«Джон Зерновое Кольцо»

Было бы ни честно, ни умно принуждать ее проводить все часы в моей компании. К тому же я написал череду успешных книг, а общество требует некоторой доли часов отдыха от парня, который пишет книги. И любой нормальный человек в силу самого себя и своих потребностей требует несколько часов общения с ближними.

И теперь мы начинаем подбираться к сути. Как справляться с игрой под названием светское общение, когда очарование пропало? Джон Ячменное Зерно. Вечно терпеливый ждал четверть века и даже больше, пока я протяну руку в нуждаемости в нем. Его тысяча трюков провалилась, спасибо моей конституции и удаче, но в его сумке оставались еще трюки. Пара коктейлей, или несколько, как выяснилось, бодрили меня на фоне глупости глупых людей. Коктейль или несколько перед обедом позволяли мне от души смеяться над вещами, которые давным-давно перестали быть смешными. Коктейль служил подстежкой, шпорой, пинком моему уставшему разуму и пресыщенному духу. Он возрождал смех и песню, вносил лиричность в мое собственное воображение, так что я мог смеяться, петь и говорить глупости вместе с самыми бойкими из них, либо изрекать банальности с задором и накалом к удовлетворению напыщенных посредственностей, не знавших иного способа вести беседу.

Будучи бедным компаньоном без коктейля, я становился очень хорошим компаньоном с ним. Я добивался фальшивого воодушевления, одурманивал себя до веселья. И все началось настолько незаметно, что я, старый приятель Джона Ячменное Зерно, и не помышлял, к чему это меня ведет. Я начинал требовать музыку и вино; вскоре я стану требовать еще более безумную музыку и еще больше вина.

Именно в это время я осознал, что с нетерпением ожидаю предобеденного коктейля. Я ЖЕЛАЛ его и ПОНИМАЛ, что желаю. Я помню, как во время работы военным корреспондентом на Дальнем Востоке меня непреодолимо тянуло в один дом. Помимо принятия всех приглашений на обед, я завел привычку заглядывать туда практически каждый день. Хозяйка была очаровательной женщиной, но вовсе не ради нее я так часто оказывался под ее крышей. Так получилось, что она готовила едва ли не лучший коктейль из всех возможных в том большом городе, где смешивание напитков иностранным населением было поистине искусством. Ни наверх в клубе, ни внизу в отелях, ни в других частных домах подобных коктейлей не создавали. Ее коктейли были утонченными. Они были шедеврами. Они меньше всего отталкивали нёбо и обладали самым сильным «ударом». И тем не менее я жаждал ее коктейлей лишь ради светского общения, чтобы настроить себя на общительный лад. Когда я уезжал из того города, преодолевая сотни миль рисовых полей и гор, сквозь месяцы походов и дальше с победоносными японцами в Маньчжурию, я не пил. На спинах моих вьючных лошадей всегда находилось несколько бутылок виски. И все же я никогда не откупоривал бутылку для себя, никогда не выпивал в одиночку и никогда не испытывал желания сделать такой глоток. О, если в мой лагерь захаживал белый человек, я открывал бутылку, и мы пили по-мужски, точно так же, как он открывал бутылку и пил со мной, заходи я в его лагерь. Я возил это виски для социальных целей и записывал его на счет расходов в газету, на которую работал.

Лишь оглядываясь назад, я могу заметить почти незаметный рост своей тяги. Тогда были маленькие намеки, которые я пропускал мимо ушей, мелкие соломинки на ветру, которых я не замечал, незначительные инциденты, важности которых я не осознавал.

К примеру, на протяжении нескольких лет у меня вошло в привычку каждую зиму совершать шести- или восьминедельные плавания по Сан-Франциско Бэй. На моем крепком шлюпе «Спрей» имелись уютная каюта и угольная печка. Корейский мальчишка готовил еду, и обычно я брал с собой кого-нибудь из друзей разделить радости путешествия. Кроме того, я брал машинку и выдавал свою тысячу слов в день. В том конкретном плавании, которое я имею в виду, со мной отправились Клаудсли и Тодди. Это была первая поездка Тодди. В прошлые выходы Клаудсли предпочитал пить пиво; поэтому я держал на яхте запас пива и пил пиво вместе с ним.

Но в этот раз обстановка изменилась. Тодди получил свое прозвище за дьявольскую ловкость в приготовлении тодди. Так что я захватил виски — пару галлонов. Увы! Я докупил еще немало галлонов, потому что мы с Клаудсли пристрастились к определенному горячему тодди, который восхитительно пился и давал самую бодрящую из мыслимых крепость.

Мне нравились эти тодди. Я научился с нетерпением ждать их приготовления. Мы пили их регулярно: один перед завтраком, один перед обедом, один перед ужином и заключительный перед отходом ко сну. Мы никогда не напивались. Но должен признать, что четыре раза в день мы пребывали в чрезвычайно благодушном настроении. И когда посреди плавания Тодди срочно вызвали в Сан-Франциско по делам, мы с Клаудсли проследили за тем, чтобы корейский мальчик исправно смешивал нам тодди строго по рецепту.

Но то было лишь на лодке. Вернувшись на сушу, в свой дом, я не опрокидывал по утренней стопке перед завтраком и не выпивал на сон грядущий. С тех пор я тоже не пил горячих тодди, а ведь прошло уже немало лет. Но суть в том, что эти тодди мне НРАВИЛИСЬ. Добродушие, которое они пробуждали, было поистине удивительным. Они были красноречивыми проповедниками Джона Ячменного Зерна на свой маленький скрытный манер. Это были щекочущие предвестники чего-то, чему суждено было перерасти в ежедневную и смертоносную страсть. А я и не знал, никогда даже не помышлял об этом — я, столько лет проживший бок о бок с Джоном Ячменным Зерном и смеявшийся над всеми его тщетными попытками покорить меня.

ГЛАВА XXX

Частью процесса исцеления от моей долгой болезни было научиться находить радость в мелочах, в вещах, не связанных с книгами и проблемами, в забавах, в догонялках в бассейне, в запускании воздушных змеев, в возне с лошадьми, в разгадывании механических головоломок. В результате мне надоел город. На ранчо, в Долине Луны, я обрел свой рай. Я перестал жить в городах. Всё, что города могли мне предложить, — это музыка, театр и турецкие бани.

И всё у меня шло хорошо. Я упорно трудился, много играл и был очень счастлив. Я читал больше художественной литературы и меньше документальной. Я не учился и десятой доли того, как учился в прошлом. Я по-прежнему интересовался фундаментальными проблемами бытия, но это был очень осторожный интерес; ибо я уже обжегся тогда, когда попытался сорвать покровы с Истины и сорвал их с нее. В таком моем отношении была доля лжи, доля лицемерия; но ложь эта и лицемерие были ложью и лицемерием человека, желающего жить. Я сознательно закрывал глаза на то, что считал суровой трактовкой биологического факта. В конце концов, я просто отрекался от дурной привычки, отказывался от дурного склада ума. И повторяю, я был очень счастлив. И добавлю, что за все мои дни, если оценивать их холодным, взвешенным суждением, это было — далеко-далеко превосходя все прочие периоды — самым счастливым временем моей жизни.

Но приблизился час, лишенный рифмы и смысла, насколько я могу судить, когда мне предстояло начать расплату за два десятка лет заигрываний с Джоном Ячменным Зерном. Время от времени на ранчо приезжали гости и оставались на несколько дней. Некоторые не пили. Но для тех, кто пил, полное отсутствие алкоголя на ранчо было тяжелым испытанием. Я не мог нарушить свое чувство гостеприимства, заставляя их терпеть это испытание. Я приказал завезти запас — для моих гостей.

Коктейли никогда не интересовали меня настолько, чтобы я знал, как их готовят. Поэтому я попросил бармена в Окленде приготовить их в больших количествах и отправить мне. Когда гостей не было, я не пил. Но я начал замечать, что по окончании утренней работы бываю рад, если есть гость, ибо тогда я мог выпить с ним коктейль.

Теперь мой организм был настолько свободен от алкоголя, что даже один единственный коктейль возбуждал тягу к большему. Один коктейль зажигал ум и вызывал улыбку на те несколько минут, что оставались до того, как сесть за стол и приступить к наслаждению едой. С другой стороны, такова была крепость моего желудка, моя устойчивость к алкоголю, что единственный коктейль был лишь проблеском жара, едва заметным намеком на улыбку. Однажды приятель прямо и беззастенчиво предложил выпить второй коктейль. Я выпил второй вместе с ним. Жар стал заметно дольше и теплее, смех — глубже и раскатистей. Такое не забывается. Иногда мне почти кажется, что именно потому, что я был так счастлив, я и встал на путь настоящего пьянства.

Я помню, как однажды мы с Шармиан совершили долгую конную прогулку по горам. Слуги были отпущены на день, и мы вернулись поздно ночью к веселому ужину, приготовленному на сковороде. О, как хорошо было жить в ту ночь, пока готовился ужин, когда мы были вдвоем одни на кухне. Лично я находился на вершине жизни. Такие вещи, как книги и высшая истина, не существовали. Мое тело было восхитительно здорово и здорово устало от долгой прогулки. Это был великолепный день. Ночь была великолепной. Я был с женщиной, которая была моей спутницей жизни, пикникуя в радостном упоении. У меня не было забот. Все счета были оплачены, и на меня рекой текли лишние деньги. Будущее все шире раскидывалось передо мной. И прямо там, на кухне, вкусные блюда булькали на сковороде, булькал наш смех, а в желудке остро ощущался самый восхитительный аппетит.

Я чувствовал себя настолько хорошо, что где-то во мне, неведомо как, зародилась ненасытная жажда почувствовать себя еще лучше. Я был так счастлив, что мне захотелось вознести свое счастье еще выше. И я знал как. Десять тысяч контактов с Джоном Ячменным Зерном научили меня этому. Несколько раз я выходил из кухни к бутылке с коктейлем, и каждый раз оставлял ее уменьшившейся на порцию солидного мужчины. Результат был великолепным. Я не был навеселе, я не был освещен изнутри; но я был согрет, я сиял, мое счастье воздвигалось пирамидой. Сколь щедрой ни была бы ко мне жизнь, я добавил к этой щедрости. Это был великий час — один из моих величайших. Но я заплатил за него долгое время спустя, как вы увидите. Человек не забывает такого опыта и по своей глупости не способен осознать, что нет никакого незыблемого закона, который гласил бы, что одни и те же вещи должны приводить к одним и тем же результатам. Ибо они не приводят: иначе тысячная трубка опиума вызывала бы точно такие же наслаждения, как первая, иначе один коктейль вместо нескольких производил бы эквивалентный жар после года употребления коктейлей.

Однажды, как раз перед обедом, после того как утренняя работа была закончена и гостей не было, я выпил коктейль в одиночку. Впоследствии, когда гостей не было, я стал выпивать этот ежедневный предобеденный коктейль. И тут-то Джон Ячменное Зерно взял меня в оборот. Я начал пить регулярно. Я начал пить в одиночку. И я начал пить не ради гостеприимства, не ради вкуса, а ради эффекта от выпивки.

Я ЖЕЛАЛ этого ежедневного предобеденного коктейля. И мне в голову не приходило, что есть хоть какая-то причина отказываться от него. Я сам за него платил. Я мог оплачивать тысячу коктейлей каждый день, если бы захотел. И что такое был коктейль — один коктейль — для меня, который столько раз в течение стольких лет выпивал безумные количества куда более крепкого пойла и оставался невредим?

Распорядок дня на моем ранчо был следующим: каждое утро в половине девятого, проработав с книгами или корректурой в постели с четырех или пяти часов, я шел за свой письменный стол. Мелкие дела с перепиской и заметками занимали меня до девяти, и ровно в девять я неизменно садился за работу. К одиннадцати, а иногда на несколько минут раньше или позже, моя тысяча слов была готова. Еще полчаса уходило на приведение письменного стола в порядок, и работа на день была закончена, так что в половине двенадцатого я залегал в гамак под деревьями с почтовой сумкой и утренней газетой. В половине первого я обедал, а во второй половине дня плавал и ездил верхом.

Однажды утром, в половине двенадцатого, еще до того как залезть в гамак, я выпил коктейль. Я повторил это в последующие дни, разумеется, выпивая еще один коктейль прямо перед едой в половине первого. Вскоре я заметил, что, сидя за письменным столом посреди своей тысячи слов, я с нетерпением жду этого одиннадцатичасового с половиной коктейля.

Наконец-то я полностью осознал, что мне хочется алкоголя. Ну и что с того? Я не боялся Джона Ячменного Зерна. Я слишком долго общался с ним. Я был опытен в вопросах выпивки. Я был осмотрителен. Никогда больше я не стану пить сверх меры. Я знал опасности и подводные камни Джона Ячменного Зерна, те разнообразные способы, какими он пытался убить меня в прошлом. Но всё это было в прошлом, в далёком прошлом. Никогда больше я не напьюсь до одури. Никогда больше я не буду пьян. Всё, чего я хотел и всё, что я собирался взять, — это ровно столько, чтобы согреться и порозоветь, чтобы пробудить во мне добродушие, вызвать смех в горле и слегка пошевелить личинок воображения в моем мозге. О, я был полным хозяином самого себя и Джона Ячменного Зерна.

ГЛАВА XXXI

Но один и тот же стимул для человеческого организма не может вечно вызывать ту же самую реакцию. Постепенно я обнаружил, что от одного коктейля нет никакого кайфа. Один коктейль оставлял меня равнодушным. Ни жара, ни позыва на смех. Чтобы произвести первоначальный эффект одного коктейля, требовалось два или три. И мне нужен был этот эффект. Я выпивал свой первый коктейль в половине двенадцатого, когда брал утреннюю почту и шел в гамак, а второй коктейль я выпивал час спустя, прямо перед едой. У меня вошло в привычку вылезать из гамака на десять минут раньше, чтобы успеть чинно пропустить еще два коктейля до еды. Это вошло в систему — три коктейля за тот час, что лежал между моим письменным столом и обедом. А это две из самых смертоносных питейных привычек: регулярное питье и питье в одиночку.

Я всегда был не против выпить, когда кто-то был рядом. Я пил в одиночку, когда никого не было рядом. Затем я сделал следующий шаг. Когда моим гостем оказывался человек с ограниченными питейными возможностями, я выпивал две рюмки против его одной — одну с ним, другую без него, так, что он об этом не знал. Я КРАЛ эту вторую рюмку, и, что еще хуже, у меня вошла в привычку выпивать в одиночку в присутствии гостя, мужчины, товарища, с которым я мог бы выпить. Но Джон Ячменное Зерно находил этому оправдание. Было бы скверно подставить гостя избытком гостеприимства и напоить его. Если бы я уговорил его, с его ограниченными возможностями, пить наравне со мной, я бы непременно его напоил. Что мне оставалось делать, как не красть эту каждую вторую рюмку, иначе пришлось бы лишать себя кайфа, эквивалентного тому, что он получал от половины этого количества?

Пожалуйста, помните, когда я описываю развитие моего пьянства, что я не дурак и не слабак. По меркам этого мира я — человек успешный, смею сказать, более заметно успешный, чем средний преуспевающий человек, и успех этот потребовал изрядного количества мозгов и силы воли. Мое тело — сильное тело. Оно выживало там, где слабаки мрели как мухи. И тем не менее всё то, о чем я рассказываю, произошло с моим телом и со мной. Я — факт. Мое питье — факт. Мое пьянство — это то, что произошло, это не теория и не домыслы; и, как я это вижу, это лишь подчеркивает силу Джона Ячменного Зерна — дикость, которую мы все еще позволяем себе сохранять, смертоносный институт, уцелевший с безумных старых жестоких времен и собирающий тяжелую дань с юности, силы, высокого духа и со стольких лучших из тех, кого мы взращиваем.

Вернемся к прерванному. После бурного дня в бассейне, за которым следовала великолепная верховая прогулка по горам или вдоль Долины Луны, я чувствовал себя настолько взвинченным и превосходным, что мне хотелось взвинтить себя еще сильнее, почувствовать себя еще великолепнее. Я знал как. Коктейль перед ужином для этого не годился. Требовалось по меньшей мере два-три. Я их выпивал. Почему бы и нет? Это была жизнь. Я всегда горячо любил жить. Это тоже стало частью ежедневного распорядка.

К тому же я беспременно находил поводы для дополнительных коктейлей. Это могло быть собрание особенно веселой толпы; вспышка гнева на моего архитектора или на вороватого каменщика, работавшего на моем амбаре; гибель моей любимой лошади в колючей проволоке или известие об удаче в утренней почте от моих дел с редакторами и издателями. Неважно, каким был повод, раз уж желание во мне зародилось. Суть была в том, что: Я ЖЕЛАЛ алкоголя. Наконец-то, после более чем двух десятков лет заигрывания и нежелания, теперь я захотел его. И моя сила оказалась моей слабостью. Мне требовалось две, три или четыре рюмки, чтобы получить эффект, сопоставимый с тем, который обычный человек получал от одной.

Я соблюдал одно правило. Я никогда не выпивал до тех пор, пока моя дневная работа по написанию тысячи слов не была закончена. А когда она завершалась, коктейли воздвигали в моем мозге стену торможения между сделанной дневной работой и остатком дня, предназначенным для развлечений. Работа исчезала из моего сознания. Ни мысль о ней не мерцала в моем мозге до следующего утра до девяти часов, когда я садился за стол и начинал свою следующую тысячу слов. Это было завидное состояние ума, которого стоило достичь. Я сберегал свою энергию с помощью этого алкогольного торможения. Джон Ячменное Зерно был не так черзен, как его малевали. Он делал парню немало добрых дел, и это было одним из них.

И я выдавал работу здоровую, полноценную и искреннюю. Она никогда не была пессимистичной. Путь к жизни я постиг во время своей долгой болезни. Я знал, что иллюзии верны, и превозносил иллюзии. О, я до сих пор выдаю тот же сорт работы, материал чистый, живой, оптимистичный и устремленный к жизни. И критики неизменно уверяют меня в моей избыточной и бьющей через край жизнеспособности и в том, до какой степени я заблуждаюсь насчет именно тех иллюзий, которые эксплуатирую.

И пользуясь случаем отклониться от темы, позвольте мне повторить вопрос, который я задавал себе десять тысяч тысяч раз. ПОЧЕМУ Я ПИЛ? Какая в этом была нужда? Я был счастлив. Было ли это потому, что я был слишком счастлив? Я был силен. Было ли это потому, что я был слишком силен? Обладал ли я слишком большой жизнеспособностью? Я не знаю, почему я пил. Я не могу ответить, хотя и могу высказать подозрение, которое во мне растет с каждым днем. Я слишком много лет провел в слишком близком общении с Джоном Ячменным Зерном. Левша от долгих тренировок может стать правшой. Неужели я, неалкоголик, долгими тренировками превратился в алкоголика?

Я был так счастлив. Через долгую болезнь я пробился к приносящей удовлетворение женской любви. Я зарабатывал больше денег с меньшими усилиями. Я сиял от здоровья. Я спал как младенец. Я продолжал писать успешные книги, и в социологических спорах видел, как моих оппонентов опровергают факты современности, которые ежедневно возводили новые контрфорсы для моей интеллектуальной позиции. От конца одного дня до конца другого я не знал ни печали, ни разочарования, ни сожаления. Я был счастлив всё время. Жизнь была нескончаемой песней. Я жалел даже часы благословенного сна, потому что они грабили меня в той мере, в какой я лишался радости, оставшись бодрствовать. И все же я пил. И Джон Ячменное Зерно, совершенно незаметно для меня, подготавливал сцену для болезни совершенно особого рода.

Чем больше я пил, тем больше мне требовалось пить для получения эквивалентного эффекта. Когда я покидал Долину Луны, уезжал в город и обедал вне дома, подаваемый за столом коктейль казался блеклой и никчемной вещью. В нем не было предобеденного кайфа. По дороге к обеду я был вынужден накапливать кайф — два коктейля, три, а если встречал приятелей, то четыре, пять или шесть, в пределах нескольких штук это было неважно. Однажды я очень спешил. У меня не было времени чинно накопить несколько порций. Меня посетила блестящая идея. Я велел бармену смешать мне двойной коктейль. Впоследствии, когда бы я ни спешил, я заказывал двойные коктейли. Это экономило время.

Одним из результатов этого регулярного тяжелого питья стало то, что я притупился. Мой мозг так привык взбадриваться и оживляться искусственными средствами, что без них наотрез отказывался взбадриваться и оживляться. Алкоголь становился всё более обязательным условием, чтобы общаться с людьми, чтобы быть пригодным к социуму. Мне нужно было поймать кайф и удар от этой дряни, шевеление личинок, добродушное свечение мозга, щекотание смеха, оттенок дьявольщины и жгучести, улыбку на лике вещей, прежде чем я мог присоединиться к своим товарищам и стать с ними на равных.

Другим результатом было то, что Джон Ячменное Зерно начал подводить меня. Он возвращал мне мою долгую болезнь, заманивая меня в ловушку вновь преследовать Истину и срывать с нее покровы, заставляя меня снова смотреть реальности прямо в глаза. Но это происходило постепенно. Мои мысли снова становились суровыми, хотя и черствели медленно.

Порой мне в голову приходили предупреждающие мысли. К чему ведет это неумеренное питье? Но положитесь на Джона Ячменного Зерна, он умеет заставить такие вопросы замолчать. «Пойдем пропустим по рюмашке, и я тебе всё обрисую», — таков его подход. И это работает. Вот вам показательный пример, и такой, напоминать о котором Джон Ячменное Зерно никогда не уставал:

Я перенес несчастный случай, потребовавший щекотливой операции. Однажды утром, через неделю после того, как меня свезли с операционного стола, я лежал на больничной койке, слабый и уставший. Загар на моем лице, по крайней мере то немногое, что было видно сквозь поросль редкой бороды, поблек до болезненной желтизны. Мой врач стоял у моего изголовья, собираясь уходить. Он неодобрено уставился на сигарету, которую я курил.

— Вот с чем тебе следует завязать, — поучал он. — В конце концов это тебя доконает. Посмотри на меня.

Я посмотрел. Он был примерно моего возраста, широкоплечий, с широкой грудью, сверкающими глазами и румяными от здоровья щеками. Лучшего образца мужественности и не пожелаешь.

— Раньше я курил, — продолжал он. — Сигары. Но я бросил даже их. И посмотри на меня.

Этот человек был высокомерен, и поделом высокомерен со своим осознанным благополучием. А через месяц он был мертв. Это был не несчастный случай. Полдюжины различных микробов с длинными научными именами напали на него и уничтожили. Осложнения были поразительными и мучительными, и за несколько дней до его смерти крики агонии этого великолепного мужа были слышны на квартал вокруг. Он умер в криках.

— Видишь? — сказал Джон Ячменное Зерно. — Он следил за собой. Он даже бросил курить сигары. И вот что он за это получил. Довольно паршиво, э? Но бациллы нападают внезапно. От них нет защиты. Твой великолепный доктор принял все меры предосторожности, и все равно они его сгубили. Когда бацилла нападает, не угадаешь, куда она угодит. Это можешь быть ты. Посмотри, от чего он отказался. Неужели ты откажешься от всего, что я могу тебе дать, только для того, чтобы какая-то бацилла набросилась на тебя и утащила на дно? В жизни нет никакой справедливости. Это сплошная лотерея. Но я натягиваю лживую улыбку на лицо жизни и смеюсь фактам в лицо. Улыбайся со мной и смейся. Свою порцию ты в конце концов получишь, но пока что — смейся. Это довольно мрачный мир. Я освещаю его для тебя. Это паршивый мир, если в нем могут происходить такие вещи, как те, что приключились с твоим доктором. Остается только одно: выпить еще по одной и забыть об этом.

И, конечно же, я выпивал еще ради сопутствующего этому торможения. Я выпивал каждый раз, когда Джон Ячменное Зерно напоминал мне о случившемся. И тем не менее я пил рационально, разумно. Я следил за тем, чтобы качество пойла было самым лучшим. Я искал кайфа и расслабления и избегал наказаний за плохое качество и пьянство. Стоит заметить между делом, что когда человек начинает пить рационально и разумно, это выдает тяжелейший симптом того, как далеко по этому пути он зашел.

Но я продолжал соблюдать свое правило: никогда не делать первый глоток за день до тех пор, пока не будет написано последнее слово моей тысячи слов. Однако порой я устраивал себе выходной от писательства. В такие дни, поскольку это не было нарушением моего правила, меня не волновало, как рано я сделаю этот первый глоток. И люди, никогда не проходившие через питейную игру, удивляются, как растет привычка к выпивке!

ГЛАВА XXXII

Когда «Снарк» вышел в свой долгий круиз из Сан-Франциско, на борту ничего не было выпить. Вернее, никто из нас не знал, что на борту есть выпивка, и мы не обнаруживали ее еще много месяцев. Этот выход в плавание на «сухом» судне был моим злым умыслом. Я сыграл с Джоном Ячменным Зерном злую шутку. И это показало, что я хоть капельку прислушивался к слабым предостережениям, которые стали зарождаться в моем сознании.

Конечно, я скрывал эту ситуацию от самого себя и оправдывался перед Джоном Ячменным Зерном. И подошел к делу весьма научно. Я говорил себе, что буду пить только в портах. Во время сухих морских переходов мой организм будет очищаться от пропитывавшего его алкоголя, так что, достигнув порта, я буду в форме, чтобы насладиться Джоном Ячменным Зерном еще основательнее. Его укус будет острее, а кайф — сильнее и восхитительнее.

Мы шли двадцать семь дней от Сан-Франциско до Гонолулу. После первого же дня в море мысль о выпивке меня ни разу не побеспокоила. Это, по-моему, доказывает, что в глубине души я не алкоголик. Иногда во время перехода, заглядывая вперед и предвкушая восхитительные ланайские обеды и ужины на Гавайях (я бывал там пару раз раньше), я, естественно, вспоминал о выпивке, которая будет предшествовать этим трапезам. Я думал об этих порциях вовсе не с тоской и не с раздражением от долготы путешествия. Я просто думал, что они будут приятными и веселыми, составят часть атмосферы подобающей трапезы.

Таким образом, я снова к своему полному удовлетворению доказал, что я хозяин Джона Ячменного Зерна. Я мог пить, когда хотел, и воздерживаться, когда хотел. А значит, я и дальше буду пить, когда захочу.

Около пяти месяцев было проведено на различных островах Гавайского архипелага. Находясь на берегу, я пил. Я даже пил чуть больше, чем привык пить в Калифорнии перед плаванием. Люди на Гавайях, казалось, пили в среднем чуть больше, чем люди в более умеренных широтах. Я не имею в виду каламбур и могу неуклюже исправить формулировку на «широты, более удаленные от экватора». Хотя Гавайи — лишь субтропики. Чем глубже я забирался в тропики, тем сильнее, как я обнаруживал, пили люди, тем сильнее пил я сам.

С Гавайев мы отплыли к Маркизским островам. Переход занял шестьдесят дней. Все шестьдесят дней мы не видели ни земли, ни парусника, ни дымка парохода. Но в самом начале этих шестидесяти дней кок, устраивая ревизию на камбузе, сделал находку. На самом дне глубокого шкафчика он обнаружил дюжину бутылок анжелики и муската. Они прибыли сюда из кухонного погреба ранчо вместе с домашними консервированными фруктами и желе. Шесть месяцев в жаре камбуза произвели какие-то изменения в этом густом сладком вине — превратили его в крепленое, полагаю.

Я отведал. Восхитительно! И после этого, раз в день, в двенадцать часов, после того как наши наблюдения были обработаны и положение «Снарка» нанесено на карту, я выпивал полстакана этой дряни. В ней был отменный кайф. Она согревала уголки моего добродушия и придавала более миловидное выражение и без того прекрасному лику моря. Каждое утро внизу, выжимая из себя тысячу слов, я ловил себя на том, что с нетерпением жду этого двенадцатичасового события дня.

Беда была в том, что мне приходилось делиться этой дрянью, а длина перехода была неопределенной. Я сожалел, что бутылок не больше дюжины. А когда они закончились, я даже пожалел, что с кем-то поделился. Я жаждал алкоголя и с нетерпением ждал прибытия на Маркизские острова.

Так я и добрался до Маркизских островов обладателем жажды настоящего солидного мужчины. А на Маркизских островах оказалось несколько белых людей, кучка болезненных туземцев, множество великолепных пейзажей, полно коммерческого рома, огромное количество абсента, но ни виски, ни джина. Коммерческий ром выжигал кожу во рту. Я знаю, потому что попробовал. Но я всегда отличался гибкостью и принял абсент. Проблема с этой дрянью заключалась в том, что мне приходилось принимать такие чудовищные количества, чтобы почувствовать хоть малейший эффект.

С Маркизских островов я отплыл, имея в балласте достаточно абсента, чтобы дойти до Таити, где я затарился шотландским и американским виски, и после этого между портами уже не было никаких сухих промежутков. Но, пожалуйста, не поймите меня неправильно. Никакого пьянства в обычном понимании этого слова не было — никакого шатания и спотыкания, никакого помутнения рассудка. Опытный и закаленный пьяница с крепким здоровьем никогда до такого не опускается. Он пьет, чтобы чувствовать себя хорошо, чтобы поймать приятный легкий кайф, и не более того. Чего он тщательно избегает, так это тошноты от перепивки, похмелья от перепивки, беспомощности и потери гордости от перепивки.

То, чего добивается опытный и закаленный пьяница, — это осмотрительное и хитроумное полуопьянение. И он проделывает это круглый год без каких-либо видимых последствий. Сегодня в Соединенных Штатах есть сотни тысяч таких людей в клубах, отелях и в собственных домах — людей, которые никогда не бывают пьяными и которые, хотя большинство из них возмущенно это отвергнет, редко бывают трезвыми. И все они наивно верят, как наивно верил и я, что они перехитрили систему.

На морских переходах я был относительно умерен, но на берегу пил больше. Впрочем, в тропиках мне, казалось, и требовалось больше. Это обычное явление, поскольку чрезмерное потребление алкоголя белыми людьми в тропиках — общеизвестный факт. Тропики — не место для белокожих людей. Пигмент их кожи не защищает их от избыточного белого света солнца. Ультрафиолетовые лучи и другие высокоскоростные и невидимые лучи из верхней части спектра разрывают и терзают их ткани, точно так же как рентгеновские лучи разрывали и терзали ткани стольких экспериментаторов, пока те не узнали об опасности.

Белые люди в тропиках претерпевают коренные изменения натуры. Они становятся дикими, безжалостными. Они совершают чудовищные акты жестокости, о которых никогда и не помыслили бы в своем родном умеренном климате. Они становятся нервными, раздражительными и менее моральными. И они пьют так, как никогда не пили прежде. Питье — одна из многих форм деградации, которая начинается, когда белые люди слишком долго подвергаются воздействию избыточного белого света. Рост потребления алкоголя происходит автоматически. Тропики — не место для долговременного пребывания. Они все равно обречены на смерть, а обильное питье ускоряет этот процесс. Они не рассуждают об этом. Они просто делают это.

Солнечная болезнь одолела меня, несмотря на то, что я пробыл в тропиках всего пару лет. Я сильно пил в это время, но именно здесь я хочу предотвратить недопонимание. Питье не было причиной болезни или прерывания путешествия. Я был силен как бык и много месяцев боролся с солнечной болезнью, которая разрывала и терзала в клочья мою кожу и нервные ткани. Всё это время напролет на Новых Гебридах, Соломоновых островах и среди атоллов Линии, под тропическим солнцем, гния от малярии и страдая от нескольких мелких недугов вроде библейской проказы с серебристой кожей, я выполнял работу пяти человек.

Управлять судном среди рифов, мелей, проливов и неосвещенных берегов коралловых морей — уже само по себе тяжелый мужской труд. Я был единственным штурманом на борту. Не было никого, кто мог бы проверить мои расчеты по наблюдениям или с кем я мог бы посоветоваться в щекотливой темноте среди неисследованных рифов и мелей. И я нес все вахты. На борту не было ни одного матроса, которому я мог бы доверить вахту помощника капитана. Я был и помощником, и капитаном. Я нес вахты по двадцать четыре часа в сутки в море, урывая у сна короткие мгновения, когда удавалось. Во-вторых, я был доктором. И позвольте мне сразу сказать, что работа доктора на «Снарке» в то время была нелегкой задачей. Все на борту страдали от малярии — настоящей тропической малярии, способной убить за три месяца. Все на борту страдали от прободных язв и от сводящего с ума зуда нгари-нгари. Японский кок сошел с ума от своих многочисленных недугов. Один из моих полинезийских матросов лежал при смерти от черной водяной лихорадки. О да, это была полноценная мужская работа: я ставил диагнозы, лечил, рвал зубы и вытаскивал своих пациентов из таких пустяков, как пищевое отравление.

В-третьих, я был писателем. Я выдавал свою тысячу слов в день ежедневно, за исключением тех случаев, когда утром меня разил удар лихорадки или пару раз неприятные шквалы налетали на «Снарк». В-четвертых, я был путешественником и писателем, жаждущим увидеть всё вокруг и собрать материал для блокнотов. И, в-пятых, я был хозяином и владельцем судна, которое посещало странные места, где гости — редкость и где гостей превозносят. Так что здесь мне приходилось поддерживать социальную сторону: принимать гостей на борту, принимать ответные знаки гостеприимства на берегу от плантаторов, торговцев, губернаторов, капитанов военных кораблей, курчавых королей-людоедов и премьер-министров, которым порой выпадало счастье облачаться в ситцевые рубахи.

Конечно, я пил. Я пил с моими гостями и хозяевами. Кроме того, я пил в одиночку. Я думал, что раз уж я выполняю работу пяти человек, то имею право пить. Алкоголь полезен для человека, который переутомляется. Я замечал его действие на свою немногочисленную команду, когда они, надрывая спины и сердца при подъеме якоря на сорока саженях, через полчаса валились с ног, задыхаясь и дрожа, а крепкие порции рома вдыхали в них новую жизнь. Они переводили дыхание, утирали рты и снова с охотой принимались за дело. И когда мы килевали «Снарк» и нам приходилось работать по горло в воде между приступами лихорадки, я замечал, как грубый коммерческий ром помогает делу.

И здесь мы снова подходим к другой стороне многоликого Джона Ячменного Зерна. На первый взгляд он дает что-то даром. Там, где не остается сил, он находит новые силы. Уставший человек совершает большее усилие. На какое-то время происходит реальный прилив сил. Я помню, как перебрасывал уголь на океанском пароходе в течение восьми дней ада, в течение которых нас, кочегаров, заставляли работать, подкармливая виски. Мы всё время трудились наполовину пьяными. И без виски мы не смогли бы перебросать этот уголь.

Сила, которую дает Джон Ячменное Зерно, — не вымышленная сила. Это реальная сила. Но она вырабатывается за счет внутренних резервов организма, и за нее в конце концов придется расплачиваться, да еще и с процентами. Но какой уставший смертный станет заглядывать так далеко вперед? Он принимает этот кажущийся чудодейственным прилив сил за чистую монету. И немало переутомленных деловых людей и профессионалов, а также измотанных простых работяг отправилось по смертельной дороге Джона Ячменного Зерна из-за этой ошибки.

ГЛАВА XXXIII

Я отправился в Австралию, чтобы лечь в больницу и подлатать здоровье, после чего планировал продолжить плавание. И за долгие недели пребывания в больнице я с первого же дня ни разу не вспомнил об алкоголе. Я о нем и не думал. Я знал, что снова примусь за него, когда встану на ноги. Но когда я встал на ноги, мои основные недуги не исчезли. Серебристая кожа Неемана по-прежнему оставалась при мне. Таинственная солнечная болезнь, которую австралийские светила не смогли разгадать, по-прежнему разрывала и терзала мои ткани. Малярия по-прежнему гнездилась во мне и валила меня с ног в лихорадочном ознобе в самые неожиданные моменты, вынуждая меня отменить запланированное двойное лекционное турне.

Так что я забросил плавание на «Снарке» и отправился на поиски более прохладного климата. В день выхода из больницы я снова принялся за выпивку как за что-то само собой разумеющееся. Я пил вино во время еды. Я пил коктейли перед едой. Я пил шотландские хайболы, если кто-то из тех, с кем я случайно оказывался рядом, пил их. Я был настолько полным хозяином Джона Ячменного Зерна, что мог сходиться с ним или бросать его, когда мне вздумается, точно так же, как делал всю свою жизнь.

Спустя время в поисках более прохладного климата я спустился на самый юг Тасмании, на сорок третью параллель южной широты. И оказался в месте, где выпить было абсолютно нечего. Это ничего не значило. Я не пил. Это не было тяжелым испытанием. Я впитывал прохладный воздух, ездил верхом и выдавал свою тысячу слов в день, если по утрам не случалось приступов лихорадки.

И чтобы в чьих-то умах не закралось подозрение, будто причиной моих прежних недугов были предшествующие годы пьянства, я замечу здесь, что мой японский слуга Наката, по-прежнему бывший со мной, был насквозь болен малярией, как и Шармиан, которая вдобавок увязла в топи тропической неврастении, на излечение которой ушли годы жизни в умеренном климате, причем ни она, ни Наката не пили и никогда в жизни не пили.

Когда я вернулся в Хобарт-Таун, где можно было раздобыть выпивку, я заложил за воротник, как в старые добрые времена. То же самое произошло, когда я прибыл обратно в Австралию. С другой стороны, когда я отплыл из Австралии на грузовом пароходе под командованием капитана-трезвенника, я не взял с собой ни капли и не пил весь сорокатрехдневный переход. Прибыв в Эквадор, прямо под экваториальное солнце, где люди умирали от желтой лихорадки, оспы и чумы, я незамедлительно снова принялся за выпивку — пил всё подряд, в чем был градус. Я не подхватил ни одной из этих болезней. Как и Шармиан с Накатой, которые не пили.

Очарованный тропиками, несмотря на причиненный мне вред, я останавливался в самых разных местах и лишь спустя долгое время вернулся в великолепный умеренный климат Калифорнии. Я выдавал свою тысячу слов в день в разъездах или на остановках, пережил свой последний слабый приступ лихорадки, увидел, как исчезает моя серебристая кожа и здоровым образом срастаются истерзанные солнцем ткани, и пил так, как подобает пить широкоплечему и грудному мужику.

ГЛАВА XXXIV

Вернувшись на ранчо в Долину Луны, я возобновил свое регулярное пьянство. Мой распорядок был таков: по утрам ни капли; время первого глотка наступало с завершением моей тысячи слов. Затем, в промежутке между этим моментом и полуденной трапезой, следовало достаточное количество рюмок, чтобы вызвать приятный легкий кайф. Снова, в течение часа перед вечерней трапезой, я добивался еще одного приятного кайфа. Никто никогда не видел меня пьяным по той простой причине, что пьяным я никогда не был. Но я действительно ловил кайф дважды в день; и то количество алкоголя, которое я потреблял ежедневно, попади оно в организм человека, к выпивке не привыкшего, свалило бы его наповал.

Это была старая песня. Чем больше я пил, тем больше мне приходилось пить, чтобы получить эффект. Настало время, когда коктейлей стало не хватать. У меня не было ни времени на их распитие, ни места в желудке, чтобы их вместить. Виски давало более мощный удар. Оно действовало быстрее и в меньших количествах. Бурбон, ржаное виски или хитроумно выдержанные купажи составляли мое питье до полудня. Поздним днем это был шотландский виски с содовой.

Мой сон, всегда превосходный, теперь стал не столь безупречным. Раньше я привык читать, пока снова не засну, если случалось проснуться. Но теперь это перестало помогать. Когда я проводим за чтением пару-тройку часов посреди ночи и бодрствовал как ни в чем не бывало, я обнаруживал, что снотворный эффект дает рюмка. Иногда требовалось две или три.

После этого до раннего утреннего подъема оставался столь короткий промежуток времени, что мой организм не успевал переработать алкоголь. В результате я просыпался с пересохшим во рту горлом, с легкой тяжестью в голове и с легким нервным трепетом в желудке. По правде говоря, чувствовал я себя неважно. Я страдал от утреннего похмелья закоренелого, тяжелого пьяницы. Всё, что мне было нужно, — это похмелиться, взбодриться. Положитесь на Джона Ячменного Зерна, коль скоро он сломил оборону человека! Так что перед завтраком следовала рюмка, чтобы привести себя в норму к завтраку, — старый яд змеи, которая тебя укусила! Еще одной привычкой, зародившейся в то время, стала привычка ставить у изголовья кувшин с водой, чтобы облегчать состояние моих обожженных и шипящих слизистых.

Я достиг состояния, при котором мой организм никогда не был свободен от алкоголя. И я не позволял себе удаляться от алкоголя. Если я отправлялся в глухие места, то отказывался рисковать и обнаруживать, что там «сухо». Я прихватывал с собой в саквояж кварту-другую. В прошлом меня поражали другие люди, грешившие этим делом. Теперь я делал это сам без тени смущения. А когда я выбирался куда-нибудь с парнями, я вообще отбрасывал все правила. Я пил тогда, когда пили они, то, что пили они, и так, как пили они.

Я носил с собой прекрасный алкогольный пожар. Эта штука подпитывалась собственным жаром и пылала всё яростнее. Не было такого момента во время бодрствования, когда бы мне не хотелось выпить. Я начал предвкушать завершение своей ежедневной тысячи слов, пропуская рюмочку, когда было написано всего пятьсот слов. Вскоре я уже предварял начало работы над тысячей слов рюмкой.

Всю серьезность этого положения я прекрасно осознавал. Я устанавливал новые правила. Я решительно зарекался не пить, пока работа не будет сделана. Но возникало новое и самое дьявольское осложнение. Работа наотрез отказывалась делаться без выпивки. Она просто не шла. Мне приходилось пить, чтобы творить. Я начал с этим бороться. Наконец-то во мне проснулась тяга, и она брала верх надо мною. Я сидел за столом и вертел в руках блокнот и перо, но слова не шли. Мой мозг не мог рождать нужные мысли, потому что был одержим единственной постоянной мыслью: там, через комнату, в серванте для спиртного стоит Джон Ячменное Зерно. Когда в отчаянии я опрокидывал рюмку, мой мозг мгновенно оттаивал и начинал выдавать ту самую тысячу слов.

В своем городском доме, в Окленде, я прикончил все запасы спиртного и принципиально отказался покупать еще. Это не помогало, потому что, на мою беду, на дне сервантового шкафчика оставался ящик пива. Я напрасно пытался писать. Пиво — плохая замена крепким напиткам; к тому же я не любил пиво, но всё, о чем я мог думать, — это о том пиве, которое так подозрительно доступно ждет меня на дне шкафчика. Пока я не выпил пинту, слова не укладывались в стройный ряд, а тысяча слов была выдана под аккомпанемент многочисленных пинт. Хуже всего было то, что от пива у меня жутко изжога; но несмотря на этот дискомфорт, я быстро прикончил весь ящик.

Шкафчик для спиртного теперь зиял пустотой. Я не стал его пополнять. Проявив поистине героическую настойчивость, я наконец заставил себя написать ежедневную тысячу слов без стимуляции со стороны Джона Ячменного Зерна. Но всё время, пока я писал, я остро ощущал жажду выпивки. И как только утренняя работа завершалась, я вылетав из дома и мчался в центр города за своей первой порцией. Всемилостивый бог! Если Джон Ячменное Зерно сумел обрести такую власть над моим неалкогольным организмом, то каково же должно быть страдания истинного алкоголика, борющегося с органическими требованиями своей химии, в то время как самые близкие люди сочувствуют ему мало, понимают еще меньше, а презирают и высмеивают!

ГЛАВА XXXV

Но за всё надо платить. Джон Ячменное Зерно начал собирать дань, и взимал он ее не столько с тела, сколько с разума. Возобновилась прежняя долгая болезнь, которая была исключительно болезнью интеллектуальной. Старые призраки, давно уложенные в могилу, снова подняли головы. Но это были другие, куда более смертоносные призраки. Прежние призраки, зарождавшиеся в сфере интеллекта, были укрощены здравой и нормальной логикой. Но теперь их порождала Белая Логика Джона Ячменного Зерна, а Джон Ячменное Зерно никогда не успокаивает призраков, им же порожденных. От этой болезни пессимизма, вызываемой выпивкой, приходится пить дальше в поисках болеутоляющего, которое Джон Ячменное Зерно обещает, но никогда не дает.

Как описать эту Белую Логику тем, кто никогда с ней не сталкивался! Пожалуй, лучше сначала сказать о том, насколько такое описание невозможно. Возьмите, к примеру, Страну Гашиша, страну чудовищных пространственно-временных масштабов. В прошлые годы я совершил два памятных путешествия в ту далекую страну. Мои приключения там выжжены острейшими деталями в моем мозгу. И тем не менее я тщетно пытался с помощью бесконечных слов описать хоть малейшую конкретную фазу людям, которые там не бывали.

Я использую все гиперболы метафоры и рассказываю о том, какие века времени и бездны невообразимой муки и ужаса могут уместиться в каждом промежутке между нотками бойкого джига, быстро сыгранного на фортепиано. Я говорю целый час, расписывая одну эту фазу Страны Гашиша, а в итоге не рассказываю ничего. И когда я не могу рассказать об этой единственной вещи из всего необъятного массива ужасных и чудесных явлений, я знаю, что потерпел неудачу, пытаясь дать им хоть малейшее представление о Стране Гашиша.

Но стоит мне заговорить с другим странником по этому странному краю, как меня понимают с полуслова. Фраза, слово мгновенно доносят до его разума то, что часы слов и фраз не могли донести до разума небывалого человека. Так обстоит дело и с царством Джона Ячменного Зерна, где правит Белая Логика. Для тех, кто там не бывал, рассказ странника всегда будет казаться непонятным и фантастическим. В лучшем случае я могу лишь просить небывалых людей постараться принять на веру ту историю, которую я собираюсь поведать.

Ибо в алкоголе кроются роковые интуитивные прозрения истины. Трезвый Филипп поручится за пьяного Филиппа в этом вопросе. В этом мире существуют различные порядки истины. Одни разновидности истины правдивее других. Некоторые разновидности истины суть ложь, и именно эти разновидности имеют наибольшую потребительную ценность для жизни, которая стремится реализовать себя и жить. И тут же, о небывалый читатель, вы видишь, насколько безумной и богохульной является та область, которую я пытаюсь описать вам на языке племени Джона Ячменного Зерна. Это не язык вашего племени, все члены которого решительно избегают дорог, ведущих к смерти, и ступают лишь по дорогам, ведущим к жизни. Ибо дорог существует множество, и истин бывает великое множество. Но наберитесь терпения. Быть может, сквозь то, что кажется не более чем словесным бормотанием, вам удастся разглядеть слабые далекие перспективы иных земель и племен.

Алкоголь говорит правду, но его правда ненормальна. То, что нормально, то целительно. То, что целительно, ведет к жизни. Нормальная правда — это иной и более низкий порядок правды. Возьмите ломовую лошадь. За все превратности ее жизни, от начала и до конца, так или иначе, неведомым и туманным образом, она должна верить, что жизнь хороша; что тяжелый труд в упряжи хорош; что смерть, как бы слепо-инстинктивно она ни предчувствовалась, — это грозный гигант; что жизнь благодетельна и имеет смысл; что в конце концов, с увяданием жизни, ее не будут трепать, бить и гнать сверх ее надорванных и больных сил; что даже старость — пристойная, достойная и ценная вещь, хотя старость означает костлявое пугало в тележке разносчика, спотыкающееся на каждом шагу от каждого удара, неуверенно бредущее сквозь безжалостное рабство и медленное разложение к концу — к концу, распределению ее частей (ее тонкой плоти, розовых и пружинистых костей, соков и ферментов и всей одушевленности, что наполняла ее) на птицеферму, кожевенный завод, клееваренный завод и фабрику костной муки. До самого последнего спотыкания своего спотыкающегося конца эта ломовая лошадь должна подчиняться велениям той низшей правды, которая является правдой жизни и которая позволяет жизни продолжаться.

Эта ломовая лошадь, как и все остальные лошади, как и все остальные животные, включая человека, ослеплена жизнью и поражена чувствами. Она будет жить, какова бы ни была цена. Игра жизни хороша, хотя вся жизнь может быть ушиблена и хотя все жизни в конце концов проигрывают эту игру. Таков порядок правды, который существует не для вселенной, а для живых существ в ней, если они на короткое время выдержат это перед тем, как исчезнуть. Этот порядок правды, сколь бы ошибочным он ни был, — это здравый и нормальный порядок правды, тот рациональный порядок правды, в который жизнь должна верить, чтобы жить.

Человеку, единственному среди животных, было дано страшное привилегированное право разума. Человек своим мозгом может проникнуть сквозь опьяняющее зрелище вещей и взглянуть на вселенную, нагло равнодушную к нему и его мечтам. Он может сделать это, но ему не во благо делать это. Чтобы жить и жить полной жизнью, чтобы жалить жизнью, чтобы быть живым (то есть быть тем, кто он есть), хорошо, чтобы человек был ослеплен жизнью и поражен чувствами. То, что хорошо, то истинно. И это тот порядок правды, пусть и более низкий, который человек должен знать и которым должен руководствоваться в своих действиях с непоколебимой уверенностью в том, что это абсолютная правда и что во вселенной никакой другой порядок правды существовать не может. Хорошо, чтобы человек принимал за чистую монету обманы чувств и ловушки плоти и сквозь туманы чувственности преследовал манки и лжи страсти. Хорошо, чтобы он не видел ни теней, ни тщеты, и чтобы его не страшили его похоти и ненасытность.

И человек делает это. Бесчисленные люди заглядывали в этот иной и более истинный порядок правды и отшатывались от него. Бесчисленные люди прошли через долгую болезнь, выжили, чтобы рассказать о ней, и сознательно забыли ее до конца своих дней. Они жили. Они осознали жизнь, ибо жизнь — это то, чем они были. Они поступали правильно.

И вот приходит Джон Ячменное Зерно с проклятием, которое он налагает на наделенного воображением человека, полного жизненных сил и жажды жизни. Джон Ячменное Зерно посылает свою белую логику, серебристого вестника правды за правдой, антитезу жизни, жестокую и суровую, как межзвездное пространство, бессердечную и ледяную, как абсолютный нуль, ослепительную изморозью неопровержимой логики и незабываемого факта. Джон Ячменное Зерно не позволит мечтателю мечтать, живущему — жить. Он разрушает рождение и смерть и рассеивает в туман парадокс бытия, пока его жертва не воскликнет, как в «Городе страшной ночи»: «Наша жизнь — обман, наша смерть — черная бездна». И стопы жертвы столь страшной близости ступают на путь смерти.

ГЛАВА XXXVI

Вернемся к личным впечатлениям и к воздействию в прошлом белой логики Джона Ячменного Зерна на меня. На моем прекрасном ранчо в Долине Луны, пропитанный насквозь алкоголем за долгие месяцы, я удручен космической печалью, которая всегда была уделом человека. Напрасно я спрашиваю себя, почему я должен печалиться. Мои ночи теплы. Моя крыша не течет. У меня вдоволь еды для любых капризов аппетита. Все земные удобства принадлежат мне. В моем теле нет ни болей, ни ломоты. Добрая старая машина плоти работает исправно. Ни мозг, ни мышцы не переутомлены. У меня есть земля, деньги, власть, признание мира, сознание того, что я делаю свою долю добра, служа другим, любимая женщина, дети, которые суть моя собственная дорогая плоть. Я сделал и делаю то, что должен делать добрый гражданин мира. Я построил дома, много домов, и возделал много сотен акров. А что до деревьев — разве я не посадил сто тысяч? Повсюду, из любого окна моего дома, я могу созерцать эти деревья моей посадки, доблестно стоящие прямо и стремящиеся к солнцу.

Моя жизнь и вправду выпала на прекрасные места. Ни один человек из ста миллионов не был так удачлив, как я. И все же при всем этом огромном везении я печален. И я печален потому, что со мной Джон Ячменное Зерно. А Джон Ячменное Зерно со мной потому, что я родился в то время, которое будущие века назовут темными веками до эпохи рациональной цивилизации. Джон Ячменное Зерно со мной потому, что во все бессознательные дни моей юности Джон Ячменное Зерно был доступен, взывая ко мне и приглашая меня на каждом углу и на каждой улице между углами. Псевдоцивилизация, в которой я родился, повсюду разрешала лавки, торгующие ядом для души. Уклад жизни был организован так, что меня (и миллионы подобных мне) манили, влекли и гнали в лавки яда.

Постранствуйте со мной сквозь одно настроение из бесчисленных настроений печали, в которые погружает человека Джон Ячменное Зерно. Я выезжаю верхом на свое прекрасное ранчо. Под моими бедрами — прекрасный конь. Воздух — как вино. Виноград на десятках холмов алеет осенним пламенем. Над Сонома Маунтин крадутся клочья морского тумана. Полуденное солнце тлеет в сонном небе. У меня есть все, чтобы радоваться тому, что я жив. Я полон мечтами и тайнами. Я весь — солнце, воздух и искра. Я полон сил, органичен. Я двигаюсь, я обладаю способностью двигаться, я повелеваю движением живого существа, на котором сижу. Я охвачен великолепием бытия и знаю гордые страсти и вдохновения. У меня десять тысяч величавых ассоциаций. Я король в царстве чувств и попираю лицо не ропщущей пыли...

И все же желчным взором я смотрю на всю красоту и чудо вокруг меня и с желчным мозгом размышляю о жалкой фигуре, которую я представляю в этом мире, столь долго просуществовавшем без меня и который снова просуществует без меня. Я помню людей, которые надсадили сердца и спины на этой упрямой земле, которая теперь принадлежит мне. Как будто что-то нетленное может принадлежать тленному! Эти люди ушли. Я тоже уйду. Эти люди трудились, и корчевали, и сажали, глядя с больными глазами, пока они давали отдохнуть своим от тяжелой работы одеревеневшим телам под теми же самыми восходами и заходами солнца, на осеннее великолепие винограда и на клочья тумана, крадущиеся по горе. И они исчезли. И я знаю, что я тоже когда-нибудь, и скоро, исчезну.

Исчезну? Я исчезаю сейчас. В моей челюсти — хитроумные творения зубных врачей, которые заменяют части меня, уже исчезнувшие. Никогда больше не будет у меня больших пальцев моей юности. Прошлые драки и борьба повредили их неисправимо. Тот удар в голову человека, чье имя уже забыто, покончил с этим пальцем раз и навсегда. Неудачный захват в вольной борьбе сгубил другой. Мой поджарый бегунов живот отошел в лимб памяти. Суставы ног, которые носят меня, уже не столь надежны, как прежде, когда в дикие ночи и дни труда и забав я напрягал, ломал и разрывал их. Никогда больше я не смогу взмывать головокружительно вверх и доверять всю гордую живую плоть, составляющую меня, единственному веревочному захвату в слепящей черноте шторма. Никогда больше я не смогу бежать с собаками в упряжке вдоль бесконечных миль арктической тропы.

Я сознаю, что внутри этого распадающегося тела, которое умирает с тех пор, как я родился, я ношу скелет, что под оболочкой плоти, именуемой моим лицом, скрывается костлявая, безносая мертвая голова. Все это не вызывает у меня содрогания. Бояться — значит быть здоровым. Страх смерти идет на пользу жизни. Но проклятие белой логики в том и заключается, что она не заставляет бояться. Мировая тошнота белой логики заставляет нас с усмешкой смотреть в лицо Безносой и глумиться над всей фантасмагорией бытия.

Я оглядываюсь вокруг, когда еду верхом, и на каждом шагу вижу безжалостное и бесконечное расточительство естественного отбора. Белая логика настойчиво открывает давно закрытые книги и по абзацам и главам излагает красоту и чудо, которые я созерцаю, на языке тщеты и пыли. Вокруг меня гул и жужжание, и я знаю, что это рой комаров живого мира, вытягивающий на короткое время свою тонкую жалобу в тревожном воздухе.