«История Нью-Йорка»

Ну, ручаюсь, найдется множество моих читателей, готовых тут же воздеть к небесам руки и очи с тем добродетельным негодованием, с коим мы созерцаем чужие пороки и заблуждения, и воскликнуть над нелепой идеей убеждать ум терзанием тела и утверждать доктрину милосердия и терпимости через нетерпимые преследования. Но, по правде говоря, чем же мы занимаемся в этот самый день и в этой препросвещенной нации, как не действуем ровно по тому же принципу в наших политических распрях? Разве мы не освободились всего несколько лет назад от оков правительства, которое жестоко отказывало нам в привилегии самоуправления и пользования во всю ширину тем бесценным органом — языком? И разве мы не стараемся в этот самый момент изо всех сил тиранизировать над мнениями, связывать языки и разрушать состояния друг друга? Чем являются наши великие политические общества, как не чистейшими политическими инквизициями — наши питейные комитеты, как не маленькими трибуналами доносов — наши газеты, как не простыми позорными столбами и колодками, где несчастных индивидов забрасывают тухлыми яйцами, — а наш совет по назначениям, как не грандиозным аутодафе, где преступников ежегодно приносят в жертву за их политические ереси?

В чем же тогда разница в принципах между нашими мерами и теми, что вы столь охотно осуждаете среди народа, о коем я веду речь? Никакой разницы; разница лишь в обстоятельствах. Так, мы осуждаем вместо изгнания — мы клевещем вместо бичевания — мы смещаем с должности вместо повешения — и там, где они сжигали преступника во плоти, мы либо мажем дегтем и обваливаем в перьях, либо сжигаем его чучело; причем сие политическое гонение выступает, поневоле, главным палладиумом наших свобод и неопровержимым доказательством того, что это свободная страна!

Но несмотря на истовое рвение, с которым эта священная война велась против всего племени неверных, мы не находим, чтобы прирост населения этой новой колонии хоть сколько-нибудь от этого пострадал; напротив, они плодились в степени, которая показалась бы невероятной любому человеку, незнакомому с удивительной плодовитостью этой растущей страны.

Это поразительное умножение может, пожалуй, отчасти приписываться необычному обычаю, распространенному среди них, коий обычно именуется бандлингом — суеверному обряду, соблюдаемому молодежью обоих полов, которым они обычно завершали свои празднества и который поддерживался с религиозной строгостью наиболее фанатичной частью общины. Эта церемония также в те первобытные времена почиталась непременным прелюдией к браку, причем их ухаживания начинались там, где наши обычно заканчиваются; благодаря чему они приобретали то интимное знакомство с достоинствами друг друга до брака, которое было признано философами надежной основой счастливого союза. Столь рано сей хитрый и изобретательный народ продемонстрировал хватку в заключении сделок, которая отличала их с тех пор, и строгое следование доброму старому вульгарному правилу о «покупке кота в мешке».

Именно этому прозорливому обычаю я главным образом приписываю беспримерный рост янокской, или янки, расы: ибо непреложным фактом, отлично подтвержденным судебными записями и приходскими книгами, является то, что везде, где царила практика бандлинга, ежегодно на свет появлялось поразительное число крепких сорванцов без лицензии закона и благодеяния духовенства. Нисколько не умаляла их достоинств и незаконность их рождения. Напротив, они вырастали долговязой, жилистой, выносливой расой китобоев, лесорубов, рыбаков и разносчиков, а также дородными девицами, вскормленными на кукурузе, которые своими совместными усилиями удивительным образом способствовали заселению тех достопамятных участков земли, что зовутся Нантакет, Пискатауэй и Кейп-Код.

ГЛАВА VIII.

В прошлой главе я представил верный и беспристрастный отчет о происхождении того необычного племени людей, населяющих земли к востоку от Новых Нидерландов, но мне еще предстоит упомянуть о некоторых особенных привычках, кои делали их крайне докучливыми для наших вечно чтимых голландских предков.

Самой выдающейся из них была некоторая странническая склонность, каковой, подобно сынам Измаила, они, казалось, были наделены Небесами и которая непрестанно подгоняет их менять место жительства, так что фермер-янки находится в постоянном состоянии миграции, то здесь, то там задерживаясь ненадолго, расчищая земли для услады других людей, возводя дома для проживания чужих и, в некотором роде, почитаясь бродячим арабом Америки.

Его первая мысль при достижении зрелых лет — обосноваться в мире, что означает не что иное, как начать свои странствия. Для этой цели он берет в жены какую-нибудь дородную деревенскую наследницу, басномословно богатую красными лентами, стеклянными бусами и гребнями под черепаховый панцирь, в белом платье и сафьяновых туфельках для воскресного дня и искушенную в таинствах приготовления яблочного конфитюра, пряных приправ и тыквенного пирога.

Обеспечив себя подобным образом, словно разносчик, тяжелым заплечным мешком, коим он услаждает свои плечи сквозь странствие жизни, он буквально пускается в паломничество. Вся его семья, домашняя утварь и сельскохозяйственные орудия взгромождаются в крытую телегу; его собственный и жены гардеробы упаковываются в бочонок; после чего он взваливает на плечо топор, берет в руку посох, насвистывает «Янки-дудл» и бредет в леса, столь же уверенный в покровительстве Провидения и столь же радостно уповающий на собственные силы, как и любой патриарх былых времен, когда он отправлялся в чужую землю язычников. Погрузив себя в глушь, он возводит бревенчатую хижину, расчищает кукурузное поле и грядку под картофель, и, когда Провидение улыбается его трудам, вскоре оказывается окружен уютной фермой и десятком светловолосых сорванцов, кои своими размерами кажутся выросшими прямо из земли единым махом, подобно урожаю поганок.

Но в природе сего неутомимейшего из спекулянтов не заложено оставаться довольным любым состоянием земного блаженства; улучшение — его излюбленная страсть, и, улучшив таким образом свои земли, следующей заботой становится возведение особняка, достойного резиденции землевладельца. Огромный дворец из сосновых досок немедленно вырастает среди глуши, достаточно просторный для приходской церкви и снабженный окнами всех размеров, но столь шаткий и хлипкий притом, что каждый порыв ветра вызывает у него припадок лихорадки.

К тому времени, когда экстерьер этого могучего воздушного замка завершен, средства либо рвение нашего искателя приключений истощаются, так что он едва ухитряется наполовину отделать одну комнату внутри, где все домочадцы сбиваются в кучу, тогда как остальная часть дома отведена под вяление тыкв или хранение моркови с картофелем и украшена затейливыми гирляндами из сушеных яблок и персиков. Некрашеный экстерьер с течением времени почернел на зависть; семейный гардероб пускается в расход ради старых шляп, юбок и панталон, чтобы заткнуть ими разбитые окна, в то время как четыре ветра небесные поддерживают свист и вой вокруг этого воздушного дворца и вытворяют столько же буйных проказ, сколь и некогда в пещере старого Эола.

Скромная бревенчатая хижина, что некогда уютно пригревала это семейство реформаторов в своих тесных, но комфортабельных стенах, стоит неподалеку в постыдном контрасте, разжалованная в коровник или свинарник; и вся эта сцена настоятельно напоминает басню, каковая, к моему удивлению, доселе не была записана, — об амбициозной улитке, что покинула свое скромное жилище, коего долгое время заполняла с великим достоинством, дабы заползти в пустую раковину омаров, где она, вне всякого сомнения, обитала бы с великим шиком и блеском, вызывая зависть и ненависть всех старательных улиток по соседству, если бы не погибла от холода в одном из углов своего грандиозного особняка.

Будучи полностью обустроенным и, выражаясь его собственными словами, «при полном параде», можно было бы вообразить, что он примется наслаждаться благами своего положения, читать газеты, рассуждать о политике, пренебрегать собственными делами и уделять внимание делам нации как полезный и патриотичный гражданин; но именно теперь его своенравный нрав начинает проявляться вновь. Он вскоре устает от места, где больше не осталось простора для улучшений — продает ферму, воздушный замок, юбочные окна и всё прочее, перезагружает телегу, взваливает топор на плечо, встает во главе семьи и бредет прочь в поисках новых земель — вновь рубить деревья, вновь расчищать кукурузные поля, вновь строить гонтовый дворец и вновь распродавать все и странствовать.

Таковы были жители Коннектикута, граничившие с восточным рубежом Новых Нидерландов, и мои читатели могут легко вообразить, какими неудобными соседями это беспечное, но неугомонное племя должно было быть для наших спокойных предков. Если же они не могут сего представить, я бы вопросил их, случалось ли им когда-либо знать одно из наших регулярных, хорошо организованных голландских семейств, коего небесам заблагорассудилось поразить соседством французского пансиона? Честный старый бургер не может выкурить свою полуденную трубку на скамье перед дверью, как его преследуют скрип скрипок, щебетание женщин и визг детей; он не может уснуть по ночам из-за ужасных мелодий какого-нибудь любителя, который изъявляет прихоть серенадить луну и демонстрировать свое ужасное мастерство игры на кларнете, гобое или каком-либо другом мягко звучащем инструменте; равно не может он оставить входную дверь открытой, чтобы его дом не был осквернен зловонными визитами стаи мопсов, которые порой даже переносят свои омерзительные опустошения в sanctum sanctorum — гостиную.

Если моим читателям когда-либо доводилось воочию наблюдать страдания столь устроенной семьи, они могут составить некоторое представление о том, как терзали наших достойных предков их непоседливые соседи из Коннектикута.

Банды этих мародеров, как нам передают, проникали в поселения Новых Нидерландов ивергали целые селения в ужас своим беспримерным красноречием и невыносимым любопытством — двумя дурными привычками, дотоле не известными в тех краях или известными лишь как предмет всеобщего отвращения; ибо наши предки отличались поистине спартанской молчаливостью и не ведали никаких забот, кроме собственных, да и чужие дела их нимало не интересовали. На дорогах творилось множество бесчинств: там не одного мирного бургера останавливали и пытали расспросами да догадками, и эти безобразия вызывали столько же досады и сердечной боли, сколько вызывает современное право досмотра в открытом море.

Великую ревность возбуждали они также своим вмешательством и успехами у прекрасного пола: будучи расой проворных, видных и речистых плутов, они вскоре прельстили легкомысленные сердца простых девиц, отвратив их от их дородных голландских ухажеров. Среди прочих отвратительных обычаев они попытались привить здесь тот самый бандлинг, которому голландские девицы Нидерландов, с присущей их полу страстной тягой ко всему новому и иноземному, были весьма рады последовать, если бы не их матери — женщины более опытные в житейских делах и лучше разбирающиеся в людях и вещах, — которые решительно отвергли все подобные заморские новшества.

Однако пуще всего настраивало наших предков против этого странного народа то непозволительное вольнодумство, с каким пришельцы временами целыми толпами вторгались в пределы Новых Нидерландов и обосновывались там без всякого спроса и дозволения, дабы обихаживать землю описанным мною ранее способом. Этот бесцеремонный метод завладения новыми землями на профессиональном жаргоне именовался «сквоттингом», откуда и происходит прозвание «скваттеров» — имя, ненавистное слуху всех крупных землевладельцев и присваиваемое тем предприимчивым молодцам, которые сначала захватывают землю, а затем уж уповают на удачу в попытках узаконить за собой право на нее.

Все эти невзгоды и многие другие, росшие как снежный ком, способствовали образованию той мрачной и зловещей тучи, которая, как я уже отмечал в предыдущей главе, медленно сгущалась над безмятежной провинцией Новые Нидерланды. Миролюбивый же кабинет ван Твиллера, как станет очевидно из дальнейшего повествования, сносил их все с великодушием, делающим ему бессмертную честь: от пассивного долготерпения он привык к этому нарастающему валу несправедливостей, подобно тому могучему мужу древности, который, начав с ношения теленка едва ли не с роду, продолжал легко носить его и тогда, когда тот вырос в огромного быка.

ГЛАВА IX.

К этому времени мои читатели должны в полной мере осознать, сколь трудную задачу я на себя взвалил, — мне довелось исследовать нечто вроде исторического Геркуланума, который почти века пролежал погребенным под грудой лет и был почти начисто забыт; я сгребаю члены и обломки разрозненных фактов и стараюсь скрупулезно сложить их воедино, дабы вернуть им первоначальную форму и связь; то вывожу на свет божий образ полузабытого героя, словно изуродованную статую, то расшифровываю полустертую надпись, то наталкиваюсь на тлеющий манускрипт, который после мучительного труда едва ли окупает затраченное на его чтение время.

В таких обстоятельствах читателю приходится всецело уповать на честность и порядочность своего автора, дабы тот, подобно ухищренному антиквару, не подсунул ему какую-нибудь фальшивую поделку собственного изготовления под видом драгоценной древности или же не изукрасил расчлененный обломок столь фальшивыми нарядами, что правду уже едва ли можно отличить от окутывающего ее вымысла. Об этой беде мне не раз приходилось сожалеть в ходе моих утомительных изысканий в трудах моих собратьев-историков, которые странным образом исказили и изуродовали факты, касающиеся этой страны и в особенности великой провинции Новые Нидерланды, в чем легко убедится каждый, кто удосужится сравнить их романтические излияния, разукрашенные пошлыми блестками выдумки, с подлинной историей.

Мне выпало куда больше подобных хлопот в тех частях моей истории, где повествуется о событиях на восточной границе, чем где-либо еще, и все из-за тех полчищ историков, которые наводнили те края и не проявили в своих трудах ни малейшего милосердия к честному народу Новых Нидерландов. Среди прочих мистер Бенджамин Трамбулл надменно заявляет, будто «голландцы испокон веков были лишь незваными пришельцами». Что ж, на это я отвечу лишь тем, что продолжу беспристрастное изложение своей истории, которая будет содержать не только доказательства того, что голландцы обладали бесспорным правом и владели прекрасными долинами Коннектикута, откуда их согнали неправедно, но также и то, что их с тех пор скандально третировали посредством лживых измышлений хитроумных историков Новой Англии. И в сем труде я буду руководствоваться духом правды, беспристрастия и стремлением к бессмертной славе, ибо я не стану намеренно позорить свое творение единой ложью, искажением или предрассудком, даже если бы это принесло нашим предкам всю Новую Англию целиком.

Я уже упоминал в одной из предшествующих глав моей истории, что земли Новых Нидерландов простирались на востоке вплоть до реки Варше, или Фреш, или же реки Коннектикут. Здесь в давние времена был устроен пограничный пост на берегу реки, названный фортом Гуд Хоп, неподалеку от места, где ныне раскинулся прекрасный город Хартфорд. Начальником над ним был поставлен Якобус ван Курлет, или Курлис, как именуют его некоторые историки, — бравый вояка из той отъявленной породы вояк, что славятся способностью съедать все, что убивают. Туловищем он был длинен, а ногами короток, словно к туловищу высокого человека приставили ножки коротышки. Этот вертелоподобный изъян он компенсировал столь широким шагом, что вы могли бы поклясться, будто на нем надеты семимильные сапоги Джека — убийцы великанов; на смотрах же он вышагивал столь высоко, что его солдаты порой опасались, как бы он не растоптал самого себя.

Но несмотря на возведение этого форта и назначение сего неказистого маленького вояки комендантом, янки продолжали свои вторжения, о коих упоминалось в моей последней главе, и наконец осмелились обосноваться прямо в пределах юрисдикции форта Гуд Хоп.

Долговязый ван Курлет с большим жаром запротестовал против этих недозволенных посягательств, изложив свой протест на нижненемецком диалекте пуще для устрашения, и незамедлительно отправил копию протеста губернатору в Новый Амстердам вместе с пространным и горьким описанием вражеских бесчинств. Покончив с этим, он приказал своим людям — всем до единого — не падать духом, запер ворота форта, выкурил три трубки, лег спать и стал ожидать исхода с решительным и непреклонным спокойствием, которое весьма воодушевило его соратников и, вне сомнений, повергло в глубокий ужас и трепет сердца неприятеля.

И приключилось так, что к этому времени знаменитый Ваутер ван Твиллер, преисполненный лет, почестей и парадных обедов, достиг того возраста и состояния ума, которые, по словам великого Гулливера, дают человеку право на вступление в древний орден струльдбругов. Он проводил время за курением турецкой трубки в окружении мудрецов, столь же просвещенных и почти столь же почтенных, как и он сам, и которых по их молчаливости, степенности, мудрости и осмотрительной несклонности принимать какие-либо решения в делах могут превзойти лишь некие глубокомысленные корпорации, известные мне по собственному опыту. А потому, прочтя протест доблестного Якобуса ван Курлета, Его Превосходительство немедленно погрузился в одно из глубочайших сомнений, с какими ему доводилось сталкиваться; его объемистая голова постепенно поникла на грудь, он закрыл глаза и склонил ухо набок, словно с величайшим вниманием прислушиваясь к спору, происходившему в его чреве, которое все знавшие его почитали за огромный суд или советную палату его мыслей, образующую для его головы то же самое, что Палата представителей образует для Сената. Время от времени из него исторгался невнятный звук, весьма напоминающий храп; однако природа этого внутреннего раздумья так и осталась тайной, ибо на сей счет он не раскрывал рта ни перед мужчиной, ни перед женщиной, ни перед ребенком. Между тем протест ван Курлета мирно покоился на столе, где служил для раскуривания трубок собравшихся на совет почтенных мудрецов; и в поднятом ими густом дыму доблестный Якобус, его протест и его могучий форт Гуд Хоп были столь же надежно окутаны туманом и преданы забвению, сколь какой-нибудь экстренный вопрос потопает в речах и резолюциях современного заседания Конгресса.

Бывают такие чрезвычайные обстоятельства, когда ваши глубокомысленные законодатели и мудрые совещательные органы изрядно стоят поперек дороги целой нации и когда унция безрассудной решимости стоит фунта мудрых сомнений и осторожных обсуждений. По крайней мере, так дело обстояло и ныне: пока знаменитый Ваутер ван Твиллер изо дня в день сражался со своими сомнениями, а его решимость в этой борьбе слабела и таяла, неприятель все дальше продвигался вглубь его владений и приобрел весьма грозный вид в окрестностях форта Гуд Хоп. Здесь они основали могучий город Пикваг, или, как его с тех пор называют, Уэтерсфилд — место, которое, если верить уверениям того достойного историка Джона Джосселина, джентльмена, «прославилось своей дурной славой по причине обитающих там ведьм». И столь дерзкими сделались эти мужи из Пиквага, что они раскинули свои луковые плантации, коими славится их город, прямо под носом у гарнизона форта Гуд Хоп, так что честные голландцы не могли взглянуть в ту сторону без слез на глазах.

Эта вопиющая несправедливость была встречена доблестным Якобусом ван Курлетом с подобающим гневом. Он буквально трепетал от ярости и приступов воинской доблести, которые бурлили в нем с тем большим неистовством, чем длиннее было тулово, в котором они бушевали. Он незамедлительно приступил к укреплению редутов, наращиванию брустверов, углублению рва и укреплению своей позиции двойным рядомов завалов из срубленных деревьев, после чего отправил нового курьера с вестями о своем бедственном положении.

Курьер, избранный для доставки депеш, был толстым, лоснящимся коротышкой, поскольку таковой меньше рисковал изнурить себя или потерять в весе в дороге; а для пущей резвости он был усажен на самого быстрого обозного конного в гарнизоне, отличавшегося длинноногостью, крупными костями и жесткой рысью; да к тому же столь рослого, что маленькому гонцу приходилось взбираться ему на спину при помощи хвоста и ремней упряжи. Он развил столь необычайную резвость, что прибыл в форт Амстердам чуть менее чем за месяц, хотя расстояние составляло добрых двести трубок, или около ста двадцати миль.

С видом великой спешки и деловитости, покуривая короткую дорожную трубку, он проследовал размашистой тростью по грязевым переулкам метрополии, сокрушая целые партии грязевых пирогов, которые маленькие голландские детишки лепили на дороге и каковой выпечкой издревле славились дети сего града. Прибыв к дому губернатора, он слез со скакуна, разбудил седобородого привратника, старого Скаатса, который, подобно своему прямому потомку и верному представителю — почтенному глашатаю нашего суда, — дремал на посту, забарабанил в дверь советной палаты и перепугал членов совета, дремавших над планом учреждения общественного рынка.

В тот самый момент из кресла губернатора раздалось тихое хрюканье или, вернее, протяжный храп, в то же самое мгновение было замечено, как из его губ вырвалась струйка дыма, а из чашки трубки поднялось легкое облачко. Совет, разумеется, счел, что он погружен в глубокий сон на благо общества, и согласно заведенному в таких случаях обычаю каждый заорал: «Тише!», как вдруг дверь распахнулась и маленький курьер ввалился в комнату, затянутый до середины в гессенские сапоги, в которые он облачился ради скорости. В правой руке он держал зловещие депеши, а левой судорожно вцепился в пояс своих просторных штанов, которые, на беду, разошлись по швам от усилий при спешивании с лошади. Он решительно зашагал к губернатору и с большим пылом, чем ясностью, изложил свое послание. Но, на счастье, дурные вести поспели слишком поздно, чтобы потревожить покой этого преисполненного безмятежности правителя. Его почтенное Превосходительство только что испустил последнее дыхание и выдохнул последний клуб дыма: его легкие и трубка истощились одновременно, а мирная душа упорхнула с последним колечком дыма, вившимся над его табачной трубкой. Словом, знаменитый Ваутер Сомневающийся, столь часто почивший среди современников, теперь уснул с отцами своими, а вместо него стал править Вильгельм Кифт.

КНИГА IV.

CONTAINING THE CHRONICLES OF THE REIGN OF WILLIAM THE TESTY.

ГЛАВА I.

Когда высокий Фукидид собирается приступить к описанию чумы, опустошившей Афины, один из его современных комментаторов заверяет читателя, что история сия отныне станет чрезвычайно торжественной, серьезной и патетической; и с тем злорадным ликованием, с каким добрая хозяйка извлекает из буфета изысканный лакомый кусочек, чтобы потчевать любимца, намекает, что сия моровая язва придаст его труду весьма приятное разнообразие.

Точно так же екнуло и мое сердце, когда я подошел к скорбной дилемме форта Доброй Надежды, в коей сразу усмотрел предвестницу череды великих событий и занимательных бедствий. Таковы подлинные сюжеты для исторического пера. Ибо что есть история, по сути, как не разновидность Ньюгейтского мартиролога — реестр преступлений и бедствий, причиненных человеком ближнему своему? Это гигантский пасквиль на человеческую природу, в который мы усердно добавляем страницу за страницей, том за томом, словно возводим монумент во славу, а не к позору нашего рода. Если мы полистаем страницы этих хроник, написанных человечеством о самом себе, то кто они, персонажи, удостоенные звания великих и вознесенные к восхищению потомков? Тираны, разбойники, завоеватели, прославленные лишь масштабом своих злодеяний и колоссальными бедами и несчастьями, обрушенными на человечество, — воины, продавшие себя ремеслу кровопролития вовсе не из побуждений добродетельной патриотичности или ради защиты обиженных и беззащитных, а исключительно ради стяжания хваленой славы искусных и успешных резников ближнего своего! Каковы те великие события, что образуют славную эпоху? Падение империй, запустение некогда счастливых стран, дымящиеся развалины некогда великолепных городов, поверженные в прах горчайшие творения искусства, вопли и стоны целых народов, возносящиеся к небесам!

Можно сказать, что историки питаются человеческими несчастьями подобно хищным птицам, парящим над полем брани ради пресыщения телами павших героев. Один крупный проектировщик внутреннего шлюзового судоходства заметил, будто реки, озера и океаны созданы лишь для подпитки каналов. Точно так же меня одолевает искушение верить, что заговоры, интриги, войны, победы и бойни уготованы Провидением лишь в качестве пищи для историка.

Философам доставляет величайшую радость при изучении удивительного устройства природы прослеживать взаимные связи всего сущего — то, как они созданы друг для друга на началах взаимности и как каждое, даже самое пагубное и на первый взгляд ненужное животное имеет свое предназначение. Так, рои мух, столь часто проклинаемых в качестве бесполезных паразитов, созданы для пропитания пауков; пауки же, напротив, явно сотворены для истребления мух. Подобным же образом те герои, что стали столь суровыми бичами для всего мира, были щедро предоставлены в качестве тем для поэта и историка, в то время как поэт и историк были призваны запечатлеть подвиги героев!

Эти и многие схожие размышления естественным образом возникли в моем уме, когда я взял перо, дабы начать правление Вильгельма Кифта; ибо ныне поток нашей истории, доселе катившийся в безмятежном русле, вот-вот навсегда покинет свои мирные заводи и зашумит среди бурных и суровых пейзажей.

Подобно тому как лоснящийся бык, погруженный в сытную дремоту клеверного поля, дремлющий и жвачный, сносит немало ударов, прежде чем подняться на ноги, так и провинция Новые Нидерланды, раскормленная и разжиревшая под сонным правлением Сомневающегося, нуждалась в тумаках и пинках, дабы пробудиться к действию. Читатель воочию увидит ныне то, как мирная община шествует к состоянию войны, каковое обычно напоминает приближение лошади к барабану — с избытком гарцевания при малом продвижении вперед и слишком часто не тем концом во главе.

Вильгельм Кифт, взошедший в 1634 году на губернаторский престол, — если позаимствовать любимое, хотя и неуклюжее словечко современных словословов, — происходил из знатного рода: его отец служил смотрителем ветряных мельниц в старинном городке Саардам; наш же герой, как нам сказывают, в отроческом возрасте предавался весьма любопытным изысканиям в области устройства и работы оных машин, что и послужило одной из причин, почему впоследствии он прослыл столь изобретательным губернатором. Имя его, по свидетельству самых авторитетных этимологов, представляло собой искажение слова «Кайвер», то есть скандалист или братун; оно отражало характер его семейства, которое на протяжении почти двух столетий держало ветреный городок Саардам в постоянном напряжении и произвело на свет больше забияк и буянов, чем любые десять семейств в тех краях. И столь истово унаследовал он эту семейную черту, что не прошло и года его правления провинцией, как все поговаривали о нем не иначе как о Вильгельме Сварливом. Его облик соответствовал его имени. Это был резвый, жилистый, желчный старикашка — из тех, каких время от времени можно встретить семенящими по нашему городу в долгополом сюртуке с огромными пуговицами, треуголке, сдвинутой на затылок, и с тростью вровень с подбородком. Лицо его было широким, но черты резкими; щеки выжжены до темно-красного цвета двумя пламенными серыми глазками, нос вздернут, а уголки рта опущены вниз почти как пасть раздражительного мопса.

Мне доводилось слышать от глубокого знатока человеческой физиологии, что ежегодно прибавляющая в весе женщина рискует своей жизнью, тогда как иссыхающая в старости живет вечно. Подобная участь, казалось, ждала и Вильгельма Сварливого, который крепчал по мере того, как усыхал. И иссох он на самом деле вовсе не от старости, а от тропического жара своей души, которая пылала в его груди ярким свечным огарком, подталкивая его к беспрестанным ссорам и склокам. Древние предания много повествуют о его учености и о тех отважных набегах, которые он совершал на мертвые языки, где брал в плен целые сонмища греческих существительных и латинских глаголов, возвращаясь с богатой добычей из старинных поговорок и изречений, коими он имел обычаи щеголять в своих публичных речах подобно триумфатору былых времен с его высшими воинскими трофеями. В метафизике он смыслил ровно столько, чтобы запутать всех слушателей да и себя заодно. В логике же он ведал все семейство силлогизмов и дилемм и столь гордился своим искусством, что никогда не позволял даже самоочевидному факту остаться без спора. Замечено было однако, что он редко ввязывался в спор, не забредая в тупик, после чего впадал в ярость на оппонента за то, что тот не сдается безропотно и даром.

К тому же он успел повоевать на границах нескольких наук, питал слабость к экспериментальной философии и гордился изобретениями всех родов. Его жилище, устроенное в буури, или загородном доме, неподалеку от города, ровно на том месте, что ныне именуется Голландской улицей, вскоре запестрело свидетельствами его изобретательности: патентными дымовыми вертушками, требовавшими для работы целой лошади; голландскими печами, жарившими мясо без огня; повозками, которые опережали лошадей; флюгерами, вертевшимися против ветра, и прочими сумасбродными приспособлениями, изумлявшими и ошеломлявшими всех очевидцев. Дом этот к тому же кишел парализованными кошками и собаками — объектами его опытов; а вопли и визг последних несчастных жертв науки, сопровождавшие поиски истины, быстро заслужили месту прозвание «Собачье Горре», под коим оно фигурирует и поныне.

В познаниях все обстоит точно так же, как в плавании: тот, кто барахтается и плещется на поверхности, производит больше шуму и привлекает больше внимания, нежели ныряльщик за жемчугом, который тихо погружается на дно в поисках сокровищ. Колоссальные познания нового губернатора служили предметом изумления для простых бургеров Нового Амстердама; он разгуливал повсюду столь же ученый муж, как какой-нибудь пекинский бонза, осиливший половину китайской азбуки, и единогласно почитался «универсальным гением»!

Мне доводилось встречать в мою бытность немало гениев подобного покрова; но, говоря по правде, я еще не видел среди них ни одного, кто для повседневных жизненных нужд стоил бы ломаного гроша. В этом отношении толика здравого рассудка и простого житейского смысла дороже всего блестящего гения, когда-либо сочинявшего стихи или измышлявшего теории. Давайте же поглядим, как именно универсальные познания Вильгельма Сварливого помогли ему в государственных делах.

ГЛАВА II.

Едва порыв фортуны занес этого суетливого коротышку-правителя в кресло власти, как он созвал совет, дабы произнести перед ними речь о текущем положении дел.

Гай Гракх, как говорят, когда вещал перед римским народом, модулировал свой голос при помощи ораторской флейты или камертона. Вильгельм Кифт, не имея под рукой столь удобного инструмента, воспользовался тем музыкальным органом или трубой, что природа встроила посреди человеческого лица; иными словами, он предварял свою речь раскатистым трубным звуком носом — предварительным руладом, столь популярным среди публичных ораторов.

Затем он начал с выражения своего нижайшего осознания полнейшего несоответствия высокому посту, на который его назначили, отчего некоторые простые бургеры дивились, зачем же он за это взялся, не ведая того, что публичному оратору этикет предписывает непременно вступать в должность с заявлений о собственной недостойности переступить порог. Следом он принялся — в высшей степени классически и эрудированно — рассуждать об управлении государством вообще и об устройстве древней Греции в особенности, а попутно о войнах Рима и Карфагена, а также о взлете и падении разных диковинных империй, о коих достойные бургеры никогда не читывали и не слыхивали. Покончив таким образом, как подобает ученым ораторам, с вещами отвлеченными, он через естественный круговой переход перешел к делам насущным, а именно — к дерзким посягательствам янки.

Поскольку моим читателям хорошо известно преимущество владыки, способного расправляться с недругами по своему усмотрению в речах и бюллетенях, где ему принадлежит все монопольное слово, они могут не сомневаться, что Вильгельм Сварливый не упустил случая показать янки «свой норов». Повествуя об их вторжениях в пределы Их Высоких Могуществ, он уподоблял пришельцев галлам, опустошившим Рим, готам и вандалам, захлестнувшим прекраснейшие равнины Европы; но когда речь зашла о беспримерной дерзости, с которою они в Уэтерсфилде подвели свои наделы вплотную к стенам форта Гуд Хоп и пригрозили удушить гарнизон луком, слезы ярости брызнули из его глаз, словно он воочию чуял запах означенного оскорбления.

Доведя таким образом свой рассказ до кульминации, он принял воинственнейший вид и заверил совет, что измыслил мощное в своих последствиях орудие, которое, как он уповал, вскоре изгонит янки с этой земли. С этими словами он запустил руку в один из глубоких карманов своего долгополого сюртука и извлек оттуда вовсе не адскую машину, а письменный документ, который с великим нажимом положил на стол.

Бургеры некоторое время в безмолвном благоговении глазели на него, точно осторожная домохозяйка на ружье, опасаясь, как бы оно не выстрелило на полувзводе. Означенный документ и впрямь выглядел зловеще: текст был закрученным, а на широкой красной ленте болталась большая печать провинции размером с гречневый блин. В сем, однако, и заключалось чудо изобретения. Тот самый документ являлся прокламацией, предписывавшей янки немедленно покинуть пределы владений Их Высоких Могуществ под угрозой претерпеть все предусмотренные в подобных случаях штрафы и кары. На сей моральный эффект грозного орудия и уповал Вильгельм Кифт, поручаясь своей губернаторской честью, что единожды изрыгнутая на янки прокламация менее чем за два месяца вышвырнет за кордоны каждого маменькиного сынка.

Совет разошелся в совершенном изумлении, и старики со старухами Нового Амстердама еще долго толковали лишь о великом гении губернатора и о его новом дешевом способе ведения войны посредством прокламаций.

Что же до Вильгельма Кифта, то, отправив прокламацию на границы, он водрузил на голову треуголку, натянул вельветовые бриджи, оседлал рослого, костлявого скакуна и потрусил в свое загородное убежище под названием «Собачье Горре». Там он, подобно доброму Нуме, отдыхал от государственных трудов, беря уроки управления отнюдь не у нимфы Эгерии, а у почтенной супруги своего сердца, принадлежавшей к числу тех женщин, которые были посланы на землю вскоре после потопа в наказание за грехи человечества и именуются в просторечии «бабами с умом». Во всяком случае, мой долг историка обязывает поведать об обстоятельстве, которое в ту пору держалось в строжайшем секрете и по сей причине не обсуждалось и на половине чаепитий Нового Амстердама, но которое, как и многие великие секреты, всплыло наружу по прошествии лет: а именно, что Вильгельм Сварливый, будучи одним из самых могущественных коротышек на свете, дома подчинялся форме правления, не описанной ни у Аристотеля, ни у Платона; короче говоря, она походила на чистую, ничем не разбавленную тиранию и в обиходе звалась «бабьим управлением». То было абсолютное владычество, которое хоть и чрезвычайно распространено в наши дни, у древних встречалось крайне редко, если судить по тому шуму, что поднялся вокруг домашнего уклада честного Сократа — единственного известного из древности подобного примера.

Великий же Кифт отбивался от всех насмешек и сарказмов близких друзей, всегда готовых пошутить над человеком по столь болезненным поводам, утверждая, будто сие есть форма правления по его собственному выбору, коей он подчиняется добровольно; присовокупляя к тому глубокомысленное изречение, найденное им у античного автора: «Тот, кто жаждет научиться править, должен сперва научиться повиноваться».

ГЛАВА III.

Никогда еще не видывали меры более исчерпывающей, более скорой и, что еще важнее, более экономной, чем сия победа над янки посредством прокламаций, — к тому же средства столь мягкого и человеколюбивого, что шансы на его успех составляли десять к одному; правда, существовал и один шанс из десяти, что оно не сработает. И на беду завистливых Парок, перевес выпал именно на этот единственный шанс! Прокламация была безупречна во всех деталях, прекрасно скроена, ладно написана, снабжена печатью и обнародована; для обеспечения ее успеха не хватало лишь одного — чтобы янки испугались ее до дрожи; однако, к величайшему огорчению, они обошлись с ней с полнейшим презрением, пустили на неподобающие нужды, и первая воинственная прокламация бесславно скончалась — участь, коя, как меня достоверно уведомить изволили, постигла и слишком многих ее преемниц.

Далёкие от мысли покинуть эти земли, плуты продолжили свои захваты, устраивая стоянки вдоль зеленых берегов реки Варше и закладывая Хартфорд, Стамфорд, Нью-Хейвен и прочие приграничные городки. Я уже показал, как луковые делянки Пиквага мозолили глаза Якобусу ван Курлету и его гарнизону, но теперь эти разбойники приумножили свои бесчинства: они похищали свиней, угоняли лошадей и временами зверски лупили владельцев по бокам. Наши достойные предки едва могли показаться на улице без риска быть обдуренными при покупке лошади или проведенными в сделке, меж тем как в их отсутствие какой-нибудь дерзкий бродячий торговец из янки забирался к ним в дом и доводил добрых хозяек до разорения своей жестяной утварью и деревянными плошками.

Я прекрасно сознаю опасности, подстерегающие меня в этой части моей истории. Роясь с пытливым усердием, но с благочестивым сердцем в тлеющих останках былых времен, в надежде извлечь оттуда мед мудрости, я могу разделить участь доблестного Самсона, который, прикоснувшись к трупу мертвого льва, навлек на себя рой пжелтобрюхих пчел. Подобным же образом, описывая многочисленные прегрешения племени яноки, или янки, я с вероятностью десять к одному задену болезненную чувствительность некоторых их неразумных потомков, которые могут взвинтиться и поднять такое жужжание вокруг этой моей злосчастной головы, что мне потребуется шкура Ахилла либо неистового Роланда, дабы защититься от их жал.

Коли случится такое, я буду глубоко и искренне сожалеть — не о своем злоключении в деле навлечения обид, а о своенравном упорстве злобного поколения, ухитряющегося обижаться на все, что я изрекаю. То, что их предки дурно обходились с моими предками — сущая правда, и мне искренне жаль. Я бы отдал все на свете, чтобы дело обстояло иначе; но раз уж я фиксирую священные события истории, я не уступлю ни на йоту от чистой правды, даже будь я уверен, что весь тираж моего труда будет скуплен и сожжен коннектикутским палачом. И право же, раз уж эти раздражительные господа вывели меня из себя, я осмелюсь пойти дальше и заметить, что в том и состоит одна из величайших целей, ради которых нас, беспристрастных историков, посылают в мир, — исправлять кривды и вершить правосудие над головами виновных. Так что, пускай сильная нация безнаказанно притесняет соседей какое-то время, рано или поздно появляется историк, который воздает ей за это полной мерой.

Потому-то эти восточные разбойники, ручаюсь вам, терзая безобидную провинцию Новые Нидерланды и доводя до ручки ее несчастного губернатора, и помыслить не могли, что когда-нибудь объявится историк и вернет им все сторицей. А раз я лишь исполняю свой долг историка, мстя за обиды наших преподобных предков, я не стану приносить дальнейших извинений; и в самом деле, если принять в расчет, что все эти древние восточные пограничники находятся в моей власти и всецело во власти моего пера, смею надеяться, будет признано, что я веду себя с величайшим человеколюбием и умеренностью.

Шло время, прежде чем Вильгельма Сварливого удалось убедить в неэффективности его столь расхваленной военной меры; напротив, он приходил в бешенство всякий раз, когда в ней сомневались, клянясь, что пусть она и медленно запрягает, но, начав действовать, в два счета очистит землю от сих пришельцев. Убедившись наконец в истине, он, подобно проницательному эскулапу, приписал неудачу не качеству, а количеству лекарства и решил удвоить дозу. И потому он изрыгнул вторую прокламацию — куда яростнее первой, — запрещая всякие сношения с сими пришельцами-янки; он предписывал голландским бургерам на границах не покупать у них иноходцев, паршивую свинину, яблочное варенье, уэтерсфилдский лук или деревянные плошки и не снабжать их припасами в виде джинджербреда, джина или квашеной капусты.

Миновал еще один промежуток времени, в течение которого к последней прокламации отнеслись столь же пренебрежительно, как и к первой, причем запрет на сношения особенно нагло попирался молодежью обоих полов.

Наконец в один прекрасный день жители Нового Амстердама были встревожены яростным лаем собак — больших и малых, — и к своему удивлению увидели, как весь гарнизон форта Гуд Хоп бредет в город — оборванный, изнуренный дорогой, во главе с Якобусом ван Курлетом, принесшим печальную весть о захвате форта Гуд Хоп янки.

Участь этой важной твердыни служит впечатляющим предостережением для всех военных командиров. Она не была взята ни штурмом, ни измором, ее не подкапывали, не бомбили и не поджигали калеными ядрами, но захватили при помощи хитрости столь же своеобычной, сколь и действенной, которая никогда не дает осечки при всяком удобном случае для ее применения.

Похоже, янки получили сведения о том, что гарнизон Якобуса ван Курлета сократился почти на одну восьмую из-за гибели двух самых тучных солдат, объевшихся жирным лососем, пойманным в реке Варше. Была немедленно затеяна тайная экспедиция с целью внезапного нападения на цитадель. Хитроумный неприятель, зная привычку гарнизона крепко спать после обеда и выкуренной трубки, подкрался в полдень знойного летнего дня и застал их врасплох посреди дремоты.

В мгновение ока флаг Их Высоких Могуществ был спущен, а вместо него поднят стяг янки, в роли какового выступала сушеная треска вместо расправленного орла. Был назначен сильный гарнизон из долговязых, мозолисторуких янки с уэтерсфилдским луком вместо кокард и перьев. Что же до Якобуса ван Курлета и его людей, их схватили за шкирки, препроводили к воротам и поодиночке выставили вон пинком под зад — подобно тому как Карл XII выдворил тяжеловесных русских в битве при Нарве, причем Якобус ван Курлет удостоился двух пинков в знак уважения к его должностному достоинству.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[34] Следующие характерные случаи приводятся в «Сборнике государственных бумаг» Хазарда: «Между тем хартфордцы не только узурпировали и захватили коннектикутские земли, действуя неправедно и вопреки законам наций, но и мешали нашему народу засевать их собственные купленные и распаханные надежды, более того — засевали зерном ночной порой то, что нидерландцы уже вспахали и намеревались засеять сами; они также изгоняли слуг высокочтимой знатной компании, трудившихся на землях их господ, с применением палок и сошников враждебным образом, нанося увечья, и, среди прочего, пробили Эверу Дэйкинку [Evert Duyckink] голову палкой, так что кровь ручьем хлынула вниз по его телу». «Жители Хартфорда продали свинью, принадлежавшую достопочтенной компании, под предлогом того, что та щипала траву на их земле, хотя у них не было в собственности ни единого фута земли. Они предлагали выкупить свинью за 5 шиллингов, если комиссары согласятся уплатить 5 шиллингов за потраву; однако комиссары отказались, поскольку ничья собственная свинья (как принято говорить) не может чинить потравы на земле своего же хозяина».

ГЛАВА IV.

Язык не в силах передать страшный гнев Вильгельма Сварливого при известии о катастрофе у форта Гуд Хоп. Добрых три часа его ярость была слишком велика для слов, или, вернее, слова были слишком велики для него (будучи человеком весьма малого роста), и он едва не задохнулся от неуклюжих, девятиугольных голландских ругательств и прозвищ, скопившихся разом в его горле. Наконец его слова нашли выход, и в течение трех дней он вел беспрерывную стрельбу, анафематствуя янки — от мала до велика — как шайку dieven, schobbejacken, deugenieten, twist-zoekeren, blaes-kaken, loosen-schalken, kakken-bedden и тысячу других наименований, коих, к несчастью для потомков, история не сохранила. Наконец он поклялся, что не желает иметь никаких дел с этой сворой скваттеров, бандлеров, угадайщиков, дознавателей, менял, тыквоедов, паточных мазал, щепоколов, разбавителей сидра, лошадиных барышников и разносчиков мелочевки, — пусть они остаются в форте Гуд Хоп и сгниют там, прежде чем он омарарает руки попытками их изгнать; в доказательство чего он приказал новонабранным войскам немедленно маршировать на зимние квартиры, хотя до середины лета было еще далеко. Великое уныние пало тогда на город Новый Амстердам. Опасались, что победители форта Гуд Хоп, опьяненные победой и яблочной брынзою, двинутся на столицу, возьмут ее штурмом и присоединят всю провинцию к Коннектикуту. Имя янки сделалось столь ужасным среди нидерландцев Нового света, сколь ужасным было имя галла для древних римлян, так что добрые жены Манхаттоса пугали им своих непослушных детей.

Все толпились вокруг губернатора, умоляя привести город в полную боевую готовность, и он прислушался к их мольбам. Никто не мог обвинить Вильгельма Сварливого в бездействии в пору опасности или в какое-либо другое время. Он никогда не сидел сложа руки, но при этом часто суетился попусту. В юношеские годы на него произвели впечатление слова Соломона: «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудр», — в соответствии с чем он всегда отличался беспокойным, муравьиным складом ума; он носился туда и сюда неизвестно зачем и почему, суетясь по мелочам с видом величайшей важности и тревоги и трудясь над горчичным зерном в полной уверенности, что сдвигает с места гору. В данном случае он призвал на помощь всю свою изобретательность и непрестанно обдумывал планы, чертил схемы и метался с ватагой рабочих и проектировщиков по пятам. Наконец, после бесчисленных совещаний и выдумок, его оборонительные планы завершились возведением огромного флагштока в центре форта и водружением по ветряной мельнице на каждом бастионе.

Сии воинские приготовления отчасти развеяли общественную тревогу, особенно после того, как дополнительное средство обеспечения безопасности города было подсказано супругой губернатора. В этой достовернейшей истории уже упоминалось, что в домашнем хозяйстве Вильгельма Сварливого «главная кобыла везет лучше», иными словами, что его жена «верховодит», а управляя губернатором, управляет и провинцей, коя благодаря сему находилась под так называемым «бабьим правлением».

И сталось так, что в ту пору жил в Манхаттосе веселый, дюжий трубач по имени Антони ван Корлар, славившийся своим длинным дыханием и способный, как гласит предание, выдавать на своем инструменте столь мощные трели, что эффект на всех слышащих походил на воздействие шотландской волынки, когда она заливисто запевает в нос.

Этот трубач являлся к тому же лихим холостяком с приятным, дородным лицом, длинным носом и огромными бакенбардами. У него имелся свой небольшой буури, или загородный уголок, где он вел разгульную жизнь, устраивая танцы для жен и дочерей манхаттосских бургеров, благодаря чему снискал невероятную популярность у всех женщин — молодых и старых. Говорят, именно он первым стал собирать знаменитую пошлину, взимаемую с прекрасного пола у Поцелуйного моста на дороге к Хелл-Гейту.

К этому бравому холостяку обратились взоры всех женщин в годину мрака и опасности как к человеку, способному поддержать и претворить в жизнь оборонительные планы губернатора. При губернаторском доме немедленно состоялся своего рода дамский совет под председательством жены губернатора; а поскольку эта дама, как уже намекалось, обладала безграничным влиянием на правителя, результатом сих советов стало возведение Антони Трубача в сан коменданта мельниц и поборника Нового Амстердама.

Поскольку город был укреплен и снабжен гарнизоном, любо-дорого было глядеть на то, как губернатор щелкает пальцами и ерзает от восторга, пока трубач вышагивает по валам, выдувая вызовы всей расе янки подобно тому, как современный издатель бросает вызов всем княжествам и державам по ту сторону Атлантики. В руках Антони ван Корлара этот ветряный инструмент казался ему столь же могущественным, как рог паладина Астольфа или даже более классический рог Алекто; более того, он едва не осмелился сравнить его с бараньими рогами из Священного Писания, от одного звука коих рухнули стены Иерихона.

Как бы то ни было, опасения военных действий с востока постепенно сошли на нет. Янки не предпринимали новых вторжений; более того, они заявляли, будто заняли форт Гуд Хоп лишь на том основании, что он возведен на их землях. Далеко не проявляя враждебности, они продолжали толпами стекаться в Новый Амстердам с самыми невинными лицами, какими только можно вообразить, наполняя рынок своими товарами, торгуя с Нидерландами так же охотно, как и прежде, и ни на йоту не стремясь провести их в сделке.

Старухи Манхаттоса, чаевничавшие с женой губернатора, приписывали все это показное смирение трепету, внушенному военными приготовлениями правителя и ветряной доблестью Антони Трубача.

Не перевелось однако и узколобых умов, насмехавшихся над губернатором за его мысли защищать свой город так же, как он им правил, — с помощью одного лишь ветра; но Вильгельм Кифт не позволил высмеять свои ветряные мельницы; он видывал их на бастионах родного города Саардама и был убежден в их прямой связи с великой наукой фортификации; более того, до того задетым он оказался насмешками над ними, что поместил их на городской герб, где они красуются и поныне, в квартале с древним бобром Манхаттоса в качестве эмблемы и памятки его политики.

Нельзя обойти молчанием и тот факт, что некие мудрые старые бургеры Манхаттоса, искушенные в толковании знамений и таинств задним числом, усмотрели в столь раннем появлении ветряной мельницы на гербе нашего города, ранее всецело занятом бобром, зловещее предзнаменование будущей судьбы, когда тихий голландец будет оттеснен предприимчивым янки, а терпеливое трудолюбие — затмеваться ветряными спекуляциями.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[35] Упоминаемый здесь мистером Никербокером мост существует и поныне; однако поговаривают, что плату за проезд в наши дни собирают редко, разве только во время поездок на санях, потомки патриархов, которые до сих пор бережно хранят предания города.

ГЛАВА V.

Среди обломков и обрывков возвышенной мудрости, приплывших к нам по реке времен из почтенной античности и подобранных теми скромными, но усердными чудаками, что орудуют на берегах словесности, мы находим мудрый указ Харонда, локрийского законодателя. Стремясь оградить судебный кодекс государства от дополнений и поправок провинциальных депутатов и искателей популярности, он постановил, чтобы всякий, кто предлагает новый закон, делал это с петлей на шее; дабы в случае отклонения его предложения его просто вздергивали — и на этом дело заканчивалось.

Результатом стало то, что на протяжении более чем двух веков в судебный кодекс было внесено лишь одно ничтожное изменение; а юридические вопросы были столь ясны и просты, что все сословие адвокатов вымерло с голоду за неимением работы. Локрийцы же, избавившись от всяких стимулов к тяжбам, жили в великом согласии и были столь счастливым народом, что почти не оставляют следа в истории; ведь лишь сутяжнические, сварливые, буйные нации производят много шума в мире.

Эти исторические факты вспомнились мне, когда я перешел к рассмотрению внутренней политики Вильгельма Сварливого. О, как хорошо было бы для него, если бы в ходе своих всесторонних познаний он случайно наткнулся на предосторожность благого Харонда; или если бы он обратил взор ближе к дому, на протекторат Олофа Сновидца, когда община управлялась без законов. Однако подобное законодательство не подходило для хлопотливого, суетливого ума Вильгельма Сварливого. Напротив, он полагал, что истинная мудрость законодательства заключается в множестве законов. Соответственно, он установил великие наказания за великие преступления и малые наказания за малые проступки. Постепенно вся поверхность общества оказалась изрезана канавами, изгородями и живыми плотами закона, а уединенные тропы частной жизни — столь усыпаны мелкими правилами и постановлениями, слишком многочисленными, чтобы их запомнить, — что едва ли можно было пройти свободно, не рискуя спустить самострел или угодить в волчью яму.

Вскоре благодеяния бесчисленных законов стали очевидны; появился класс людей, бравшихся толковать и запутывать их. Были учреждены мелкие суды для разбора мелких проступков, в изобилии завелись стряпчие, и община вскоре переругалась между собой.

Да не подумают, будто я намерен сказать что-либо уничижительное о профессии юриста или о выдающихся членах этого славного сословия. Прекрасно сознаю, что в этом древнем городе есть бесчисленные достойные господа, рыцари печального образа наших дней, которые разъезжают повсюду, исправляя кривды и защищая беззащитных — не из любви к грязной наживе и не из эгоистической жажды славы, а исключительно ради удовольствия творить добро. Скорее я брошу это верное перо в огонь и закупорю чернильницу навеки, чем хотя бы на ширину ногтя ущемлю достоинство этих поистине благожелательных защитников страждущих. Напротив, я имею в виду лишь тех подлых скаутов, которые в сии последние злые дни кишат на задворках профессии, подобно тому как вероломные корнуоллские рыцари в былые времена — на честном ордене рыцарства; которые под его покровительством совершают вопиющие бесчинства; которые процветают за счет каверз, уловок и крючкотворства и, подобно паразитам, приумножают ту гниль, в которой зародились.

Ничто так быстро не пробуждает дурные страсти, как легкость их удовлетворения. Суды никогда не были бы так переполнены мелкими, тягостными и постыдными исками, если бы не толпы стряпчих. Они играют на страстях более бедных и невежественных слоев населения; а те, словно бедствия в самом поведении было недостаточно, вечно готовы усугубить его тяжбами. Сии люди, подобно шарлатанам в медицине, раздувают недуг, чтобы нажиться на лечении, и затягивают исцеление, чтобы увеличить гонорары. Подобно тому как шарлатан истощает тело, стряпчий истощает кошелек; и как тот, кто хоть раз побывал в руках шарлатана, после этого вечно склонен увлекаться лекарствами и травить себя безотказными рецептами, так и клиент стряпчего после этого вечно склонен ссориться с соседями и разорять себя успешными судебными процессами. Читатели извинят меня за это отступление, в которое я был непреднамеренно вовлечен; но я не мог не дать беспристрастного и хладнокровного отчета об мерзости, столь распространенной в этом славном городе и с последствиями которой я знаком с горечью, едва не разорившись из-за судебного процесса, проигранного мной; причем мое разорение было завершено другим, решенным в мою пользу.