«Лоуренс и арабы»

«Здесь все в порядке (после тяжелой волны холеры и оспы), и я рассчитываю вернуться к Рождеству».

Второе письмо датировано декабрем 1913 года:

«Я постепенно скатывался вниз, пока несколько месяцев назад не обнаружил, что я обычный археолог. Я отчаянно боролся в Оксфорде и после окончания учебы, чтобы избежать навешивания ярлыков: но страховые агенты все-таки пригвоздили меня к месту... Мне очень полюбилось это место; и здешние люди — человек пять или шесть — и весь уклад жизни мне по душе. У нас есть 200 работников, с которыми можно забавляться как угодно, пока идут раскопки, и многие из них — просто великолепные парни; двое из них, старшие рабочие, ездили со мной этим летом в Англию — и с ними ужасно весело. Затем сами раскопки, где можно найти дюжину удивительных вещей; и множество прекрасных вещиц в деревнях и городах, чтобы забить ими дом. Не говоря уже об охоте за хеттскими печатями в окрестностях и Евфрате, где можно отдохнуть, когда становится слишком жарко. Это место, где лотос едят почти каждый день».

Зимой 1913 года доктора Хогарта попросили порекомендовать археолога, который мог бы присоединиться к изыскательской партии на Синайском полуострове — пустыне между Палестиной и Египтом, по которой Моисей водил евреев до тех пор, пока не превратил их в воинственный народ. Он порекомендовал Вулли, но Вулли не мог выделить три месяца, на которые он требовался, поэтому они с Лоуренсом отправились вдвоем на шесть недель и разделили работу между собой. Они хорошо сошлись с руководителем изысканий, капитаном Ньюкомбом, офицером Инженерных войск, который впоследствии воевал в Арабии вместе с Лоуренсом, и сделали важные открытия древних памятников. Они нанесли на карту, пожалуй, не слишком серьезно, предполагаемый маршрут передвижения израильтян и обнаружили место, которое вполне могло быть Кадес-Варни, где Моисей ударил о скалу и забил ключ с водой. Они дошли до Петры и Маана в Арабии — мест, сыгравших важную роль в кампании Лоуренса четыре года спустя. Их отчет опубликован в книге под названием «Пустыня Син», изданной в 1914 году Палестинским фондом исследования. Изыскания не могли считаться полными без определенных ориентиров, снятых в красноморском порту Акаба, но турки по военным соображениям отказали в разрешении. Лоуренс сказал Ньюкомбу, что он пойдет и посмотрит на Акабу. Он добрался туда без сопротивления и сделал необходимые записи. Затем у него внезапно возникло желание исследовать древние руины на небольшом островке под названием Фарун, который лежит в четверти мили от побережья. Он попросил разрешения воспользоваться единственной лодкой, находившейся на берегу. Турки отказали, и большая толпа вытащила лодку высоко на берег, так что сдвинуть ее с места не было никакой возможности. Лоуренса это не остановило. Среди бела дня, когда все турецкие солдаты ложатся спать, он соорудил плот из трех своих больших верблюжьих водяных баков. Эти медные баки вмещали по восемнадцать галлонов каждый и имели размеры примерно три фута шесть дюймов на один фут три дюйма при глубине в девять дюймов; из них получались отличные плоты. Ветер благополучно перенес его на другой берег, и он осмотрел руины, однако на обратном пути испытал трудности. К тому же вода кишела акулами.

Следует пояснить, что изыскания были заказаны Китченером в военных целях. Однако они были замаскированы под археологические. Палестинский фонд исследования получил у турок разрешение на них, и задачей Лоуренса и Вулли, как они обнаружили по прибытии, было обеспечение археологического прикрытия для картографической деятельности Ньюкомба.

II

Краткое описание внешности Лоуренса: — Он невысок (пять футов пять с половиной дюймов), туловище у него, судя по всему, длинное по сравнению с ногами, поскольку сидя он производит более внушительное впечатление, чем стоя. У него крупная голова нордического типа, резко вздымающаяся сзади. Волосы светлые (не блондинистые) и довольно тонкие; цвет лица светлый, и он мог не бриться дольше большинства мужчин так, чтобы этого не было заметно. Верхняя часть его лица доброжелательная, почти материнская; нижняя часть суровая, почти жестокая. Глаза серо-голубые, постоянно в движении. Руки и ноги маленькие. Он обладает или обладал огромной физической силой: его видели поднимающим винтовку на вытянутой руке, держа ее за конец ствола, пока она не оказывалась параллельно земле — и при этом никто не заподозрил бы в нем никого, кроме человека крепкого сложения. В Арабии он завоевал уважение пустынных бойцов своими подвигами силы и ловкости в такой же степени, как и другими своими качествами. Проверочным испытанием для бойцов высшего разряда был трюк: соскочить с рысью бегущего верблюда и запрыгнуть обратно, держа в одной седельное кольцо, а в другой винтовку. Говорят, что Лоуренс это испытание выдержал. О его силе физической выносливости расскажет сама история.

Вот несколько первых впечатлений о Лоуренсе, которые трудно примирить между собой: — «Этот заурядно выглядящий человечек!» (поэт). «Лицо и фигура черкесской танцовщицы» (американский журналист-лектор). «Маленький человек с красным лицом, как у мясника» (Королевский танковый корпус). «Лицо как дешевый блокнот для записей; этакий мужиковатый тип» (Королевские военно-воздушные силы). «Комичный маленький икс — » (Королевский танковый корпус). «Молощий человек исключительной физической красоты: чистая правда, что до и после я не видел столь политого золота волос, ни столь пронзительно-голубых глаз» (посетитель в Кархемише). «Весьма тихие, степенные манеры, прекрасная голова, но незначительное тело» (майор верблюжьего корпуса).

У него есть привычка держать руки слабо сложенными ниже груди, прижимая локоть к бокам, и носить голову слегка наклоненной, а глаза устремленными в землю. Он может часами сидеть или стоять, не двигая ни единым мускулом. Говорит он короткими фразами, рассудительно и тихо, без сильного акцента на словах. Он часто ухмыляется и редко смеется. Он бьет без промаха из пистолета и отлично стреляет из винтовки. Его величайший природный дар — способность отключать ток своей личности всякий раз, когда он хочет остаться незамеченным в обществе. Он умеет выглядеть тяжелым и тупым, даже вульгарным; и постоянно использует эту способность для самозащиты. Когда он только поступил в Королевские военно-воздушные силы, его однажды отправили прибивать ковры под началом жены маршала авиации. Она хорошо знала его, но Лоуренс, во избежание всеобщего смущения, не желал быть узнанным, и потому она его не узнала. По правде говоря, люди, знавшие его прежде, почти никогда не узнают его в форме. Тугой воротник и фуражка служат маскировкой, а в его внешности нет ничего сходу примечательного, никаких изъянов в чертах лица, жестах или осанке. Когда ток не отключен, в его присутствии в комнате возникает странное ощущение силы, ровной силы, а не бесцельной и тревожной, и тем более мощной, оттого что она так хорошо контролируется; так что те, кто не принимает его как дружественное существо, склонны его опасаться. Мне даже доводилось слышать: «У Лоуренса должны быть прямые дела с потусторонним». Однако это вздор. Эта сила исходит изнутри, а не извне. Я заметил, что он не выносит прикосновений; рука, положенная ему на плечо или колено — это оскорбление; он понимает восточное представление о том, что «благодать» (он, полагаю, назвал бы это «целостностью») уходит из человека от такого прикосновения. Он никогда не станет пожимать руку, если может этого избежать, и никогда не будет драться врукопашную. Он не пьет и не курит. Это объясняется не сознательным убежденным трезвенничеством или тем, что он считает эти вещи ядом, а главным образом тем, что у него нет нужды пить или курить. Большинство людей начинают пить и курить из простой общительности: Лоуренс же всегда избегает любой общительности. Он чувствует себя неуютно с незнакомцами: это и называют его застенчивостью. Он считает выпивку, чревоугодие, азартные игры, спорт и любовные страсти — всю вселенную для среднего человека — излишними; в лучшем случае стимуляторами для тех лет, когда жизнь становится пресной.

Он избегает трапезничать вместе с другими людьми. Регулярное время приемов пищи ему не по душе. Он ненавидит ждать еды дольше двух минут или тратить на еду больше пяти минут. Вот почему он питается главным образом хлебом с маслом. А воду он любит больше любого другого напитка. По его мнению, еда — процесс весьма интимный и должен происходить в маленькой комнате за запертыми дверьми. Он ест, когда вообще ест, что случается редко, небрежно и отрешенно. Он заглянул ко мне как-то раз во время завтрака на своем гоночном мотоцикле: он проехал около двух сотен миль за пять часов. От завтрака он отказался. Позже я спросил его, какова еда в лагере. «Я редко ем ее: она достаточно хороша. Сейчас я кладовщик на интендантском складе, так что мне много не нужно». «Когда ты в последний раз ел?» — спросил я. «В среду». С тех пор, судя по всему, он перекусил лишь шоколадкой, апельсином и чашкой чая. А была суббота. Тогда, кажется, я положил рядом с ним яблоки, и через некоторое время он потянулся за одним. Фрукты — его единственная слабость. (Кстати, Шелкли обладал такой же небрежной привычкой к еде, хотя и не процветал на ней так, как Лоуренс; и у него была лоуренсовская способность появляться и исчезать из комнаты незамеченным, если он того желал.) У него есть привычка время от времени прекращать нормальное питание на три дня — редко на пять — просто чтобы убедиться, что он может это сделать без чувства беспокойства или напряжения. От этого поста восприятие вещей становится очень острым, считает он, и это хорошая тренировка для тяжелых времен. Его жизнь была полна тяжелых времен.

Лоуренс также, когда волен распоряжаться собой, избегает регулярных часов сна. Он обнаружил, что его мозг работает лучше, если он спит так же нерегулярно, как ест. На службе в Королевских военно-воздушных силах он всегда ложится в постель по сигналу «отбой» и спит до за полночи. Затем он дремлет, более или менее размышляя до самого подъема. По его наблюдениям, ночью чужие умы отключены, и это дает его уму больший диапазон, свободный от их вибраций. Он по возможности избегает любых социальных контактов, всех публичных мероприятий. Он не вступает ни в какие клубы, общества, группы. Он отвечает на немногие письма, лишь на самые неотложные, да и то не всегда. Посетив Оксфорд в 1922 году после двух месяцев на Востоке, затянувшихся до шести, он обнаружил свой стол заваленным корреспонденцией; пожалуй, двумя или тремястами писем. Он дал распоряжение ничего не пересылать. Он внимательно прочел их все и отправил единственный ответ — телеграмму: остальное отправилось в корзину для бумаг. Обычно он отвечает на предоплаченную телеграмму. Или, точнее было бы сказать, он пользуется бланком ответа, хотя и не обязательно отправляет его адресату. Он никогда не отвечает на письма, адресованные ему как «Лоуренсу»: это предупреждение может сберечь кому-то из моих читателей деньги на марки. Когда он все же пишет письмо, оно не из тех, что попадают в корзину для бумаг. Письмо Лоуренса всегда практично, обдумано, содержательно, полезно, информативно. В таком роде... «Когда поедешь в Реймс, поезжай один. Сядь у основания шестого пилястра с запада на южной стороне прохода нефа и посмотри наверх между четвертым и пятым столпами на третье окно верхнего яруса стен нефа с северной стороны...» (1910).

Он один из тех редких людей, у которых разумное отношение к деньгам. Он их не любит и не боится, поскольку убедился в их бесполезности в те два-три раза, когда ему страстно хотелось чего-то по-настоящему стоящего. Он может быть финансистом, если и когда ему этого захочется; по большей части же состояние банковского счета его не беспокоит. На данный момент у него нет никакого банковского счета вовсе и он приложил немало усилий, чтобы не заработать ни пенни на всех своих сочинениях об Арабском восстании. Помимо этого, он изо всех сил старался заработать пером и за четыре года анонимных трудов выручил 35 фунтов. Эти заработки он называет маслом на свое хлебом с маслом от Королевских военно-воздушных сил. Он пишет с большим трудом, много правит и не испытывает ни гордости, ни удовольствия от написанного. Большая часть этих доходов получена от переводческой работы, и ни один пенни — от художественного или оригинального творчества. Он никогда не собирается писать еще одну настоящую книгу. Кстати, пишет он обычно черными чернилами, потому что они оставляют хороший след на странице. Его почерк непритязателен и с первого взгляда почти школьнический, но неизменно разборчивый. Он сильно меняется в зависимости от настроения: от крупного и квадратного до мелкого и узкого, от прямого до слегка наклоненного назад. Полагаю, единственное, что ему нравится — это найти того, кто знает больше него самого или умеет что-то делать лучше него. К такому человеку он привяжется и выучит всё, чему можно научиться. И если он встречает кого-то, кто действительно способен мыслить быстрее или точнее его самого и даже предвосхищать его в его внешне эксцентричных, но тщательно обдуманных поступках, тем лучше. В то же время он обладает диким убеждением в собственной всеобщей несостоятельности, которое не позволяет опровергать конкретными случаями, когда он проявил превосходство над другими. Это не скромность, а искренняя вера в собственную никчемность, напоминающая вопли в церковной литании, и она не терпит возражений.

Пожалуй, самая неожиданная его личная черта заключается в том, что он никогда не смотрит людям в лицо и никогда не узнает лиц. Это наследственное; его отец однажды наступил ему на ногу на улице и прошел мимо с извинениями, не узнав его. Он не узнал бы даже мать или братьев, если бы встретил их без предупреждения. Благодаря многолетней практике Лоуренс способен минут двадцать беседовать с любым обратившимся к нему человеком, не выдавая того, что он понятия не имеет, кто это такой. И в то же время он может живо и во всех подробностях помнить имена, детали вкусов и характера, слова, мнения и места. Он изо всех сил старается разглядеть людей, но постоянно попадает в неприятности из-за того, что не узнает и не отдает чести офицерам, когда те вне формы; ибо никто не желает верить его оправданиям.

Он никогда не был догматиком ни в отношении какого-либо вероучения, ни политических убеждений: он не верит в философский Абсолют. Ему чужды толпы и любые люди, чья единственная сила состоит в том, что они являются членами какого-то общества или веры. Совершенно очевидно также, что он ожидает от людей обретения самих себя и верности себе, а также того, чтобы они позволяли соседям делать то же самое: он хотел бы, чтобы каждый человек был вечным вопросительным знаком. Он может быть безжалостен до степени жестокости: удар его гнева, являющегося холодным, тихим, смеющимся гневом, силен. Слышать, как он, скажем, отчитывает самозванца, утверждающего, будто он служил во время Войны на Востоке в таком-то подразделении, или напоминает хаму о людях, намеренно отправленных им на смерть в такой-то провинции — это устрашающий опыт. Но когда обидчик удаляется, гнев тоже исчезает, не оставляя следа.

Лоуренс не любит детей (или собак, или верблюдов) скопом, в обычном сентиментальном смысле. Ему нравятся немногие дети (как и немногие собаки, немногие верблюды). От остальных он сторонится. Он боится их и жалеет их, как существ, насильно — без учета их желаний — ввергнутых в существование, в котором они, если они добрые существа, неизбежно столкнутся с разочарованием. Это не помешает ему порой искренне беседовать с ребенком, обращаясь с ним как с независимой личностью, а не просто как с толковым эхом его родителей.

Похоже, он не видит никакой пользы в человеческом роде как таковом и не интересуется его продолжением. Ему чужда сентиментальность по поводу всеобщего братства, как и Свифту; он не ценит творений рук человеческих. И пришел к такому взгляду, полагаю, тем же путем, что и Свифт, через непреодолимое чувство личной свободы, широту сердца и страстное стремление к совершенству, столь очевидно недостижимому, что едва ли стоит браться за дело.

Можно сделать вывод, что когда в 1922 году его неприязнь к толпе стала слишком сильной и он увидел, что она превращается для него в определенное ограничение, когда он обнаружил, на самом деле, после мнимого триумфа аравийской авантюры, что, избегая маски народного героя, он все больше уходит в тень и начинает нездорово интересоваться простым пребыванием в роли самого себя, он предпринял радикальный шаг — завербовался и связал себя жизнью, в которой был вынужден вечно быть частью толпы. Армия и военно-воздушные силы — это современный эквивалент монастыря, и спустя пять лет он не жалеет о выборе столь же телесной жизни, как у животного, где обеспечены еда, питье, а также круговорот работы в упряжке и стойло после него, пока новый день не принесет повторение вчерашнего труда.

«РЯДОВОЙ АВИАЦИИ ШОУ» в «непарадной форме»

Авторские права

То, что называют «любовью Лоуренса к публичности», лучше всего объяснить жгучим стремлением познать самого себя, ибо никто не может быть собой, предварительно не познав себя. К публичности в смысле того, что публикуют о нем, он равнодушен; его не более чем забавляет то, что он читал о себе. Но это перестает забавлять его, когда он встречает людей, которые верят всему, что читают о нем, и ведут себя так, будто легенда — это правда. Он отрицает легенду, а они говорят: «до чего же скромны эти герои» — и его едва не тошнит. Он не верит, что герои существуют или когда-либо существовали; он подозревает в каждом из них шарлатана. Если он порой и интересуется тем, что люди думают о нем, то лишь потому, что их мнение может показать ему, какой он человек, яснее, чем любые самоисследования. Его часто обвиняли в тщеславии из-за того, что он позировал для портретов стольким художникам и скульпторам — он отказывался позировать всего четыре раза, — но это противоположность тщеславия. У тщеславного человека очень четкое представление о себе, которое он пытается навязать окружающим. Лоуренс позирует для портретов, потому что хочет выяснить, каков он есть, по тому воздействию, которое он производит на художника: дабы быть далеким от тщеславия, у него, очевидно, нет никакого собственного образа, кроме презрительного. Он принимает точку зрения, что он законченный обманщик и лицедей; главным образом, пожалуй, потому, что люди, которые сами являются обманщиками и лицедеями, видят в нем свое подобие.

У него есть еще одна причина «позировать», и она заключается в том, что художники (в широком смысле) — единственный класс человеческих существ, к которому он хотел бы принадлежать. Он может заглушить сожаление, которое, справедливо или нет, испытывает из-за того, что не является настоящим художником, наблюдая за работой художников и предоставляя им себя в качестве модели. Он проделал немалую экспериментальную работу в скульптуре; однажды он сказал мне, что где-то, кажется в Сирии, на крыше дома осталось дюжина его статуй в натуральную величину. Несомненно, некоторые украшения снаружи неконформистской часовни на Иффли-роуд в Оксфорде — его работы, но неподписанные и неотличимые от остальных. Я видел созданные им изделия из серебра. Он писал стихи, но они отстают от его замыслов еще серьезнее, чем его ремесла, поскольку поэзия допускает больше свободы, чем они. Главное проклятие Лоуренса в том, что он не может перестать думать, и под мышлением я подразумеваю не простое вычисление на основе какого-то набора фактов, а гораздо более напряженный и трудный процесс, который сам создает факты, испытывает их по ходу дела и уничтожает, когда все закончено. За все время знакомства я знаю не больше трех людей, которые действительно умеют мыслить, и эти трое включают в себя Лоуренса. Кажется, он беспрерывно напрягает ум во всех направлениях и находит мало что или вовсе ничего; «размахивая руками», как выразился один арабский поэт, «как слепой верблюд в темноте». По крайней мере, это усилие делает ум крепче и выносливее.

Но этот рассказ становится слишком философским, а самое простое заключение о Лоуренсе — лучшее. Дело вовсе не в том, что «он великий человек». Величие его достижений в любом случае исторично. Он, чужеземец и неверный, вдохновил и возглавил самое широкое национальное движение арабов со времен великих дней Магомеда и его первых преемников, и привел его к триумфальному завершению. Дело не в том, что он гений. Это слово стало избитым, почти бессмысленным, его привешивают к любому толковому ученому, скрипачу, стихотворцу или военачальнику. Дело даже не в том, что он «эксцентричный гений», если под словом «эксцентричный» не понимать то, что Лоуренс не совершает обычных поступков, которые совершают люди с успешными талантами; тех обычных вульгарных поступков, которых ждет толпа. Если бы Наполеон, например, бывший скорее вульгарным, чем «эксцентричным» гением, оказался на месте Лоуренса в конце кампании 1918 года, он провозгласил бы себя магометанином и укрепил новую Арабскую империю. Лоуренс ничего подобного не сделал, хотя обладал достаточной популярностью и властью, пожалуй, чтобы провозгласить себя Императором даже без официальной смены веры. Но было бы глупо ожидать от человека, обладающего качествами, которые ярко проявляются в ненастную погоду, чтобы он подавлял их в погожие дни. Он ушел и оставил арабов пользоваться дарованной им свободой, свободой, не отягощенной его правлением, которое, сколь бы справедливым и мудрым оно ни было, навсегда осталось бы чужеземным правлением. Он противоречил бы сам себе, если бы претерпел столько мук ради освобождения арабов, а затем поработил их под своей властью. Беда с ним часто заключается в том, что он слишком здравомыслен. Порою он озорной, но никогда не эксцентричный; он ничего не делает без уважительной причины, хотя его решения могут разочаровать толпу. В поступках Лоуренса не было ничего эксцентричного, когда он завербовался рядовым авиации в 1922 году. Когда я услышал об этом впервые, это меня не удивило: человек привыкает ничему не удивляться из того, что делает Лоуренс. Моим единственным комментарием было: «Он знает собственные потребности», и теперь я ясно вижу, что это был самый честный поступок по отношению к самому себе, какой он только мог совершить. Более того, это был курс, на который он решился еще в 1919 году и который предлагал маршалу авиации сиру Джеффри Салмонду еще до Перемирия. Но лишь пока мистер Уинстон Черчилль не предоставил арабам то, что Лоуренс считал справедливым урегулированием, он был свободен поступать по своему усмотрению. Политика объясняет трехлетнюю задержку.

Меньшее и большее из того, что можно сказать о Лоуренсе, сводится к тому, что он — хороший человек. Это «хороший» — нечто такое, что может понять ребенок, дикарь или любой простодушный человек. Это просто чувство, которое возникает от него, ощущение: «вот человек с огромными возможностями, человек, который мог бы заставить большинство людей делать для него ровно то, чего он пожелает, и при этом тот, кто никогда не станет использовать свои возможности из уважения к личной свободе другого человека».

Популярные предложения, высказывавшиеся в последнее время относительно применения талантов или гения Лоуренса, были столь же многочисленны и разнообразны, сколь и нелепы. Общественность проявила к нему интерес, который едва ли не граничит с претензией на владение: но никто не владеет Лоуренсом и никогда не завладеет. Он не общественный Ниагарский водопад, который можно обуздать для каких-либо политических или коммерческих целей. Пост генерал-губернатора колонии? Что это за назначение для человека, который мог бы стать Императором? И представьте Лоуренса, который давно пришел к точке неверия в собственное существование и существование всех остальных, за закладкой фундаментов, посещением официальных парадов и банкетов! Вскоре после окончания войны Лоуренса пригласили на прием после светской свадьбы. Он пришел (женился человек, который ему нравился) в компании молодого дипломатического атташе, на которого происходящее производило сильное впечатление. «Ваше имя, господа?» — спросил лакей у двери. Лоуренс увидел, что его спутник собирается с духом для эффектного появления, и в нем заговорил дух озорства. «Мизеры Ленин и Троцкий», — быстро произнес он. И «Мистер Ленин, мистер Троцкий!» — механически прокричал лакей на все скандализированное собрание, среди которого, между прочим, присутствовали особы королевской крови.

Другим предложением было поручить Лоуренсу миссию по урегулированию дел в Китае. Если бы у Лоуренса было хоть малейшее желание урегулировать дела в Китае, даже предполагая, что он чувствует себя способным на это, в чем есть сомнения (вполне возможно, что он невежествен в китайских делах), он непременно потребовал бы абсолютно свободных рук. И тогда вполне возможно, даже вероятно, что предложенное им решение оказалось бы вовсе не благоприятным для европейского контроля над китайскими делами. Во всяком случае, он уже проделывал подобное однажды: неприятные переживания по найму не повторяют без внутренней убежденности, если только не обладаешь тем чувством патриотического долга, от которого Лоуренс совершенно свободен. Другие глупые предложения сводились к тому, что он должен редактировать современное литературное обозрение, получить назначение в связи с месопотамскими нефтяными месторождениями, стать генеральным директором по обучению британской армии или занять высокий пост в Британском музее. Все эти предложения напоминают различные способы, подробно описанные в средневековых книгах под заголовком «как поймать и приручить единорога». Люди, судя по всему, не осознают, что он довольно хорошо знает себя и что он предпочел отслужить полный срок службы в Королевских военно-воздушных силах — жизни, которая дается ему нелегко и неестественно. Он считает эту трудность стоящей того, чтобы с ней справляться, и доволен. Если он захочет сделать что-то еще, он сделает это без подсказок.

Примечательно, что самым популярным предложением было назначить Лоуренса во главе великого религиозного возрождения. Учитывая мой вывод о Лоуренсе, что его лучше всего охарактеризовать просто словом «хороший человек», в этом предложении может показаться доля резона. Но оно столь же глупо, как и остальные. Во-первых, Лоуренс перечитал слишком много богословия, чтобы быть простым, преуспевающим проповедником-ривайвелистом, и не верит, что религии можно «возродить», их можно лишь изобрести. Во-вторых, он и помыслить не мог бы о том, чтобы использовать свою личность для какой-либо новой народной кампании, военной или религиозной, когда бы то ни было еще. Его нигилизм — холодное вероучение, первый постулат которого гласит: «не обращай в свою веру!» В-третьих...

Но хватит. Мистер Джордж Бернард Шоу, пожалуй, выдвинул наиболее практичное предложение: назначить Лоуренсу государственную пенсию и предоставить апартаменты в каком-нибудь общественном здании (он упоминал Бленхеймский дворец) и позволить проводить время ровно так, как ему удобно. Но я думаю, что Лоуренс не пожелал бы принять даже такой дар; подобное устройство возложило бы на него туманную обязанность перед публикой, и во всяком случае, он не считает себя стоящим того, чтобы кто-то ему платил. Кроме того, у него могут возникнуть эстетические возражения против Бленхеймского дворца. К тому же там уже кто-то живет. Единственное предложение, которое я могу сделать относительно дальнейшего обращения с Лоуренсом, сводится просто к следующему: оставить его в покое, чтобы он мог сохранять ту редкую личную свободу, поддерживать которую способны лишь очень немногие.

Большая часть написанного мной в большей или меньшей степени в пользу Лоуренса. Что худшего можно сказать против него? Очень многое, пожалуй, но большую часть этого в разное время говорил сам Лоуренс. Во-первых, он неисправимый романтик, а это значит, что он находится в сомнительных отношениях со всеми институтами, претендующими на поддержание общественной стабильности. Он любил приключения ради самих приключений, и слабую сторону — потому что она слабая сторона, и проигранное дело, и несчастье. Общество одобряет неисправимого романтика лишь в том случае, если он некомпетентен и терпит крах, пусть и славный, но наглядный, и тем самым доказывает, что тупые обыватели, контролирующие общественную безопасность, в конце концов всегда правы. Романтизм Лоуренса не некомпетентен, он не безуспешен. Когда один европейский монарх однажды в 1919 году приветствовал его замечанием: «Плохое время для нас, королей. Вчера было провозглашено пять новых республик», Лоуренс смог ответить: «Мужайтесь, сир! Мы только что создали три королевства на Востоке».

За подлинный успех своего романтизма — романтизма, который в «уинстоновском» урегулировании Ближнего Востока, великом достижении всей его жизни, для которого война была лишь подготовкой, до удручающего приближается к реализму, — его, естественно, люто ненавидят большинство правительственных чиновников, кадровых военных, старомодных политических экспертов и им подобных; он представляет собой дестабилизирующий элемент в их упорядоченной схеме вещей, загадку и головную боль. Даже сейчас, в качестве механика в ВВС, он вызывает беспокойство. Они подозревают какой-то дьявольский трюк с целью поднять мятеж или бунт. Они отказываются верить, что он просто находится там, потому что находится. Что он хочет отрешиться от дел и стать политически и интеллектуально безработным.

Опять же, он даже не цельный романтик: он явно презирает свой романтизм и борется с ним в самом себе столь сурово, что делает его лишь еще более неисправимым. Люди вроде Лоуренса в действительности представляют собой очевидную угрозу цивилизации; они слишком сильны и значительны, чтобы отмахнуться от них как от пустого места, слишком капризны, чтобы обременять их ответственной должностью, слишком уверены в себе, чтобы дать себя запугать, но при этом слишком сомневаются в себе, чтобы делать из них героев.

Единственное оригинальное, что я могу сказать против Лоуренса — если это вообще против него, — заключается в следующем: он держит свой невероятно широкий круг друзей, простирающийся от бродяг до правящих монархов и маршалов авиации, по возможности в водонепроницаемых отсеках, изолируя каждого от остальных. К каждому другу он поворачивает определенную грань характера, которую бережет для этих отношений и которая им соответствует. Каждому другу он раскрывает в действительности какую-то часть себя, но лишь часть: он никогда не путает эти грани. Так что существует много тысяч Лоуренсов, каждый из которых представляет собой фасетку кристалла по имени Лоуренс; и бесцветен ли кристалл, а фасетки просто отражают характеры друзей, на которых они обращены, сам Лоуренс понятия не имеет. У него нет близких друзей, которым можно было бы явить целое. Результат этого рассеяния — его друзья набираются не случайно, а осознанно, представляя различные сферы искусства, жизни, науки, учености (причем он питает особую нежность к разбойникам) — заключается в том, что такие из его друзей, которым свойственна собственническая жилка, пытаются монополизировать его, будучи убеждены, что лишь одному им ведом истинный Лоуренс, так что при встрече между ними возникает комичная ревность. Отчасти это может объясняться и тем, что Лоуренс — человек, о котором легче чувствовать, чем говорить. Его нельзя выразить словами — я охотно признаю свою неудачу, — потому что он столь многолик, потому что у него нет ни единой характерной черты или настроения, в которых можно было бы поклясться. Поэтому его друзья в штыки воспринимают любые описания его, которые им доводится слышать, и не могут дать собственных, чтобы оправдать свое раздражение. Отсюда, вероятно, и их собственническая скрытность.

Собирая материал для этой книги, я не раз получал отповеди от друзей, которые ревностно оберегали некие личные отношения, в исключительности которых были уверены. Несмотря на отповеди, я пытался рассмотреть Лоуренс под самыми разными углами, дружественными и враждебными; и если единственный Лоуренс, которого я все еще способен разглядеть — это та фасетка, которую он неизменно являл мне на протяжении тех семи лет, что я его знаю, — что ж, пусть так: если это всего лишь *один* из Лоуренсов, а не *сам* Лоуренс, он тем не менее выглядит правдоподобнее большинства якобы цельных личностей, каких я знаю.

Я не стал бы предлагать Лоуренса, и уж тем более он сам не стал бы предлагать себя или считать себя образцом для подражания или философской системой. Обстоятельства и его собственные многолетние усилия сделали его свободнее от человеческих узов, чем других людей. Поэтому он может распоряжаться собой на любом рынке в любой данный момент времени. Другие не могут; у них есть карьеры, амбиции, семьи, потребности, надежды, страхи, традиции, долг — всё то, что привязывает их к тому организованному человеческому обществу, в котором Лоуренс, кажется, играет лишь случайную и поверхностную роль. Именно эта необычайная отрешенность, эта окончательная изоляция от всех делает его объектом стольких любопытства, подозрений, раздражения, восхищения, любви, ненависти, ревности, легенд, лжи. Он решительно и мучительно принял по отношению к организованному обществу позицию «иди своей дорогой, а я пойду своей», «оставь меня в покое, и я оставлю в покое тебя», но организованное общество не может обуздать себя в травле заблудшей овцы, которой в извращенной форме не нужны ни пастуший посох, ни ограда. Пожалуй, триумфом его отрешенности является то, что о нем можно писать подобным образом, как о персонаже древней истории, будучи уверенным, что все написанное ни малейшим образом не затронет самого человека, что его заденут лишь нарушения авторских прав, которые уже не полностью принадлежат ему самому.

При всем том он не смог уберечь себя от самого себя в одном довольно серьезном отношении. Куда бы он ни отправлялся и где бы ни давал почувствовать свое присутствие, он, вероятно бессознательно и уж точно неохотно, оставляет после себя множество вымышленных Лоуренсов — людей, которые стремятся перенять частицу силы этого человека простой имитацией того, что в данный момент оказывается его внешними особенностями. Напускная несвобода в обществе, напускная замкнутость, наклоненная голова, преднамеренная экономия жестов и лексики, своеобразное протягивание слов *да* и *нет*, отсутствие акцента на моментах приезда и отъезда — всякий раз, когда я сталкиваюсь с этим, я знаю, что поблизости бродит легенда о Лоуренсе, привидение столь же убедительное, разрушительное и фальшивое, как байроновские легенды столетней давности. Лоуренс имеет право быть Лоуренсом; он — свое собственное уникальное изобретение. Но из вторых и третьих рук это порой комично, когда какой-нибудь амбициозный, конформистский, спортивный, балующий себя лев примеряет его шкуру единорога. Но чаще дело выходит за рамки комичного: сильные молчаливые человечки еще невыносимее, чем сильные молчаливые здоровяки. И по воле космической шутки в худшем вкусе легенда о «Коронованном короле Аравии» популярным образом переплелась с романовым мифом о «Шейхе Аравийском». Книготорговцы потратили немало времени, объясняя, что «Восстание в пустыне» — это не продолжение «Сына шейха».

Сложность написания четкого резюме того, кем является или был Лоуренс в любой данный момент времени, заключается в том, что он делает принципиальный упор на поддержание своих мнений и желаний в как можно более растворенном состоянии; то есть он не дает им кристаллизоваться в мотив, который повлиял бы на мнения, желания и действия других людей. Когда вопреки всем предосторожностям мотив все же проявляется, генерируется сила, почти непреодолимая, и пока она длится, он выделяется с ослепительной отчетливостью как фигура в истории. Но его величие, или сила, или как еще это ни назови, хотя и проявляется всенародно в такие моменты, проистекает, по-видимому, из его негативной политики ни в чем не быть уверенным, ни во что не верить, ни о чем не заботиться все остальное время. И на этом парадоксе мое исследование должно завершиться.

III

Лоуренс однажды сопровождал эмиря Фейсала, главного арабского вождя Восстания, когда того приватно принимали в Букингемском дворце. Лоуренс был одет в арабское платье: белое одеяние, пояс, кинжал, шелковый и золотой головной убор — и был отчитан важной персоной: «Подобает ли, полковник Лоуренс, подданному Короны, да к тому же офицеру, появляться здесь в чужеземной форме?» Он ответил почтительно, но твердо: «Когда человек служит двум господам и должен обидеть одного из них, для него лучше обидеть того, кто сильнее. Я нахожусь здесь в качестве официального переводчика эмира Фейсала, чей мундир на мне надет». Проблема Лоуренса — лежит ли его верность арабам или Англии, когда Англия и арабы находились в конфликте — была сложнейшей проблемой его жизни. Англия могла предъявить более ранние права на преданность — он два года был британским армейским офицером, прежде чем начал аравийскую авантюру, — в то время как его природный инстинкт встать на сторону более слабого дела побуждал его отстаивать арабские требования даже вопреки интересам британской имперской экспансии. Когда же сверх того казалось, что правда на стороне арабов, а не его собственной страны, он испытывал еще большие душевные терзания.

Как он оказался в таком положении, невозможно показать без небольшой главы истории и географии. Первое, что нужно объяснить, — это то, что подразумевается под «арабами». Арабы — это не просто жители страны под названием Аравия: это слово включает в себя все те восточные народы, которые говорят на языке, называемом арабским. Арабский язык распространен на территории размером с Индию, лежащей между линией, образованной самым восточным побережьем Средиземного моря, Суэцким каналом, Красным морем, и второй линией, расположенной дальше на восток и параллельной ей, образованной рекой Тигр и Персидским заливом вплоть до Маската в Индийском океане. Этот приблизительный параллелограмм земли, который гораздо длиннее, чем шире, включает в себя Сирию, Палестину, Трансиорданию, Месопотамию и весь Аравийский полуостров. Людей, которые в нем живут, называют семитами, детьми Сима. Семиты были кровными кузенами еще до того, как завоевания Мухаммеда и его Коран дали им общий религиозный язык — арабский. Арабский, ассирийский, вавилонский, финикийский, иврит, арамейский и сирийский, основные семитские языки, связаны друг с другом скорее между собой, чем с языками африканского Хама или индоевропейского Иафета. В эту семитскую страну время от времени проникали многие чужеземные народы, но ни один из них не задерживался надолго. Египтяне, персы, греки, римляне и франки (крестоносцы) по очереди пытались закрепиться, но их колонии постепенно уничтожались или поглощались семитами. Сами семиты иногда отваживались покидать свою территорию и в свою очередь тонули во внешнем мире. Франция, Испания и Марокко на западе, Индия на востоке были достигнуты в дни великих магометанских завоеваний. Но за редкими разрозненными исключениями семиты никогда не были способны жить за пределами своего старого ареала, не меняя своей природы и обычаев.

АРАБСКИЙ АРЕАЛ

Эта семитская страна обладает множеством различных климатических условий и почв. На западе тянется длинная горная цепь, идущая от Александретты в Северной Сирии через Палестину и землю Мадиан до самого Адена в Южной Аравии. Она имеет среднюю высоту в две-три тысячи футов, хорошо орошается и густо населена. На востоке лежит Месопотамия — равнина, расположенная между реками Евфрат и Тигр, почва которой является одной из самых плодородных в мире, а ниже Месопотамии простирается другая, но бесплодная равнина, тянущаяся от Кувейта вдоль аравийской стороны Персидского залива. На юге находится длинная цепь холмов, обращенная к Индийскому океану и поддерживающая довольно значительное население. Но эти внешние окраины орошаемой земли обрамляют колоссальную полосу иссушенной пустыни, большая часть которой до сих пор не исследована. В сердце пустыни, в Центральной Аравии, имеется крупная группа хорошо орошаемых и густонаселенных оазисов. К югу от этих оазисов лежит великая песчаная пустыня, простирающаяся до обитаемых холмов, которые окаймляют Индийский океан: из-за нехватки воды она непроходима для караванов и отрезает эти южные холмы от подлинной аравийской истории. К востоку от оазисов, между ними и Кувейтом, служащим восточным рубежом, простирается гравийная пустыня с некоторыми участками песка, затрудняющими передвижение. К западу от оазисов, между ними и густонаселенными западными холмами, обрамляющими Красное море, лежит пустыня из гравия и лавы, в которой не так много песка. К северу находится пояс песка, а затем огромная гравийно-лавовая равнина, заполняющая все пространство между восточной окраиной Сирии и берегами Евфрата, где начинается Месопотамия. Именно на западных и северных пустынях Лоуренс провел большую часть своих боевых действий.

Холмы запада и равнины востока являются наиболее активными частями арабского ареала, хотя из-за большей подверженности иностранному влиянию и торговле, европейской или азиатской, арабы там не столь типично семитские по своему характеру, как жители пустынь и центральных оазисов, защищенных пустыней. Именно на пустынные племена Лоуренс больше всего опирался в плане военной помощи во время Арабского восстания, и именно арабам северной сирийской пустыни он по личным причинам так сильно стремился даровать свободу. Лоуренс описал процесс образования пустынных племен. Юго-западный угол Аравии, к югу от священного города Мекки, называется Йеменом. Это плодородный сельскохозяйственный район, славящийся кофе, но сильно перенаселенный, и для избыточного населения здесь нет легкого выхода. К северу находится Мекка, где сильное чужеродное население, привлеченное со всего магометанского мира, ревниво преграждает путь. К западу — море, а за морем лежит лишь суданская пустыня. На юге — Индийский океан. Единственный путь наружу — на восток. Поэтому более слабые племена на границе Йемена постоянно вытесняются в бедленды, где земледелие становится все менее и менее легким, и вытесняются еще дальше, пока не становятся пастушескими и, наконец, не оказываются вынужденными уйти в саму пустыню. Там они кочуют от оазиса к оазису, возможно, в течение нескольких поколений, пока не окрепнут настолько, чтобы снова обосноваться в качестве оседлых арабских земледельцев в Сирии или Месопотамии. Это, пишет Лоуренс, есть естественная циркуляция, поддерживающая здоровье Аравии.

Великие пустыни не являются, как можно было бы предполагать, общим достоянием всех арабских племен, по которому они могут кочевать по своему усмотрению. Территории строго разделены между различными племенами и кланами, которые могут выпасать своих верблюдов и стада только на собственных пастбищах. Таким образом, любой новый для пустыни клан должен либо воевать, либо платить дань, чтобы удержаться на какой-либо фиксированной территории. Он может пройти транзитом и получить свободное гостеприимство, но через три дня путешествие должно быть возобновлено. Как будто естественных тягот пустынной жизни было недостаточно, давно обосновавшиеся племена пустыни находятся в состоянии постоянной вражды друг с другом и до начала Арабского восстания не имели общей мысли или побуждения. (Более того, существуют внезаконники, люди без племени, которые грабят и убивают каждого встречного.) Проклятием бедуина всегда было проклятие Измаила: его рука против каждого человека, и рука каждого человека против него. И тем не менее в целом он придерживается очень строгого кодекса чести в своей племенной войне. Две самые важные и значимые арабские города — это священные города Мекка и Медина. Мекка находится примерно в пятидесяти милях от побережья вглубь суши, примерно на полпути вдоль Красного моря; Джидда — ее порт. Медина, в двухстах пятидесяти милях к северу от Мекки, расположена примерно в ста пятидесяти милях вглубь материка за горной цепью. Каждый год на протяжении более чем тысячи лет к этим городам совершалось великое паломничество со всего магометанского мира. Самый известный маршрут ведет из Дамаска в Сирии на двенадцать сотен миль на юг через Аравийские пустыни. До недавнего времени это было мучительное путешествие пешком или на верблюдах, из которого тысячи паломников, в основном старики, совершавшие это паломничество как последнее религиозное действие своей жизни, никогда не возвращались. Одним из главных источников богатства для пустынных племен тогда было именно это ежегодное паломничество. Они продавали пищу и животных паломникам и получали плату за безопасный проход каравана через территорию каждого племени. Если же деньги не выплачивались, они совершали набеги на караван, отрезали и грабили отставших. Бедуинский араб испытывал величайшее презрение к паломникам, в основном горожанам из Сирии и Турции, и считал их своей естественной добычей. Наконец была построена железная дорога из Дамаска в Медину, и паломники смогли, как раз перед началом Войны, отправиться в путь с разумной надеждой на благополучное возвращение. Оставался лишь участок между Мединой и Меккой, еще не соединенный железной дорогой. Железная дорога Дамаск–Медина была построена для турок немецкими инженерами. Предлогом для ее строительства было благочестивое намерение; истинной же причиной было предоставление Абдул-Хамиду, султану, доступа его войск к Святым городам в обход Суэцкого канала.

Турки, подобно арабам, нуждаются в некотором объяснении. Они не принадлежат к расе Сима, а являются пришельцами из Центральной Азии; они приняли магометанство поздно, подобно тому как пруссаки приняли христианство, и обосновались в Анатолии, в Малой Азии. Они, как и пруссаки, прежде всего являются воюющим народом. Они тупы, жестоки и выносливы; их главное достоинство — это солдатское качество совместных действий против своих соседей, которых они разъединяют и покоряют подобно римлянам. После первых волнующих дней магометанских завоеваний, когда арабы захватили полмира, эту огромную новую империю необходимо было сплотить. Сами арабы не обладали способностями к управлению и должны были полагаться на несемитские народы, которые они покорили, чтобы обеспечить систему государственного управления. Это стало возможностью для турок. Сначала они были слугами, затем помощниками, а потом и правителями арабских народов. В конце концов они стали тиранами и сжигали и уничтожали все, что раздражало их солдатский разум своей красотой или превосходством. Они грабили арабов, лишая их богатейших владений, и ничего не давали взамен. Они даже не были великими строителями дорог, мостов и осушителями болот, подобно римлянам. Они пренебрегали общественными работами и были врагами искусства, литературы и идей.

Арабы благодаря своим ранним завоеваниям в Испании и Сицилии оказали реальную помощь европейской цивилизации в Темные века: арабское происхождение многих ранних научных терминов служит напоминанием о том освежении, которое привнесла арабская мысль. Правда, они были скорее подражательными, чем созидательными, и идеи, которые они принесли, были лишь остатками классического знания, почерпнутого из греческого города Александрии в Египте до его упадка. Но по сравнению с турками они всегда казались образованными, процветающими, даже прогрессивными. Турецкое правление было паразитическим наростом, душившим Империю так, как плющ душит дерево. Оно было искусно в том, чтобы стравливать подчиненные общины друг с другом и внушать им, будто местная политика провинции важнее национальной принадлежности. Турки постепенно вытесняли арабский язык из судов, ведомств, государственной службы и высших школ. Арабы могли служить государству, превратившемуся теперь в простую турецкую империю, только становясь подражателями туркам.

Разумеется, этому деспотизму оказывалось сильное сопротивление. В Сирии, Месопотамии и Аравии произошло множество восстаний, но турки были слишком сильны. Арабы утратили свою расовую гордость и все свои гордые традиции. Но одного у них нельзя было отнять — Корана, священной книги всех магометан, изучение которой было первейшим религиозным долгом каждого человека, будь то араб или турок. Коран был не только фундаментом правовой системы, применявшейся по всему арабоязычному миру (за исключением тех мест, где турки недавно навязали свой более западный кодекс), но и лучшим образцом арабской литературы. Читая Коран, каждый араб имел перед глазами эталон, по которому мог судить об убогом уме своих турецких господ. И арабам действительно удалось сохранить свой богатый и гибкий язык и даже наполнить грубый турецкий язык арабскими словами.

Последний турецкий султан Абдул-Хамид, правивший в первые несколько лет этого столетия, пошел даже дальше своих предшественников. Он ревниво оберегал власть арабского великого шерифа Мекки, который стоял во главе жреческого семейства шерифов (то есть людей, происходивших от пророка Мухаммеда) и правил в Священном городе с великим почтением. Предыдущие турецкие султаны, находя шерифа Мекки слишком сильным, чтобы его уничтожить, спасали собственное достоинство тем, что торжественно утверждали во власти любого шерифа, избранного его семьей, которая насчитывала около двух тысяч человек. Но Абдул-Хамид, по соображениям авторитаризма придававaвший новое значение своему унаследованному титулу халифа, или повелителя верующих (правоверных магометан), желал, чтобы Священные города находились под его прямым управлением; до сих пор он мог безопасно размещать там гарнизоны солдат лишь с помощью Суэцкого канала. Он решил построить железную дорогу для паломников и усилить турецкое влияние среди племен Аравии посредством денег, интриг и вооруженных экспедиций. Наконец, не довольствуясь вмешательством в правление шерифа даже в самой Мекке, он даже увез видных членов семьи Пророка в Константинополь в качестве заложников за примерное поведение остальных.

Мистер Лоуэлл Томас описал Лоуренса как шерифа Мекки. Это откровенно нелепо. Какими бы ни были примеси в крови Лоуренса, он уж точно не является чистокровным потомком Пророка. Он никогда не был в Мекке и не стал бы оскорблять арабов подобным поступком.

Среди этих пленников были Хусейн, будущий шериф, и его четверо сыновей — Али, Абдулла, Фейсал и Зейд, которые играют важную роль в этой истории. Хусейн дал своим сыновьям современное образование в Константинополе и тот опыт, который впоследствии помог им в качестве лидеров арабского восстания против турков. Но он также воспитал их истовыми магометанами и, вернувшись в Мекку, позаботился о том, чтобы излечить их от любой западной изнеженности. Он отправлял их в пустыню во главе шерифских войск, охранявших дорогу паломников между Мединой и Меккой, и держал их там месяцами.

IV

За четыре года до Войны Абдул-Хамид был свергнут политической партией, известной как младотурки. Младотурки верили в западные политические идеи, почерпнутые из основанных в Турции американских школ, и в военные методы, усвоенные от их советников — немцев, однако именно французская культура и государственное устройство служили для них самым четким образцом для подражания. Они возражали против представления Абдул-Хамида о религиозной империи, управляемой султаном, который был одновременно главой государства и духовным правителем. Они выступали за западную концепцию военного государства — Турции, управляющей своими зависимыми народами исключительно с помощью меча, в то время как религия имела меньшее значение. В рамках этой политики они отправили Хусейна и его семью обратно в Мекку. Это националистическое движение в Турции было поищем самозащиты. Западные идеи о правах подчиненных народов на самоуправление уже начали разрушать Турецкую империю. Греки, сербы, болгары, персы и другие отделились и создали собственные правительства. Туркам пришло время защитить то, что осталось, приняв ту же националистическую политику.

После своего первого успеха в борьбе с султаном младотурки начали вести себя глупо. Они проповедовали «турецкое братство», подразумевая под этим не что иное, как сплочение всех людей турецкой крови. Турция должна была стать абсолютной госпожой зависимой империи на современный французский манер, а не просто ведущим государством религиозной империи, скрепленной лишь арабским языком и Кораном. Они также надеялись вернуть в состав своего государства турецкое население, которое в то время находилось под российским владычеством в Центральной Азии. Но подчиненные народы, численно намного превосходившие турок, этого не поняли. Видя, что турки даже в собственной стране зависят от греков, албанцев, болгар, персов и других в деле управления всеми своими государственными учреждениями и ведения всех дел, за исключением чисто военных, они подумали, что младотурки намереваются создать империю, в чем-то похожую на белую часть Британской империи — такую, где Турция должна была стоять во главе ряда свободных государств, самоуправляющихся, но вносящих вклад в общие расходы империи. Младотурки поняли свою ошибку и немедленно прояснили свои намерения. Возглавляемые Энвером, сыном главного мебельщика покойного султана, солдатом-политиком, который пробился наверх, как говорили, путем поочередного убийства каждого старшего офицера, стоявшего у него на пути, они ни перед чем не останавливались. Армяне начали браться за оружие ради свободы. Турки раздавили их — армянские лидеры подвели своих последователей — и перебили мужчин, женщин и детей сотнями тысяч. Они истребляли их не потому, что те были христианами, а потому, что они были армянами и хотели быть независимыми. Подобная массовая жестокость стала возможна для Энвера и его друзей благодаря характеру турецкого рядового солдата, которого описывают как лучшего природного солдата в мире. Это значит, что он храбр, вынослив и настолько послушен, что не позволяет себе никаких чувств, кроме тех, испытывать которые ему приказано. Он будет резать и жечь даже в собственной стране, если таковой поступит приказ, и будет милосердным и любящим, если поступит такой приказ. Он просто старается выполнять свой долг.

Арабы, которые тоже начали говорить о свободе, представляли собой более сложную задачу, поскольку были многочисленнее и поскольку, будучи (в отличие от армян) семитами, находились под гораздо более сильным влиянием этой идеи. Ибо семитов можно раскачать на идее, как на канате (эта фраза принадлежит Лоуренсу). Сирийские арабы, поскольку они были ближе всех к Европе, первыми воспламенились, и младотурки приняли те меры, на которые осмелились пойти, не доходя до массовых убийств. Арабские члены турецкого конгресса были рассеяны, арабские политические общества — запрещены. Публичное использование арабского языка, за исключением строго религиозных целей, было запрещено по всей империи. Любые разговоры об арабском самоуправлении являлись уголовно наказуемым деянием. В результате этого угнетения возникли тайные общества более яростно революционного толка. Одно из них, сирийское общество, было многочисленным, хорошо организованным и хранило свои секреты настолько надежно, что турки, хотя и подозревали его, не могли найти никаких ясных улик против его лидеров или членов и без улик не решались начать очередной террор армянского типа из-за страха перед европейским мнением. Другое общество состояло почти исключительно из арабских офицеров, служивших в турецкой армии, которые дали клятву выступить против своих господ при первой же возможности. Это общество было основано в Месопотамии и было настолько фанатично проарабски настроено, что его лидеры даже не желали иметь дело с англичанами, французами и русскими, которые в противном случае могли бы стать их союзниками, поскольку не верили, что в случае принятия европейской помощи им позволят сохранить хоть какую-то завоеванную свободу. Они предпочитали старую дурную тиранию, которую хорошо знали, возможной новой тирании нескольких наций, которых они знали не столь хорошо; и в конце войны члены этого общества все еще командовали турецкими дивизиями против англичан. Сирийское же общество искало помощи у Англии, у Египта, у шерифа Мекки — вообще у любого, кто сделал бы за арабов их работу.