«История Нью-Йорка»

К тому времени веселый Феб, подобно капризному мальчишке, резвящемуся на склоне зеленого холма, начал скатываться по небесному скату; и теперь, когда прилив снова переменился в их пользу, павонийцы вновь вверили себя его воле и, огибая западные берега, понеслись к проливам Блэкуэллс-Айленда.

И здесь капризные блуждания течения доставили немало удивления и недоумения этим прославленным мореходам. То их подхватывали своенравные водовороты и, огибая выдающийся мыс, уводили вглубь какой-нибудь романтической крошечной бухты, врезавшейся в прекрасный остров Манна-хата; то их проносили впритык к самым основаниям нависших скал, увитых пестрым виноградом и увенчанных рощами, которые бросали широкую тень на волны внизу; а то вдруг уносили на середину фарватера и несли с такой быстротой, которая весьма растревожила мудрого ван Кортландта, ибо, видя, как земля стремительно отступает по обе стороны, он всерьез усомнился, не ускользает ли от них твердая земля.

Куда бы ни устремляли взоры путешественники, вокруг словно расцветало новое творение. Никаких следов человеческой предприимчивости не было видно, чтобы обуздать восхитительную дикость Природы, резвящейся здесь во всем своем пышном многообразии. Те холмы, ныне ощетинившиеся, подобно сердитому дикобразу, рядами тополей (бренные растения-выскочки! любимцы богатства и моды!), тогда были украшены исконными обитателями почвы — величавым дубом, щедрым каштаном, изящным вязом, — тогда как тут и там возносил свою величественную голову тюльпанное дерево, исполин леса. Там, где ныне виднеются веселые прибежища роскоши — виллы, наполовину утопающие в сумеречных беседках, откуда влюбленная флейта то и дело выдыхает вздохи какого-нибудь городского поклонника, — там скопа строила свое уединенное гнездо на сухом дереве, возвышающемся над ее водными владениями. Робкие олени безмятежно паслись вдоль тех берегов, которые теперь освящены лунными прогулками влюбленных и исчерчены изящной стопой красавицы; и дикое уединение простиралось над теми счастливыми краями, где ныне возвышаются величественные башни Джонсов, Скермерхорнов и Райнлендеров.

Скользя в безмолвном изумлении сквозь эти новые и неведомые виды, доблестная эскадра Павонии проплыла мимо подножия мыса, который дерзко выдавался в волны и казался грозным, когда они с шумом бились о его основание. Это тот утес, хорошо известный современным мореходам под именем Грейсис-Пойнт, из-за прекрасного замка, который, подобно слону, он носит на своей спине. И здесь перед ними открылся дикий и разнообразный пейзаж, где земля и вода причудливо переплетались, словно сговорившись усилить и оттенить прелести друг друга. Справа от них лежала заросшая осокой оконечность Блэкуэллс-Айленда, облаченная в свежий наряд живой зелени; за ней простирались приятный берег Сандвика и небольшая гавань, хорошо известная под названием Халлетс-Ков, — место, ставшее печально известным в последние дни из-за того, что оно служит пристанищем пиратов, которые наводняют эти моря, грабя сады и бахчи с арбузами и оскорбляя благородных мореплавателей, путешествующих на прогулочных лодках. Слева глубокая бухта, или скорее залив, изящно отступала между берегами, окаймленными лесами, образуя нечто вроде перспективы, сквозь которую виднелись лесистые края Гарлема, Морриссании и Восточного Честера. Здесь глаз с наслаждением отдыхал на изобилующей зеленью местности, разноселенной холмами с шапками кустарника, тенистыми низинами и волнистыми линиями возвышенностей, поднимающихся одна над другой; в то время как над всем этим фиолетоватая дымка весны разливала оттенок мягкой чувственности.

Прямо перед ними великое русло реки, делая крутой поворот, вилось среди утопающих в зелени мысов и берегов изумрудной свежести, которые казались сливающимися с волной. Вокруг царил характер мягкости и кроткого плодородия. Солнце только что зашло, и легкая дымка сумерек, подобно прозрачной вуали, наброшенной на грудь девственной красавицы, подчеркивала прелести, которые она наполовину скрывала.

О! чарующие картины пагубного заблуждения! О! несчастные путешественники, в простом изумлении созерцающие эти цирцеевы берега! Таковы, увы, они, бедные простодушные души, внимающие соблазнам порочного мира: предательски его улыбки, гибельны его ласки! Тот, кто поддается его манящим чарам, пускается в путь по бурному потоку и доверяет свое хилое суднешко среди резвящихся водоворотов водоворота! Так случилось и с досточтимыми мужами Павонии, которые, не подозревая подвоха перед собой, мирно дрейфовали до тех пор, пока их не разбудило необычное волнение и буйство их судов. Ибо теперь некогда спокойное течение забурлило вокруг них, а волны закипели и запенились с ужасной яростью. Проснувшись, словно ото сна, изумленный Олоф завопил во весь голос, чтобы разворачивались назад, но его слова потонули в реве вод. И тут разыгралась сцена жуткого ужаса. В один момент их несло с ужасающей скоростью среди бушующих бурунов, в другой — стремительно мчало вниз по бурным порогам. То их чуть не разбивало о Ген-энд-Чикенс (печально известные скалы! более прожорливые, чем Сцилла и ее щенки!), а то они, казалось, погружались в зияющие бездны, грозившие похоронить их под волнами. Все стихии объединились, чтобы создать чудовищную сумятицу. Воды бушевали, ветры завывали, и по мере того как их несло вперед, некоторые из изумрудных мореходов видели, как скалы и деревья с соседних берегов пролетают сквозь воздух!

Наконец могучая кадками ставшая лодка командора ван Кортландта была затянута в воронку того страшного водоворота, именуемого Пот, где ее закружило в головокружительных лабиринтах, пока чувства доброго командира и его команды не были подавлены ужасом происходящего и диковинностью круговорота.

Каким образом доблестная эскадра Павонии была вырвана из пасти этой современной Харибды, так и не стало доподлинно известно, ибо столько людей выжило, чтобы поведать эту историю, и — что еще удивительнее — рассказывали ее столь по-разному, что на этот счет всегда существовало множество самых разных мнений.

Что же касается командора и его команды, то, придя в себя, они обнаружили, что выброшены на берег Лонг-Айленда. Сам досточтимый командор имел обыкновение рассказывать множество удивительных историй о своих приключениях в ту пору опасности: о том, как он видел летающих в воздухе призраков, и слышал вопли гоблинов, и опускал руку в котел, когда их кружило, и находил воду кипящей, и видел несколько неказистых существ, сидевших на скалах и снимавших пену огромными черпаками; но пуще всего он с великим ликованием заявлял, что видел никчемных морских свиней, которые заманили их в эту опасность: одни из них жарились на Решетке, а другие шкворчали на Сковороде!

Впрочем, многие сочли это лишь плодом фантазий командора, пока тот лежал в беспамятстве, тем более что за ним водилась склонность к сновидениям, и правдивость этих рассказов так до конца и не выяснили. Однако несомненно, что восходящие к рассказам Олофа и его спутников многочисленные предания об этом удивительном проливе — о том, как там видели дьявола, сидящего верхом на Хоговской Спине и играющего на скрипке, как он жарит там рыбу перед бурей, и прочие байки — требуют от нас изрядной доли осторожности при их оценке. Вследствие всех этих ужасных обстоятельств павонийский командир дал этому проходу имя Хелле-гат, или, в переводе, Хелл-гейт [30], которое он носит и по сей день.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[27] Давно установлено некоторыми из наших философов — то есть мысль эта часто высказывалась и никогда не опровергалась, благодаря чему почти превратилась в неоспоримый факт, — что Гудзон изначально представлял собой озеро, подпруженное горами Хайлендс. Однако со временем оно сделалось столь мощным и буйным, а горы от глубокой старости заплыли жиром, сделались водянчатыми и слабыми в спине, как вдруг оно поднялось на них и после яростной борьбы прорвало себе выход. Сказывают, что это произошло в очень отдаленные времена, вероятно, еще до того, как реки разучились течь в гору. Я не претендую на глубокие познания в этой теории, хотя всецело ей верю.

[28] Мыс в горах Хайлендс.

[29] Правильно пишется Hoeck (т. е. выступ суши).

[30] Это узкий пролив в проливе Саунд, в шести милях к северу от Нью-Йорка. Он опасен для судоходства из-за обилия скал, отмелей и водоворотов, если вести судно без опытных лоцманов. Они носят разные названия: Решетка, Сковорода, Хогс-Бэк, Пот и т. д. — и в определенные часы прилива отличаются особой буйностью и бурлением. Некоторые лицемерные люди с нежной совестью, не желающие отдавать должное дьяволу, смягчили вышеупомянутое характерное наименование в благопристойный Хелл-гейт! Пусть таковые остерегаются соваться в Гейт, иначе они рискуют угодить в Пот, сами того не ведая. Название этого пролива, приведенное нашим автором, подтверждается картой из истории Вандер Донка, изданной в 1656 году, «Историей Америки» Огилви 1671 года, а также дошедшим до нас журналом XVI века, который можно найти в «Государственных бумагах Хазарда». А старая рукопись на французском языке, повествующая о различных изменениях названий вокруг этого города, отмечает: «De Hellegat, trou d'Enfer, ils ont fait Hell-gate, porte d'Enfer».

ГЛАВА V.

Мрак ночи опустился на этот злосчастный день, и скорбной выдалась ночь для потерпевших кораблекрушение павонийцев, чьи уши беспрестанно терзали буйство стихии и вой гоблинов, населявших этот вероломный пролив. Но когда забрезжил рассвет, ужасы предыдущего вечера миновали: пороги, буруны и водовороты исчезли, течение вновь побежало ровно и плавно и, переменив направление прилива, мягко покатило назад, в сторону их столь оплакиваемого дома.

Злосчастные герои Комунипау глядели друг на друга с унылыми лицами; их эскадра была полностью рассеяна недавним бедствием. Некоторые были выброшены на западный берег, где под предводительством некоего Рулеффа Хоппера они завладели всей землей вокруг шестимильного камня, коей Хопперы владеют и поныне.

Валдронов буря занесла на далекое побережье, где, имея при себе кувшин подлинной голландской водки, они сумели задобрить дикарей и открыли нечто вроде трактира; отсюда, как говорят, и пошел славный город Гарлем, в котором их потомки по сей день продолжают оставаться почтенными трактирщиками. Что же до Суйдамов, то их выбросило на берег Лонг-Айленда, и их до сих пор можно встретить в тех краях. Но самая необычная удача выпала на долю великого Тен Брука, который, выпав за борт, чудесным образом избежал погружения на дно благодаря пышности своих нижних одежд. Поддерживаемый ими на плаву, он качался на волнах, словно русал или рыболовный поплавок, пока не причалил благополучно к скале, где на следующее утро его и обнаружили усердно сушащим на солнышке свои многочисленные панталоны.

Я воздержусь от описания долгих совещаний Олофа с оставшимися сподвижниками, на коих они решили, что затевать город в столь дьявольских окрестностях — дело немыслимое. Скажем коротко: они вновь со страхом и трепетом вверили себя соленой стихии и поплыли назад сквозь декорации вчерашнего плавания, твердо решив больше не блуждать в поисках дальних мест, а обосноваться в болотистых краях Павонии.

Едва, однако, им открылся издалека Комунипау, как они столкнулись со строптивым водоворотом, преградившим им путь домой. Сколь ни были они утомлены и обессилены, они все же заставили себя работать слабыми веслами против течения, пока десяток мощных валов — словно желая положить конец спору — не выкинул бочонок командора ван Кортландта на сухое место у длинной оконечности острова, разделявшего грудь залива.

Иные утверждают, что эти валы были посланы старым Нептуном, дабы усадить экспедицию на мели в том самом месте, где суждено было возникнуть его твердыне в этом западном мире; другие, более благочестивые, приписывают все покровительству доброго Святого Николая, и последующие события подтвердят это мнение. Олоф ван Кортландт был истовым чревоугодником. Каждая трапеза являлась для него подобием религиозного обряда, и первой его мыслью при осознании того, что он снова на суше, стало размышление о том, как бы отметить чудесное спасение от Хелл-гейта и всех его ужасов торжественным пиром. Запасы, припасенные для плавания добрыми хозяйками Комунипау, почти иссякли; однако, оглядевшись по сторонам, командор заметил, что берег кишит устрицами. Немедленно было собрано великое множество оных, у подножия дерева развели костер, все принялись жарить, печь, тушить и стряпать, и вскоре был накрыт роскошный пир. Считается, что именно отсюда берут начало те гражданские застолья, коими по сей день отмечаются все наши общественные дела и в коих устрица неизменно играет важнейшую роль.

В нынешнем случае было замечено, что достопочтенный ван Кортландт выказывает особую ревностность в служении чреву; ибо, поскольку заботы об экспедиции лежали главным образом на нем, он почитал своим долгом основательно поесть на благо общества. По мере того как он доверху наполнял себя изысканной снедью, сердце этого превосходного бургера порывалось подняться к самому горлу, пока он не казался набитым и едва ли не придушенным от обильной еды и благодушия. И именно в такие минуты, когда сердце человека подступает к горлу, можно с полным правом сказать, что он вещает прямо из него, а речи его изобилуют добротой и товариществом. Итак, проглотив последний возможный кусок и запив его усердным глотком, Олоф почувствовал, как его сердце истосковалось, а все тело словно раздувается от безграничной благожелательности. Всё вокруг казалось превосходным и восхитительным; положив руки на обе стороны своего вместительного пуза и обведя полуприкрытыми глазами прекрасное разнообразие суши и вод перед собой, он изрек жирным, полуприглушенным голосом: «Какой очаровательный вид!» Слова замерли у него в горле — он на мгновение задумался над прекрасным пейзажем — его веки тяжело сомкнулись над глазными яблоками — голова упала на грудь — он медленно опустился на зеленую дернину, и глубокий сон мало-помалу сморил его.

И приснился мудрому Олофу сон — и вот добрый Святой Николай едет верхом по верхушкам деревьев в той самой повозке, в которой он ежегодно привозит подарки детям. И он спустился неподалеку от того места, где герои Комунипау устроили недавнюю трапезу. И он зажег трубку от костра, уселся и закурил; и по мере того как он курил, дым из его трубки поднимался в воздух и расстилался над головой подобно облаку. И Олоф задумал схитрить, поспешно взобрался на верхушку одного из самых высоких деревьев и увидел, что дым простирается над огромным пространством земли — и приглядевшись внимательнее, он вообразил, будто клубы дыма принимают самые разные удивительные очертания, в коих сквозь туманную смутность проступали дворцы, купола и высокие шпили, — всё это длилось лишь мгновение, а затем растаяло, пока все окончательно не рассеялось и не остались лишь зеленые леса. А когда Святой Николай докурил трубку, он засунул ее за ленту шляпы, приложил палец к носу и бросил на изумленного ван Кортландта весьма многозначительный взгляд, после чего, вскочив в свою повозку, вернулся верхом по кронам деревьев и исчез.

И проснулся ван Кортландт ото сна преисполненный наставлений, и разбудил товарищей, и поведал им свой сон, истолковав его так, будто на то была воля Святого Николая, чтобы они обосновались и построили город именно здесь; а дым из трубки означал предзнаменование того, сколь обширными будут размеры города, коль скоро клубы его дыма раскинутся над великим пространством земель. И все единогласно согласились с этим толкованием, за исключением минхеера Тен Брука, который заявил, будто смысл кроется в том, что это будет город, в коем много шуму из ничего или, иными словами, весьма напыщенный городишко — каковые предсказания оба странным образом и сбылись!

Итак, главная цель их опасного похода была счастливо достигнута, и путешественники весело вернулись в Комунипау, где их встретили с великими ликованиями. И созвав здесь общее собрание всех мудрецов и сановников Павонии, они поведали всю историю своего путешествия и сна Олофа ван Кортландта. И народ возвысил голоса свои и благословил доброго Святого Николая, и с той поры мудрый ван Кортландт стал почитаться пуще прежнего за свой великий талант сновидца и был признан пре полезнейшим гражданином и истинно добрым человеком — когда он спал.

ГЛАВА VI.

Первоначальное название острова, на который так благоприятно выбросило эскадру Комунипау, служит предметом некоторых споров и уже подверглось изрядным искажениям, что является печальным доказательством зыбкости всего земного и тщетности наших надежд на прочную славу; ибо кто может ожидать, что его имя доживет до потомков, коль скоро даже имена могучих островов столь быстро растворяются в противоречиях и неопределенности!

Наиболее распространенное в наши дни название, разделяемое также великим историком Вандер Донком, — Манхэттен; говорят, оно возникло из обычая ранних поселенцев из числа скво носить мужские шляпы, как это до сих пор практикуется во многих племенах. «Отсюда, — как сказывает нам старый губернатор, который был отчасти шутником, процветал почти век назад и побывал в гостях у остряков Филадельфии, — отсюда и произошло наименование man-hat-on, сперва давшее прозвище индейцам, а затем перешедшее на остров». Глупая шутка, но вполне сносная для губернатора.

Среди более почтенных источников информации на сей счет выделяется ценная история американских владений, написанная мэтром Ричардом Бломом в 1687 году, где он именуется Манхадас и Манаханент; не стоит забывать и превосходную книжицу, полную драгоценных сведений, принадлежащую перу столь авторитетного историка, как джентльмен Джон Джоселин, который прямо называет его Манадас.

Другая этимология, еще более древняя и одобренная поддержкой наших вечно оплакиваемых голландских предков, обнаруживается в некоторых письмах [31], дошедших до нас со времен ранних губернаторов и их соседей, в коих он именуется без разбору Монхатос, Мунхатос и Манхатос, что очевидно представляет собой незначительные вариации одного и того же имени; ибо наши мудрые праотцы мало дорожили теми тонкостями орфографии или орфоэпии, которые составляют предмет единственных изысканий и амбиций многих ученых мужей и жен нашего сверхкритичного века. Последнее имя, как говорят, происходит от великого индейского духа Мането, который, как считалось, избрал этот остров своим излюбленным пристанищем из-за его необычайных красот. Ибо индейские предания утверждают, что залив некогда был прозрачным озером, полным серебряной и золотой рыбы, посреди которого лежал этот прекрасный остров, усыпанный всяческими плодами и цветами, но внезапное вторжение Гудзона опустошило эти блаженные места, и Мането улетел за великие воды Онтарио.

Впрочем, все это баснословные легенды, к которым следует относиться с величайшей осторожностью; и хотя я готов признать последнюю из процитированных орфографий названия весьма подходящей для прозы, есть другая, которую я люблю особо за ее поэтичность, мелодичность и значительность и которую мы знаем со слов мэтра Юэта, называвшего его в своем отчете о путешествии великого Гудзона Манна-хата, то есть остров манны, или, иными словами, земля, где текут молоко и мед.

Тем не менее уважение к ученым мужам вынуждает меня упомянуть мнение достопочтенного доминика Хеквельдера, который приписывает это название грандиозной попойке, учиненной на острове голландскими первооткрывателями, во время которой они впервые в жизни довели некоторых аборигенов до состояния совершенного восторга от опьянения; и те, оставшись в восторге от веселого времяпрепровождения, нарекли это место Маннахатанник, то есть Остров Веселых Пьянчуг, — название, коего он продолжает стоить и по сей день [32].

ПРИМЕЧАНИЯ:

[31] См. «Государственные бумаги колоний» Хазарда.

[32] Рукописи преподобного Джона Хеквельдера в архивах Нью-Йоркского исторического общества.

ГЛАВА VII.

После того как было торжественно решено перенести резиденцию империи с зеленых берегов Павонии на приятный остров Манна-хата, каждый стремился сесть на корабль под знаменем Олофа Сновидца и оказаться среди первых обладателей земли обетованной. Был назначен день для великого переселения, и в тот день крошечный Комунипау гудел и суетился, словно улей в пору роения. Дома выворачивались наизнанку и освобождались от почтенной мебели, прибывшей из Голландии; все сообщество, от мала до велика, черные и белые, мужчины, женщины и дети, находилось в движении, выстраивая цепочки от жилищ к воде, подобно муравьям из муравейника; каждый был обременен каким-нибудь предметом домашней утвари, в то время как хлопотливые хозяйки сновали взад и вперед по рядам, ускоряя все дело резвостью своих языков.

Постепенно флот из лодок и каноэ заполнился доверху всякой утварью: тяжеловесными столами, комодами, сверкающими латунными украшениями, диковинными угловыми буфетами, кроватями и постелями, а также бесчисленным количеством горшков, котлов, сковородок и голландских жаровен. В каждую лодку садилась целая семья: от дородного бургера до кошек, собак и маленьких негров. Так они двинулись через устье Гудзона под руководством Олофа Сновидца, поднявшего свое знамя на головном судне.

Это памятное переселение состоялось первого мая и долго упоминалось в преданиях как великое переселение. Годовщина его благоговейно отмечалась «сынами пилигримов Комунипау» переворачиванием своих домов вверх дном и вытаскиванием всей мебели на улицы в знак роения родительского улейка; и в этом кроется подлинное происхождение всеобщей суматохи и «переездов», в результате которых этот самый беспокойный из городов буквально оказывается на улице в каждый Первомай.

Когда маленькая эскадра из Комунипау приблизилась к берегам Манна-хаты, сахиб во главе отряда воинов попытался воспрепятствовать их высадке. Кое-кто из наиболее рьяных паломников предлагал усмирить эту дерзость порохом и свинцом, как то принято у первооткрывателей; однако мудрый Олоф подал им многозначительный знак Святого Николая, приложив палец к носу и крепко подмигнув одним глазом, благодаря чему его последователи уразумели, что дело пахнет хитростью. Он обратился к индейцам с самыми мягкими речами и продемонстрировал столь собладительные бусы, ястребиные бубенцы и красные одеяла, что ему вскоре позволили высадиться, и последовала великая земельная спекуляция. И здесь позвольте мне поведать правдивую историю первоначальной покупки участка под этот прославленный город, о которой столько говорено и написано. Иные утверждают, что первоначальная цена составила всего шестьдесят гульденов. Ученый доминик Хеквельдер записывает предание [33], согласно которому голландские первооткрыватели сторговались лишь на столько земли, сколько сможет покрыть шкура быка; но они нарезали шкуру на полоски не толще детского пальца, дабы захватить обширный кусок земли и заодно провести индейцев. Впрочем, это старая басня, которую достопочтенный доминик мог заимствовать из древности. Истинная же версия гласит, что Олоф ван Кортландт сторговался ровно на столько земли, сколько человек может покрыть своими нижними одеждами. Уладив условия, он представил своего друга минхеера Тен Брука как того самого человека, чьи панталоны должны послужить мерилом. Простодушные дикари, чьи представления о мужских портках никогда не простирались дальше размеров набедренной повязки, в изумлении и ужасе вытаращили глаза, наблюдая, как этого пузатого бургера раздевают словно луковицу и одну за другой раскатывают по земле панталоны, пока они не покрыли собой всю площадь этого досточтимого города.

Такова подлинная история ловкой сделки, в ходе которой Манхэттен был куплен за шестьдесят гульденов; в подтверждение добавлю, что минхеер Тен Брикс за свои труды при сем памятном событии был возведен в должность землемера, каковую он с тех пор неизменно исполнял в колонии.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[33] Рукописи преподобного Джона Хеквельдера: Нью-Йоркское историческое общество.

ГЛАВА VIII.

Поскольку земля таким образом была честно выкуплена у индейцев — обстоятельство крайне необычное в истории колонизации и наглядно иллюстрирующее честность наших голландских прародителей, — на возвышенности перед местом, где добрый Святой Николай явился в видении Олофу Сновидцу (которое, как уже отмечалось, и есть тот самый участок, ныне известный как Боулинг-Грин), незамедлительно возвели частокольный форт и торговый склад.

Вокруг этого форта вскоре выросло семейство построенных на голландский лад домиков с черепичными крышами и флюгерами, приютившихся под его стенами ради защиты, подобно выводочку оперившихся наполовину цыплят под крылом наседки. Все это было окружено загородкой из прочных палисадов, защищавших от внезапных налетов дикарей. Снаружи простирались кукурузные поля и капустные огороды общины, перемежавшиеся кое-где робкими попытками развести плантации табака; все они покрывали те участки земли, что ныне именуются Бродвей, Уолл-стрит, Уильям-стрит и Перл-стрит. Нельзя умолчать и о том, что при разделении земель ладная «боури», то есть ферма, была выделена мудрому Олофу в знак признания заслуг перед обществом за его талант сновидца; и место этой «боури» по сей день известно под названием улицы Кортландт (или Кортланд).

И вот, когда младенческое поселение подросло в возрасте и размерах, было сочтено за благо дать ему честное христианское имя. До сей поры оно носило исконное индейское имя Манна-хата, или, как некоторые предпочитают, «Манхатос»; однако теперь оно клеймилось как дикое и языческое, способствующее сохранению памяти о языческом отродье, коему оно принадлежало изначально. На сей счет проводилось множество совещаний без какого-либо результата, ибо, хотя все осуждали старое имя, никто не мог выдумать новое. Наконец, когда совет уже почти отчаялся, некий бургер, отличавшийся величиной и квадратной формой головы, предложил назвать его Новый Амстердам. Предложение поразило всех своей меткостью, уместностью и остроумием. Имя приняли единогласно, и с той поры метрополия стала зваться Новым Амстердамом. И все же ранние авторы провинции продолжали именовать ее общим названием «Манхатос», а поэты нежно цеплялись за благозвучное имя Манна-хата; но таковы уж люди, чьи вкусы и понятия не должны приниматься в расчет в подобных делах.

Обеспечив зарождающийся город именем, следующим шагом было создание герба или эмблемы, подобно тому как у одних городов красуется восстающий лев, а у других парящий орел, что несомненно символизирует доблестные и высоко летящие качества обитателей: после зрелого раздумия на городской хоругви вышили гладкого бобра в знак амфибийного происхождения и терпеливых, упорных привычек новоамстердамцев.

Процветание поселения и быстрый рост числа домов вскоре заставили задуматься о плане застройки города; но уже при первом обсуждении этого вопроса разгорелась яростная дискуссия, и я упоминаю об этом с великой скорбью как о первой зафиксированной в летописях ссоре в советах Нового Амстердама. По сути, это был прорыв давней вражды и злобы, которые таились между теми двумя видными бургерами, минхеерами Тен Бруком и Харден Бруком, со времени их злосчастного спора на берегу Бельвю. Великий Харден Брук сказочно разбогател и усилился за счет своих владений, охватывавших всю цепь Апулийских гор, протянувшихся вдоль залива Кипа, часть коих в позднейшие времена была отнята у его потомков могущественными кланами Джонсов и Скермерхорнов.

Иммунитетный план для города был предложен минхеером Харденом Бруком, который ратовал за то, чтобы прорезать его каналами по образцу самых почитаемых городов Голландии. Минхеер Тен Брук выступал против этого диаметрально, предлагая взамен соорудить доки и причалы путем вбивания свай в речное дно, на которых и должен вырасти город. «Таким образом, — заявлял он победоносно, — мы отвоюем значительное пространство земли у этих необъятных рек и построим город, который бросит вызов Амстердаму, Венеции или любому амфибийному городу Европы». На это предложение Харден Брук (он же Туг Брикс) ответил с максимальным презрением, какое только мог изобразить. Он обрушил жесточайшую критику на план своего оппонента как на нелепый и противоречащий самому порядку вещей, подобающему истинному голландцу. «Ибо что такое город без каналов? — вопрошал он. — Это тело без вен и артерий, которому суждено погибнуть от нехватки свободной циркуляции жизненных соков». Тен Брикс, напротив, ответил сарказмом на выпад оппонента, отличавшегося сухощавым телосложением; он заметил, что раз уж циркуляция крови необходима для существования, то минхеер Туг Брикс являет собой живое опровержение собственных слов, ведь всем известно, что через его иссушенную ветром тушку за добрые десять лет не просочилось ни капли крови, и тем не менее сыскать большего сумасброда во всей колонии было невозможно. Переход на личности редко приводит к обращению в свою веру оппонента в споре, и мне еще не доводилось видеть человека, убежденного в своей неправоде через разоблачение его уродства. По крайней мере, так было и на сей раз. Если Тен Брикс упражнялся в сарказме весьма удачно, то Туг Брикс, будучи крепким мужичком и никогда не уступавшим последнее слово, парировал с возрастающим задором; Тен Брикс имел преимущество в величайшем красноречии, зато Туг Брикс обладал бесценной кольчугой в споре под названием упрямство; таким образом, Тен Брикс обладал большей прытью, но Туг Брикс — лучшей выносливостью, так что хотя Тен Брикс поднял страшный шум над его ушами и колотил его тяжелыми словами да вескими доводами, Туг Брикс упорнейшим образом цеплялся до самого конца. Они разошлись, как водится во всяких спорах, где правы обе стороны, не придя к какому-либо соглашению; однако после этого они люто возненавидели друг друга навек, и меж семействами Тен Брикс и Туг Брикс разразилась вражда, ничуть не уступающая раздору домов Капулетти и Монтекки.

Я не стал бы утомлять читателя этими скучными фактами, если бы долг верного историка не обязывал меня к подробностям; поистине, поскольку речь сейчас идет о критическом периоде, когда наш город, подобно молодому побегу, впервые получил те изгибы и повороты, что впоследствии придали ему нынешнюю живописную нерегулярность, я не могу быть слишком скрупулезным в описании их первопричин.

После упомянутой выше злосчастной ссоры мне не удалось обнаружить ничего достойного упоминания по этому поводу. Совет, состоявший из самых крупных и старых голов общины, регулярно собирался раз в неделю для размышлений над сим эпохальным вопросом; но то ли их пугала только что увиденная словесная война, то ли они от природы противились упражнениям языка и последовавшему за ними напряжению умов — как бы то ни было, сохранялось глубочайшее молчание; вопрос, как водится, оставался нерешенным, члены совета тихо попыхивали трубками, принимая считанные законы и вовсе их не исполняя, а дела поселения тем временем шли так, как Богу было угодно.

Поскольку большинство членов совета мало смыслило в таинствах соединения крючков и петель, они благоразумно решили не утруждать себя и потомков объемными записями. Впрочем, секретарь вел протоколы совета с завидной точностью в толстом фолианте на веленевой бумаге, скрепленном массивными латунными застежками; запись каждого заседания состояла всего из двух строк, гласивших на голландском языке: «Совет заседал сего дня и выкурил двенадцать трубок по делам колонии». Из чего явствует, что первые поселенцы исчисляли время не часами, а трубками, точно так же, как они меряют расстояния в Голландии и по сей день, — на редкость точное измерение, ибо трубка в зубах прирожденного голландца никогда не подвержена тем случайностям и сбоям, что вечно выводят из строя наши часы.

Таким образом глубокомысленный совет Нового Амстердама попыхивал трубками, дремал и размышлял из недели в неделю, из месяца в месяц и из года в год о том, как обустроить свое крошечное поселение; между тем город рос сам по себе и, подобно крепкому сорванцу, которому позволено бегать на воле без пеленок, бандажей и прочих мерзостей, коими похваляющиеся педиатриссы и мудрые бабки калечат и уродуют чад человеческих, набрался такой силы и размеров, что прежде, чем честные бургомистры определились с планом, претворять его в жизнь было уже поздно, — после чего они мудро отбросили этот вопрос вовсе.

ГЛАВА IX.

Есть нечто в высшей степени иллюзорное в том, чтобы оглядываться назад сквозь долгую перспективу ушедших лет и бросать взгляд на сказочные царства древности. Подобно пейзажу, растворяющемуся вдали, они обретают тысячу прелестей благодаря самой своей туманности, и фантазия с наслаждением заполняет их контуры изяществом и достоинствами собственного сочинения. Так вырисовываются в моем воображении те счастливые времена нашего города, когда Новый Амстердам был всего лишь пастушеским городком, укрытым в рощах платанов и ив, окруженным непроходимыми лесами и раскидистыми водами, которые, казалось, ограждали от всех забот и сует грешного мира.

В те дни этот зарождающийся город являл редкое и благородное зрелище общины, управляемой без законов; будучи предоставлен собственной воле и попечительскому уходу Провидения, он рос столь же стремительно, словно был нагружен дюжиной корзин с мудрыми законами, коими обычно обременяют спины молодых городов ради их роста. И в этом отношении я преклоняюсь перед мудростью и глубоким знанием человеческой природы, проявленными мудрым Олофом Сновидцем и его соратниками-законодателями. Что до меня, то я не столь дурного мнения о человечестве, как многие мои собратья-философы. Я не считаю бедную человеческую природу столь жалким творением, каким они ее малюют; и насколько мне довелось наблюдать, я полностью убежден в том, что человек, оставленный наедине с собой, станет поступать правильно почти так же охотно, как и неверно. Его сбивают с пути лишь бесконечные тверждения о том, что он обязан поступать правильно. Благородная независимость его натуры восстает против невыносимой тирании закона и непрекращающегося вмешательства назойливой морали, вечно утыкающей его путь указателями вроде «держитесь правой стороны, как предписано законом»; и подобно норовистому мальчишке, он сворачивает прямо наоборот, проносясь сквозь грязь и слякоть, через изгороди и канавы лишь для того, чтобы доказать: он — парень с характером и перерос опекунские пеленки. И эти взгляды с лихвой подтверждаются вышесказанным о наших достойных предках, коих никогда не поучали проповедями, лекциями, наставлениями и управлением со стороны статутов, законов и подзаконных актов, в отличие от их более просвещенных потомков, а все они вместе и каждый в отдельности вели себя честно и мирно по чистому невежеству, иначе говоря — по незнанию лучшей доли.

Нельзя обойти молчанием и одну из ранних мер сего младенческого поселения, ибо она свидетельствует о благочестии наших предков и о том, что, подобно добрым христианам, они всегда были готовы послужить Богу после того, как позаботились о себе самих. Итак, благополучно обосновавшись и обеспечив собственный комфорт, они задумали выразить благодарность великому и доброму Святому Николаю за его покровительство в указании пути к этой восхитительной обители. С этой целью они выстроили ладную и хорошую часовню внутри форта, посвятив ее его имени; после чего он незамедлительно взял город Новый Амстердам под свое особое покровительство и с тех пор был, и, я горячо надеюсь, пребудет вечно, покровителем сего прекрасного города.

В ту раннюю пору зародился тот благочестивый обычай, до сих пор свято соблюдаемый во всех наших старинных семействах истинного толка, — вешать чулок в камин в канун Святого Николая; этот чулок поутру неизменно оказывается чудесным образом наполнен, ибо добрый Святой Николай издавна славится щедростью на подарки, особенно для детей.

Более того, мне сказывали, будто где-то существует небольшая легендарная книжица, написанная на нижненемецком языке, в которой говорится, что изваяние этого прославленного святого, некогда украшавшее бушприт Годе Фрау, было водружено перед этой часовней, в самом центре того, что в наши дни именуется Боулинг-Грином — то есть ровно на том самом месте, где он предстал в видении Олофу Сновидцу. И предание далее повествует о различных чудесах, сотворенных могучей трубкой, которую святой держал во рту; затяжка ею являлась вернейшим средством от несварения желудка — неоценимой реликвией в сей колонии храбрых чревоугодников. Однако поскольку, несмотря на самые усердные поиски, мне не удается раздобыть эту книжицу, должен признаться, что я испытываю немалые сомнения на сей счет.

Так благосклонно опекаемый добрым Святым Николаем, младенческий город бурно процветал. Орды разрисованных дикарей, правда, все еще таились в неосвоенных частях острова. Охотник все так же раскидывал свое жилище из шкур и древесной коры у ручьев, бежавших сквозь прохладные и тенистые лощины, в то время как то тут, то там можно было заметить на каком-нибудь солнечном холме группу индейских вигвамов, дым от которых поднимался над соседними деревьями и растворялся в прозрачной атмосфере. Впрочем, между этими бродягамии бургерами Нового Амстердама царило взаимное благорасположение. Наши благожелательные предки старались по мере возможности улучшить их положение, давая им джин, ром и стеклянные бусы в обмен на их пушнину; ибо, судя по всему, добросердечные голландцы прониклись великой симпатией к своим диким соседям из-за того, что с ними было приятно торговать и они мало смыслили в искусстве заключения сделок.

Время от времени ватага этих наполовину человечных сынов леса появлялась на улицах Нового Амстердама: причудливо разрисованная, украшенная бусами и развевающимися перьями, она бесцельно и с ленивым равнодушием слонялась то по рынку, обучая маленьких голландских мальчиков обращению с луком и стрелами, то, разгоряченная спиртным, бахвалилась, улюлюкала и вопила по всему городу, подобно бесчисленным демонам, наводя великий ужас на всех благонравных женушек, которые поскорее загоняли детей в дом, запирали двери и плевали — то есть нет, лили воду на врага из чердачных окон. Здесь стоит упомянуть, что наши предки весьма ревностно ставили этих дикарей в пример в качестве превосходных образцов для дома, и на то были причины, которые можно почерпнуть из истории мастера Огилби, повествующего нам, что «за малейшую провинность жених напропалую бьет свою жену, выгоняет ее из дома и женится на другой, так что у некоторых из них каждый год новая жена». Оказало ли это устрашающее зрелище какое-либо влияние или нет, история умалчивает; но несомненно то, что наши бабушки были чудом верности и послушания.

Правда и то, что доброе согласие между нашими предками и их дикими соседями подвергалось периодическим разрывам, и мне доводилось слышать, как моя бабушка, женщина весьма мудрая и отлично сведущая в истории здешних мест, зимним вечерком рассказывала долгую историю о битве между новоамстердамцами и индейцами, которая вошла в историю под названием Персиковой войны и произошла возле персикового сада в темной лощине, долгое время носившей название Долины Убийцы.

Легенда об этой лесной войне долгое время ходила среди нянек, старых жен и прочих древних летописцев здешних мест; однако время и благоустройство почти стерли как предание, так и место битвы, ибо то, что когда-то было обагренной кровью долиной, ныне находится в центре этого густонаселенного города и носит название Дэй-стрит.

Не знаю, следует ли приписывать именно этой «Персиковой войне» и приобретениям индейских земель, которые могли из нее проистечь, первые семена духа «аннексии», что начали проявляться в ту пору. До сих пор амбиции достопочтенных бургеров ограничивались прелестным островом Манхэттен, а Спитен-Дэвил на Гудзоне и Хелл-Гейт на проливе были для них Геркулесовыми столпами, тем ne plus ultra человеческих начинаний. Вскоре после Персиковой войны, однако, среди новоамстердамцев было замечено беспокойство духа: они начали бросать тоскливые взгляды на дикие земли своих индейских соседей, ибо так или иначе дикая индейская земля поселенцам всегда кажется зеленее той, что они занимают. Намекают, что эти мысли поощрял Олоф Мечтатель; обладая, как уже было показано, прирожденным духом земельного спекулянта, который удивительным образом оживился и расширился с тех пор, как он стал землевладельцем. Многие из простолюдинов, которые прежде не владели ни футом земли, теперь начали выражать недовольство городскими участками, доставшимися им на долю; другие, у кого были уютные фермы и табачные плантации, обнаружили, что им тесновато, и стали ставить под сомнение права индейцев на те обширные регионы, которыми те якобы владели, — тогда как добрый Олоф предавался величественным мечтам о заморских завоеваниях и великих патронатах в диких землях.

Результатом этих мечтаний стали некие разведывательные экспедиции, отправленные в различных направлениях «сеять семена империи», как выражались современники. Первую из них возглавил Ганс Ренье Оутхаут, старый мореход, славившийся остротой зрения, способный разглядеть землю тогда, когда она была совершенно не видна обычным смертным, и имевший подзорную трубу, обтянутую кусочком брезента, с помощью которой он мог высматривать самую извилистую реку вплоть до ее истоков. Его сопровождал минхир Тен Бритс в качестве землемера на случай каких-либо споров с индейцами.

Каковы же были последствия этих разведывательных экспедиций? Вскоре мы обнаруживаем пограничный пост или торговый дом под названием Форт-Нассау, основанный далеко на юге у реки Делавэр; другой под названием Форт Гуд Хоп (или Доброй Надежды) — на реке Варше, Пресной или Коннектикут; и еще один под названием Форт-Орания (ныне Олбани) — далеко вверх по реке Гудзон; в то время как границы провинции продолжали расширяться во все стороны, неведомо куда, далеко в пределы Terra Incognita.

О пограничных распрях и неурядицах, которые амбициозная маленькая провинция навлекла на себя этими неопределенными расширениями своей территории, мы подробно расскажем на последующих страницах этой полной событий истории; для настоящего же момента достаточно сказать, что раздувающаяся значимость Новых Нидерландов привлекла внимание метрополии, которая, сочтя сию провинцию способной приносить немалый доход и никаких хлопот, начала проявлять к ее благополучию тот интерес, какой сведущие люди питают к богатым родственникам.

Но поскольку это открывает новую эру в судьбе Нового Амстердама, я положу здесь конец этой второй книге моей истории, а о политике метрополии повествую в следующей.

КНИГА III.

IN WHICH IS RECORDED THE GOLDEN REIGN OF WOUTER VAN TWILLER.

ГЛАВА I.

Тяжка и весьма прискорбна участь чувствующего историка, пишущего историю своей родины. Если ему выпала доля быть летописцем бедствий или преступлений, скорбная страница омывается его слезами — и он не может вспомнить самую процветающую и блаженную эру без унылого вздоха при размышлении о том, что она миновала навсегда! Не знаю, объясняется ли это чрезмерной любовью к простоте былых времен или же той сердечной чувствительностью, свойственной всем историкам-сентименталистам, но я откровенно признаюсь, что не могу оглянуться на более счастливые дни нашего города, которые я ныне описываю, без великого упадка духа. С дрожащей рукой приподнимаю я завесу забвения, скрывающую скромные заслуги наших достопочтенных предков, и, когда их образы возникают пред моим мысленным взором, смиряюсь перед их могучими тенями.

Таковы мои чувства, когда я посещаю фамильный особняк Никербокеров и провожу уединенный час в комнате, где висят портреты моих предков, окутанные пылью, подобно образам, которые они представляют. С благочестивым благоговением взираю я на лица тех прославленных бургеров, что предшествовали мне в мерном шествии бытия, — чья трезвая и умеренная кровь ныне струится по моим венам, теча все медленнее и медленнее по своим хилым протокам, пока ее поток скоро не остановится навеки!

Все это, говорю я себе, лишь бренные памятники о могучих мужах, процветавших в дни патриархов; но которые, увы! уже давно истлели в той гробнице, к которой мои шаги неуклонно и неотвратимо приближаются. Шагая по темной комнате и погружаясь в меланхоличные раздумья, я вижу, как тени вокруг меня почти что вновь обретают бытие, их лица принимают живость жизни, а глаза следят за каждым моим движением! Унесенный заблуждениями фантазии, я почти воображаю себя окруженным тенями ушедших и ведущим сладкую беседу с доблестными мужами древности! О злосчастный Дидрих! Родившийся в выродившийся век, брошенный на произвол судьбы — чужеземец и уставший пингрин на своей родине; не наделенный ни плачущей женой, ни семейством беспомощных детей, но обреченный скитаться забытым по сим многолюдным улицам, теснимый чужеземными выскочками из тех прекрасных обителей, где некогда твои предки держали суверенную власть!

Однако не стану позволять человеку победить в себе историка и давать волю сентиментальным старческим воспоминаниям, пока я с нежною болтливостью рассуждаю о добродетельных днях патриархов — о тех сладких днях простоты и беспечности, кои уже никогда не забрезжат над прелестным островом Манхэттен.

Эти меланхоличные размышления были исторгнуты из меня растущим богатством и значимостью Нового Амстердама, которые, как я ясно вижу, вовлекут его во всевозможные опасности и бедствия. Уже, как я отмечал в конце моей последней книги, они привлекли внимание метрополии. Незамедлительно проявился обычный знак покровительства, оказываемый метрополиями богатым колониям: в провинцию был прислан губернатор, дабы править ею и выжать из нее как можно больше доходов. Прибытие губернатора, разумеется, положило конец протекторату Олофа Мечтателя. Впрочем, он, судя по всему, не зря предавался мечтам во время своего правления, поскольку впоследствии мы находим его живущим в качестве патрона в огромном поместье на берегах Гудзона, причем он фактически утратил всякое право на свое старое прозвание Кортланд, то есть Безземельный.

То было в год от Рождества Христова 1629-й, когда минхир Ваутер ван Твиллер был назначен губернатором провинции Новые Нидерланды по патенту и под началом их Высоких Могуществ господ Генеральных штатов Соединенных Нидерландов и привилегированной Вест-Индской компании.

Этот прославленный старый джентльмен прибыл в Новый Амстердам в веселом месяце июне — сладостнейшем месяце во всем году, когда бог Аполлон словно танцует в прозрачном небосводе, когда малиновка, дрозд и тысяча других игривых певцов заставляют леса оглашаться любовными трелями, а роскошный маленький боболинк резвится среди клеверных цветов на лугах; и все эти счастливые совпадения убедили старых матрон Нового Амстердама, искушенных в искусстве предсказания событий, что сие правление будет счастливым и процветающим.

Прославленный Ваутер, или Вальтер, ван Твиллер происходил из длинной череды голландских бургомистров, которые последовательно проспали свои жизни и отъелись на скамье магистратуры в Роттердаме; и они наделяли себя столь исключительной мудростью и благопристойностью, что о них никогда ни слышали, ни говорили — что, помимо всеобщего одобрения, должно быть предметом стремления всех магистратов и правителей. Существует два противоположных пути, с помощью которых некоторые люди делают себе имя в мире: один — говоря быстрее, чем думая, а другой — храня молчание и не думая вовсе. Первым путем многие полузнайки приобретают репутацию людей с быстрым умом; вторым — многие тупицы, подобные сове, глупейшей из птиц, начинают считаться самым воплощением мудрости. Это, к слову сказать, случайное замечание, которое я ни за что на свете не хотел бы распространять на губернатора ван Твиллера. Верно то, что он был человеком, замкнутым в себе, подобно устрице, и редко говорил иначе как односложно; зато, как признавали, он редко говорил глупости. Столь несокрушима была его важность, что за всю свою долгую и благополучную жизнь он никогда не смеялся и даже не улыбался. Более того, если в его присутствии отпускали шутку, приводившую легкомысленных слушателей в восторг, замечали, что она повергает его в замешательство. Иногда он удостаивался расспросить о сути дела, и когда после долгих объяснений шутка становилась ясной как божий день, он продолжал молча курить трубку и наконец, выстукивая пепел, восклицал: «Ну! Не вижу во всем этом ничего смешного».

При всех своих рефлексивных привычках он никогда ни по какому вопросу не принимал окончательного решения. Его сторонники объясняли это поразительным масштабом его идей. Он постигал любой предмет в столь грандиозном масштабе, что у него в голове не хватало места, чтобы повернуть его и рассмотреть с обеих сторон. Несомненно то, что если ему предлагали какое-то дело, по поводу которого обычные смертные опрометчиво решались с первого взгляда, он принимал неопределенно-таинственный вид, тряс своей вместительной головой, некоторое время предавался глубокому молчанию, а затем замечал, что «у него на этот счет имеются сомнения», что снискало ему репутацию человека, медленно верящего и которого непросто провести. Более того, это принесло ему непреходящую славу, ибо именно этой особенности ума приписывают его прозвище Твиллер, которое, как говорят, является искажением первоначального Твейфлер, или, по-простому, Сомневающийся.

Особа этого славного старого джентльмена была сложена и соразмерна так, словно ее вылепили руки какого-то искусного голландского ваятеля в качестве образца величественности и барственного величия. Ростом он был ровно пять футов шесть дюймов, а в обхвате — шесть футов пять дюймов. Голова его представляла собой идеальную сферу столь колоссальных размеров, что матушка-природа со всей присущей ее полу изобретательностью ломала бы голову над тем, как сотворить шею, способную ее поддержать; посему она благоразумно отказалась от этой попытки и прочно укрепила ее на макушке его позвоночника, как раз между плечами. Тело его было продолговатым и особо вместительным снизу, что было мудро предписано Провидением, учитывая, что он отличался сидячим образом жизни и питал глубокое отвращение к праздным трудам хождения пешком.

Ноги у него были короткие, но крепкие под стать весу, который им приходилось носить; так что в вертикальном положении он весьма сильно напоминал пивную бочку на полозьях. Лицо его — этот безошибочный указатель ума — представляло собой обширное пространство, не изборожденное никакими линиями и углами, которые обезображивают человеческое лицо тем, что называют выражением. Две маленькие серые глазки тускло поблескивали посредине, словно две звезды меньшей величины на туманном небосводе; а его откормленные щеки, казалось, бравшие пошлину со всего, что попадало ему в рот, были причудливо испещрены и покрыты полосами буровато-красного цвета, точно яблоко шпиценберг.

Привычки его были столь же размеренными, как и его фигура. Ежедневно он принимал четыре положенных приема пищи, уделяя каждому ровно по часу; восемь часов он курил и сомневался, а остальные двенадцать из двадцати четырех спал. Таков был прославленный Ваутер ван Твиллер — истинный философ, ибо его ум был либо вознесен над заботами и треволнениями этого мира, либо безмятежно покоился под ними. Он прожил в нем годы, не испытывая ни малейшего любопытства узнать, вращается ли солнце вокруг него или оно вокруг солнца; и по меньшей мере полвека наблюдал за тем, как дым колечками поднимается от его трубки к потолку, ни разу не утруждая голову ни одной из тех многочисленных теорий, коими философ забивал бы себе мозги, объясняя его подъем выше окружающей атмосферы.

В своем совете он председательствовал с великим великолепием и торжественностью. Он восседал в массивном кресле из цельного дуба, срубленного в знаменитой Гаагской роще, изготовленном опытным амстердамским тимерманом и причудливейшим образом вырезанном по подлокотникам и ножкам в виде точных копий гигантских орлиных лап. Вместо скипетра он держал длинную турецкую трубку, отделанную жасмином и янтарем, которая была преподнесена штатгальтеру Голландии по заключении договора с одним из мелких варварских государств. В этом величественном кресле он восседал и эту великолепную трубку курил, непрестанно покачивая правым коленом и часами устремляя взгляд на маленькую гравюру с видом Амстердама, висевшую в черной раме на противоположной стене совещательной комнаты. Более того, говорили даже, что когда на повестке дня стояло какое-нибудь необычайно долгое и запутанное обсуждение, прославленный Ваутер закрывал глаза часа на два кряду, чтобы его не отвлекали внешние предметы, — и в такие минуты внутреннее волнение его ума обнаруживалось определенными размеренными гортанными звуками, которые, как уверяли его поклонники, были лишь шумом битвы, производимым его борющимися сомнениями и мнениями.

С бесконечным трудом мне удалось собрать эти биографические анекдоты о великом муже, о коем идет речь. Факты, касающиеся его, были столь разрознены и смутны, а многие из них столь сомнительны с точки зрения достоверности, что мне пришлось отказаться от поисков иных и отклонить включение еще большего числа тех, что могли бы усилить живописность его портрета.

Я тем более стремился полно обрисовать личность и привычки Ваутера ван Твиллера, принимая во внимание, что он был не только первым, но и лучшим губернатором, который когда-либо председательствовал в этой древней и достопочтенной провинции; и столь мирным и благожелательным было его правление, что я не нахожу во всем его протяжении ни единого случая привлечения какого-либо правонарушителя к ответственности, что является несомненнейшим знаком милосердного правителя и случаем беспрецедентным, если не считать правления славного короля Бревна, от которого, как намекают, прославленный ван Твиллер вел свой прямой род.

Самое начало карьеры этого превосходного магистрата было отмечено образцом юридической проницательности, подавшим лестный предзнак мудрого и справедливого управления. На следующее утро после того, как он вступил в должность, и в тот момент, когда он завтракал колоссальным глиняным блюдом, наполненным молоком и индейским пудингом, его потревожило появление Вандля Схунховена, весьма влиятельного старого бургера из Нового Амстердама, горько жалующегося на некоего Барента Бликера по той причине, что тот отказывался свести баланс счетов, хотя имелся крупный остаток в пользу вышеупомянутого Вандля. Губернатор ван Твиллер, как я уже отмечал, был человеком немногословным; к тому же он являлся смертным врагом умножения бумаг и прерывания своего завтрака. Внимательно выслушав заявление Вандля Схунховена и издавая время от времени хрюканье, по мере того как он зачерпывал ложку индейского пудинга в рот — то ли в знак того, что блюдо ему по вкусу, то ли что он понял историю, — он позвал своего констебля и, вытащив из собственных бриджей огромный складной нож, запустил им вслед ответчику в качестве повестки, сопроводив ее своей табакеркой в качестве ордера.

Этот краткий процесс был столь же действенным в те простые дни, как и перстень-печатка великого Гаруна Альрашида среди истинно верующих. Когда обе стороны предстали перед ним лицом к лицу, каждая предъявила бухгалтерскую книгу, написанную на языке и шрифте, которые озадачили бы кого угодно, кроме верхненемецкого комментатора или ученого дешифровщика египетских обелисков. Мудрый Ваутер брал их одну за другой и, взвесив на руках и внимательно пересчитав количество страниц, впадал прямиком в величайшее сомнение и курил полчаса, не произнося ни слова; наконец, приложив палец к носу и закрыв глаза на мгновение с видом человека, который только что поймал за хвост тонкую идею, он медленно вынул трубку изо рта, выпустил клуб табачного дыма и с поразительной важностью и торжественностью изрек, что, тщательно пересчитав страницы и взвесив книги, находят, что одна ровно такой же толщины и тяжести, как и другая, — следовательно, таково окончательное мнение суда, что счета уравновешены одинаково, — следовательно, Вандль должен дать расписку Баренту, а Барент должен дать расписку Ванклю (то есть Ванглю, тьфу ты, Ванклю — нет, Ванделю), и констебль должен оплатить издержки.