся к одной цели — возрождению и освящению души».

«В случае неясности или сомнения относительно того, что является божественно откровенной истиной или является ли то, что побуждает душу, вдохновением Святого Духа, следует прибегать к Божественному Учителю или критерию — авторитету Церкви. Ибо следует помнить, что Церкви, представленной в первую очередь св. Петром, а впоследствии его преемниками, было дано обещание ее Божественного Основателя, что „врата ада никогда не одолеют ее“. Никакого подобного обещания Христос никогда не давал каждому отдельному верующему. „Церковь Бога живого, столп и утверждение Истины“. Испытанием же поистине просвещенного и искреннего христианина в случае неопределенности будет готовность его послушания голосу Церкви».

«Из вышеприведенных ясных истин можно вывести следующее практическое правило поведения: Святой Дух является непосредственным руководителем души на пути спасения и освящения; а критерием, или испытанием того, что душа ведома Святым Духом, служит ее готовность к послушанию авторитету Церкви. Это правило устраняет всякую опасность без исключения, и с ним душа может ходить, бежать или летать, если пожелает, в величайшей безопасности и с полнейшей свободой по путям святости».

«Практическая цель всякой истинной религии — привести каждую отдельную душу под непосредственное руководство Божественного Духа. Божественный Дух сообщает Себя душе посредством таинств Церкви. Божественный Дух действует как толкователь и критерий откровенной истины через авторитет Церкви. Божественный Дух действует как принцип возрождения и освящения в каждой христианской душе».

«Такое раскрытие христианства — союз внутренних и внешних признаков достоверности — призвано породить у верующих более просвещенное и глубокое убеждение в его божественной истине, побудить их к более энергичным личным действиям; и, что более важно, оно открыло бы дверь для возвращения в лоно Церкви многих заблудших, но не окончательно погибших чад. Усиленное действие Святого Духа при более энергичном сотрудничестве со стороны верующих, которое находится в процессе осуществления, возвысит человеческую личность до интенсивности силы и величия, порождающей новую эру в Церкви и в обществе; эру, которую трудно охватить воображению и еще труднее описать словами, если мы не прибегнем к пророческому языку вдохновенных Писаний».

Таким образом становится очевидным, что отец Хеккер не отрицает гармонии между молитвенным духом и практиками, преобладавшими в разные эпохи Церкви; но он обращает внимание на то, что доминирующая нота одной эпохи не всегда совпадает с таковой в другую. И используя слова „критерий“ и „испытание“, описывающие Церковь, он стремится передать их полный смысл: не просто отвес для поднимающейся стены, но саму божественную точность, ставшую внешней. Его внешний критерий относится к внутренней жизни так же, как членораздельная речь относится к человеческому голосу.

«Раскрытие — это не что иное, — пишет он домой, — как общее очертание движения извне внутрь; как в XVI веке движение было изнутри наружу. Это было вызвано характером нападения протестантизма. Церковь, защитив с помощью возросших [внешних] средств то, на что было совершено покушение, может вернуться к своему нормальному течению с усиленной активностью. Я даю указание на природу этого движения:»

«Усиленное действие Святого Духа в душе вследствие этого большего внимания, направленного на внутреннюю жизнь, и более совершенное объяснение таковой. Изложение отношения внешнего к внутреннему в Церкви. Действие Святого Духа в душе и Его дары служат лекарством от бед нашего времени. Развитие умопостигаемой стороны тайн веры и внутренние причины истин божественного откровения. Такое движение откроет дверь для возвращения саксонских рас. Рассматриваются латино-кельты в их отношении к развитию иерархии, дисциплины, богослужения и эстетики Церкви. Причины протестантизма — антагонизм и ревность рас; нынешние преследования. Саксонская идея Католической церкви. Причина этого — они видят лишь внешнюю и человеческую сторону Церкви. Возвращение саксонцев вследствие новой фазы развития — проявления внутреннего и божественного их разуму. Переход рас; в будущем саксонизация превратит естественное в сверхъестественное, латино-кельты натурализуют сверхъестественное. Представленный план и соображения — это путь к спасению от истребления христианства саксонцами и отречения от христианства через отступничество латинян. Союз этих рас в Церкви, с их цивилизацией и силой, есть средство быстрого распространения христианства по всему миру.

«В Изложении я следую просто по стопам Церкви, как указано в ее истории, в энцикликах Пия IX и на Ватиканском соборе. Церковь — это Бог, действующий непосредственно на человеческий род, ведущий его к его истинному предназначению, по пути всего истинного прогресса».

Изложение, как уже говорилось, отец Хеккер обсуждал со всеми подряд в различных частях Европы, но оно было оформлено осенью 1874 года, когда он находился на севере Италии. Он отвез его в Рим и предложил издательству «Пропаганда». В нем не нашли никаких изъянов; многие высокие сановники, некоторые из которых являлись членами Конгрегации Священного Дворца, ведающей цензурой, сердечно одобрили его и настаивали на его немедленной публикации; однако в последний момент власти сочли это нецелесообразным. Тогда его отправили в Лондон, где Пикеринг выпустил его анонимно, и миссис Крейвен тут же перевела его на французский язык. Примерно в то же время оно было опубликовано в качестве передовой статьи в журнале «Католик уорлд» (The Catholic World), а в 1887 году составило первую главу книги «Церковь и эпоха» — сборника более поздних и важных эссе отца Хеккера.