«В узниках и на свободе у мятежников: Личные записки офицера 12-го нью-йоркского кавалерийского полка»

ГЛАВА VIII.

переселение в частокол — стычки — фургон маркитанта мистера Кешмейера — капитан Ирш, связанный по приказу Табба и с кляпом во рту — отстранение капитана Табба — как мы коротали время — собрания — игорные дома — кружки общения и пения.

17 мая частокол был достроен, и нас перевели внутрь, где к нам присоединились еще восемьсот офицеров, содержавшихся в Ричмонде, среди которых были бригадные генералы Весселс и Скэммон. Еще двадцать один человек, находившийся в тюрьме города Мейкон, также пополнил наши ряды. Большинство ричмондских заключенных пробыли там долгое время, остались без денег и почти без одежды. До сих пор мы были сравнительно свободны от вшей, поскольку до этого находились на открытом поле лишь под охраной и с некоторыми возможностями поддерживать чистоту. Но соприкосновение с этими старыми «солеными тресками», как их называли (нас же именовали свежей рыбой), быстро вывело нас на ежедневную линию фронта против паразитов, и в дальнейшем у нас находилось вдоволь дел, чтобы держать серячков под хоть каким-то контролем. Сначала выполнение этой необходимой обязанности сопровождалось сильным смущением и попытками скрыться.

Я никогда не забуду свои первые усилия на этом новом поприще. Весь день мне докучало что-то щекотавшее ногу в определенном месте, и я пытался самыми разными способами избавиться от этого раздражения, но хотя на мгновение наступало облегчение, оно каждый раз возвращалось и донимало меня. Я более чем наполовину подозревал причину, но не смел дать товарищам повода заметить, что что-то не так, опасаясь, как бы они не выгнали меня из палатки и не отказались водиться со мной. В конце концов мне удалось остаться в палатке одному, и, быстро сняв штаны и кальсоны, я приступил к расследованию этого дела. Я нервничал и волновался, опасаясь, что пока я веду расследование, кто-то из них или оба могут вернуться и обнаружить, чем я занимаюсь. Я чувствовал себя преступником и краснел как школьница от звука приближающихся шагов. Мной овладело чувство вины, и мне казалось, что я совершаю какое-то страшное преступление. Я знаю, что позорнейшим образом бежал бы, вернись кто-нибудь из них, пока я был занят этим делом, ибо мы даже помыслить не могли о подобном как о возможном, и для меня было бы вечным позором оказаться тем, кто принес эту мерзкую заразу в нашу доселе опрятную и тщательно содержавшуюся палатку. Тайну удалось разгадать быстро, и сказать, что я испытывал крайнее отвращение и был потрясен, обнаружив худшие опасения оправдавшимися — найдя двух хороших, упитанных, здоровых на вид серячков под швами моих кальсон, — значит лишь слабо выразить те ощущения, которые я пережил.

СТЫЧКИ В МЕЙКОНЕ, ШТ. ДЖОРДЖИЯ.

Убедившись, что других нет, я торопливо натянул одежду и постарался сделать вид, будто ничего не произошло, когда товарищи вернулись. Но это чувство вины не покидало меня, мне было по-настоящему стыдно смотреть им в глаза, и хотя я изо всех сил старался выглядеть естественно, мне казалось, что они смотрят на меня с подозрением.

«Совесть делает трусами нас всех».

Я знаю, что весь оставшийся вечер был мрачным и подавленным. Товарищи по палатке заметили это, но приписали совершенно иной причине. Они думали, что я тоскую по дому, в то время как эта находка лишь вызывала у меня тошноту. Однако не прошло и нескольких недель, как я мог спокойно сидеть с трубкой во рту в компании с полдюжиной других людей и проделывать те же операции с такой же невозмутимостью, с какой дюжина старушек сплетничает за своим вязанием.

Прежде чем наша тюремная жизнь подошла к концу, было обычным делом получить утренний визит от какого-нибудь старого товарища, который, подобно этим старушкам в былые времена, когда они ходили друг к другу в гости, прихватывал с собой свое в-язание, а при встрече в чужих кварталах нередко можно было услышать такие диалоги: «Здорово, Джонни! на линии фронта, как успехи?» «Да не особо много делаю нынче, вроде как сгоняем пикеты, время от времени получаю случайный выстрел, но я их донимаю, так что им некогда построиться».

Удивительно, как быстро мы привыкли к подобным вещам. Бригадный генерал, казавшийся в гарнизоне или в поле столь сдержанным и исполненным достоинства, здесь был наравне с ротным лейтенантом. И хотя к званию в тюрьме относились с уважением, как и в полевых условиях, а доблесть почиталась, на линии стычек все сходились на равных. Иными словами, звания отменялись перед лицом общего врага — и офицер, пренебрегавший ежедневным осмотром своей одежды, не заботился ни о собственном комфорте, ни об уважении товарищей. Наши возможности мыть и кипятить одежду были весьма ограничены, а ничто, кроме кипячения, не помогало истребить этих надоедливых паразитов; мыло было дефицитным товаром, а котлы для подогрева воды доставались с трудом, так что единственным способом избавиться от вшей было снять шерстяную рубашку (белые рубашки в тюрьме видели редко), сесть и тщательно осмотреть швы, где они и прятались; ибо представляет собой странный факт: хотя, пока рубашка надета, мы чувствовали, как они ползают по всему телу, стоило ее снять, как с совершенно необъяснимой быстротой они все оказывались надежно спрятанными под швами одежды, где оставляли бесчисленное множество яиц, которые вскоре вылуплялись и к следующему утро вырастали почти до полных размеров. Тщательно истребив живых и уничтожив по возможности всех еще не вылупившихся, мы снова надевали рубашку, а затем, сняв брюки и кальсоны, повторяли процедуру с этими вещами, после чего чувствовали себя комфортно до конца дня.

Эту обязанность обычно выполняли сразу после завтрака, наслаждаясь трубками и обсуждая планы на день, и отнимало это около часа. По окончании дежурства на линии стычек как раз наставало время строиться для поверки, или, выражаясь точнее, для пересчета. Мы разбивались на отряды по девяносто человек, и один из наших товарищей избирался командиром, который по сигналу выстраивал свой отряд в две шеренги, после чего каждый отряд пересчитывали, чтобы убедиться в отсутствии беглецов. Этот подсчет всегда проводился мятежным сержантом, которого сопровождала вооруженная охрана из двадцати пяти или тридцати солдат. По окончании подсчета мы нарушали строй и расходились, чтобы провести день так, как больше нравилось каждому. Обычно первым делом на ум приходили покупки на день, или, как мы называли это здесь дома, поход по магазинам. Эти покупки чаще всего совершались у мятежного маркитанта по имени Кешмейер, которому разрешалось заходить на огороженную территорию в сопровождении охраны и в сопровождении негро-возницы, управлявшего запряженным в телегу мулом. Телега была нагружена мясом, беконом, картофелем, луком, капустой, табаком, сигарами, мылом и т. д., заказанными накануне. У нас также было два-три маркитанта из числа наших же людей, которые закупали у мятежного маркитанта товары оптом, а затем перепродавали их в розницу с небольшой наценкой — скажем, процентов в двести — тем, чьи средства были слишком ограничены для оптовых покупок.

Наша группа, состоявшая из капитана Р. Б. Хока (12-й Нью-Йоркский кавалерийский), капитана Кэди (24-я Нью-Йоркская отдельная батарея) и меня самого, пожалуй, была обеспечена средствами так же хорошо, как любая другая в лагере; а поскольку я был закупщиком и поваром и не был ограничен в расходах капитаном Хоком, который предоставлял большую часть средств, наш стол обычно был обеспечен настолько хорошо, насколько позволял скудный рынок. Я отправлял за покупками через этого мятежного маркитанта продовольствия на пятьдесят или семьдесят пять долларов за раз и благодаря таким крупным закупкам получал самые низкие цены. Я уже упоминал о покупке продовольствия в больших количествах — под этим я подразумеваю полпека картофеля, дюжину яиц, пару буханок мягкого хлеба, цельный окорок, который тамо весил бы, пожалуй, фунтов десять-двенадцать, кварту лука и т. д. Теперь же небольшое количество, продаваемое нашим внутренним маркитантом, означало пару картофелин, луковицу, пинту кукурузной муки и полфунта какого-нибудь мяса. Этого в дополнение к выдаваемым пайкам вполне хватало на день. Пайки нам выдавали сразу на три-четыре дня. Эти пайки состояли из двух унций бекона, полпинты риса, пинты кукурузной муки и чайной ложки соли в день на человека; однако когда капитан В. Кемп Табб принял командование лагерем военнопленных, он тут же урезал их на треть. Капитан Табб принял командование 18 мая, сменив майора Тернера (не Дика Тернера), который был джентльменом и солдатом и, казалось, старался сделать наше заключение настолько сносным, насколько это было возможно. С другой стороны, Табб был трусливым негодяем, который, казалось, ничему так не радовался, как прибавлению нам дискомфорта и неприятностей.

КАПИТАН ИРШ СВЯЗАН ПО РУКАМ И НОГАМ И С КЛЯПОМ ВО РТУ ПО ПРИКАЗУ КАПИТАНА ТАББА В МЕЙКОНЕ, ШТ. ДЖОРДЖИЯ.

Он не стеснялся обирать или грабить находившихся под его началом пленных, и если кто-то выказывал ему достаточне доверие, позволяя взять что-нибудь ценное на продажу для них, они просто лишались этой суммы. Капитан Фрэнсис Ирш из 45-го Нью-Йоркского отдал Таббу свои часы с цепочкой, чтобы тот попытался продать их какому-нибудь ювелиру за 400 долларов, а после того как его несколько дней кормили отговорками под разными предлогами, пригрозил донести на Табба за мошенничество, за что в качестве наказания за свой проступок был посажен на три часа под палящим солнцем со связанными руками и ногами и кляпом во рту. Позднее часы с цепочкой ему вернули, так как Табб испугался, что их удержание навлечет на него неприятности. На следующий день, услышав, что у меня есть хороший бинокль, он попытался ласковыми речами выманить его покупку себе, но, узнав от одного из моих товарищей, что тот в курсе наличия у меня бинокля и что Табб пытается его купить, я разобрал его на части и разделил между полдюжиной друзей, а когда он явился, сказал ему, что избавился от него, что было правдой, ибо избавился я от него самым надежным образом. Тем не менее, притворившись желающим совершить покупку, ему удалось побудить доктора Макферсона показать свой, а получив его в свое распоряжение, он объявил его контрабандой и конфисковал в свою пользу. В своем дневнике за тот же день (второе июня) я нахожу такую запись: «Капитан Табб сегодня был сменен капитаном Гиббом и отправился в Ричмонд. Чтоб его пристрелили».

Все прекрасно знали его как беспринципного труса, и по меньшей мере в двух случаях его самым решительным образом опустили на землю. В одном случае это сделал капеллан Уайт из 5-го Род-Айлендского тяжелого артиллерийского полка, который был ревностным христианином и вместе с капелланом Диксоном из 16-го Коннектикутского регулярно проводил богослужения по воскресеньям и молитвенные собрания раз или два в неделю. Во время этих служб у него было заведено молиться за Президента Соединенных Штатов.

В одно воскресное утро Табб во время поверки зашел внутрь и уведомил капеллана, что отныне ему не позволено возносить молитвы за Президента. Капеллан Уайт ответил ему, что пока у него сохраняется дар речи, его молитвами должны руководить лишь его совесть и чувство долга. Капеллан Диксон открыл службу в то утро и обратился в молитве с красноречивым призывом не только за Президента Соединенных Штатов, но и за успех нашей армии, и за каждого солдата Союза — будь то в госпитале, в тюрьме или в поле, — и Табб, который слышал из своего помещения каждое слово, не прерывал его и не чинил препятствий.

В другом случае он заявил полковнику Лагранжу, командовавшему девятым отрядом, к которому принадлежал и я, что будет возлагать на него ответственность за любые подкопы или попытки побега людей из его отряда, на что тот свысока ответил, что его сюда не ставили шпионить или выслеживать, и что он не станет предавать секреты товарищей, но окажет им любую необходимую помощь в меру своих возможностей. Эта речь была встречена отрядом самыми сердечными аплодисментами.

Мы всегда замечали, что обращение с нами было справедливым, когда нас охраняли старые солдаты, повидавшие бои на передовой; но когда над нами ставили новичков, представлявших собой трусливую шайку тыловой охраны, не было предела жестокости и подлости, к которым они не прибегли бы, чтобы сделать наше положение еще более жалким и невыносимым, вплоть до стрельбы по офицеру, который спокойно занимался своими делами. Подобный случай произошел 11 июня, когда лейтенант Герсон из 45-го Нью-Йоркского добровольческого полка, возвращавшийся из отхожего места около 8 часов вечера, был застрелен часовым по фамилии Белгер из 27-го Джорджианского батальона (рота E). Это было жестокое и преднамеренное убийство, поскольку офицер не находился и в десяти футах от запретной линии и шел от нее в сторону своего жилья, к тому же ярко светила полная луна, и часовой никак не мог подумать, что тот пытается сбежать. Правда заключалась в том, что, уходя из дома, он пообещал своей девушке пристрелить янки до своего возвращения, но оказался слишком труслив, чтобы попытаться убить вооруженного человека. За этот трусливый поступок парня произвели в сержанты и дали тридцать дней отпуска. Разумеется, в такой тюрьме, как Мейкон, где содержались исключительно офицеры, издевательства и оскорбления были менее частыми и суровыми, чем в Андерсонвилле, где держали рядовых солдат. Образованные офицеры в меньшей степени были склонны покорно сносить эти оскорбления, чем рядовые, которых приучили повиноваться приказам, и могли вызывать — и вызывали — больше уважения; к тому же нас было меньше, а наша тюрьма — просторнее и содержалась в лучшем порядке.

Каждое утро из каждого отряда выделялось определенное количество людей для тщательной уборки помещений и поддержания их в хорошем, чистом, здоровом состоянии. Кроме того, офицеры обычно располагали большими деньгами и ценностями, чем рядовые, и были лучше подготовлены к тому, чтобы обеспечивать себя пропитанием, когда пайки урезались до голодного минимума. Меня удивляет не то, что столько наших ребят погибло в плену, а то, что кто-то из них выбрался оттуда живым. Когда я видел офицеров, доведенных до состояния скелетов и доведенных до безумия перенесенным обращением, и вспоминал бедняг, чьи страдания были в тысячу раз сильнее, остается лишь удивляться, как человеческая природа смогла все это вынести. Но я начал рассказывать о том, как мы коротали время.

После того как мы делали покупки — что, кстати говоря, удачно проиллюстрировал один мятежник, сказавший, что раньше он ходил на рынок с деньгами в кармане жилета, а на руке носил корзину, чтобы приносить домой покупки; теперь же ему приходится брать с собой деньги в корзине, а покупки он вполне может унести в кармане жилета.

КАПИТАН АЛБАН НА УБОРКЕ ТЕРРИТОРИИ.

Мы развлекали себя чтением, игрой в карты, шахматы, шашки и другие игры, в то время как желавшие размяться играли в крикет или практиковались в упражнениях с саблей или фехтовании, чтобы поддерживать мышцы в тонусе и совершенствоваться в обращении с оружием. Сабли и рапиры выстругивались из имевшихся у нас палок сосны или ясеня. Один немец, чьей фамилии я не записал, ежедневно давал уроки фехтования, и он был не только прекрасным учителем, но и искусным мастером клинка. Я видел, как он позволял троим своим самым продвинутым ученикам нападать на него одновременно, велев им идти на него так, будто они собирались его убить, и он успешно защищался от всех них. Больше всего мне запомнилось одно: он не очень чисто говорил по-английски, и когда он отдавал команду «On guard en carte», произнося ее в своей быстрой манере, человеку, не знавшему, что тот собирается сказать, казалось, будто он произносит «Cut-a-gut» (Врежь по брюху), и после этого в тюрьме за ним навсегда закрепилось прозвище «Старина Врежь-по-Брюху».

Вдоволь натренировавшись, мы ложились в тени почитать или поспать в самое жаркое время дня. Несколько человек организовали литературное общество, скинувшись на покупку библиотеки, которую продавал один житель Мейкона. Он сказал, что у него есть библиотека примерно из ста книг, которую он продаст за 500 долларов, поскольку остался без средств и был вынужден расстаться с ней, чтобы купить продовольствие для семьи. Двадцать из нас скинулись по 25 долларов с носа и открыли библиотеку-читальню, назначив библиотекарем одного из наших товарищей, и таким образом мы надолго были обеспечены материалом для чтения.

Я не помню все названия этих книг или хотя бы сколько-нибудь значительное их число, но больше всего меня заинтересовали старые журналы «Harper’s», за чтением которых я находил дни и недели полезного досуга. Не думаю, что до этого я когда-либо в полной мере ценил, какое реальное утешение можно извлечь из тех старых литературных произведений. Обычно мы читали в самую жаркую пору дня, лежа в своих палатках, когда физические упражнения на открытом воздухе доставляли слишком много неудобств, а когда чтение надоедало, мы вздремнули или ходили в гости к кому-нибудь из друзей в другие уголки лагеря, сидели там и беседовали о делах, обсуждая перспективы обмена, травя байки, отпуская шутки или распевая старые военные песни, чтобы поддержать друг друга и скоротать время. Другие отправлялись в игорную палатку, где всегда шла карточная игра; порой играли в лу в три карты, а порой в покер; они сидели там с раннего утра до темноты и играли на деньги, и, как это всегда бывает, одни уходили счастливыми, а другие — разоренными. Но так или иначе, на следующий день та же компания оказывалась на прежнем месте в жажде отыграть потерянное накануне состояние или приумножить выигрыш. Люди здесь, как и дома, продавали последнюю пуговицу с мундира, чтобы раздобыть денег на продолжение игры в надежде, что удача улыбнется им. В результате те, кто попадал в тюрьму с запасом средств на довольно долгое время, вскоре были вынуждены жить исключительно на выдаваемые пайки, тогда как те, кто явился почти без гроша, жили припеваючи. Я мог бы пересказать случаи такого рода, свидетелем которых был лично, но поскольку сделать это без упоминания имен, как говорят ребята, нельзя, я воздержусь.

Играли во всевозможные игры: одни на деньги, другие ради развлечения. В крибедж, нарды, экарте, севен-ап, а иногда играли в покер на бобы, выдававшиеся нам в качестве пайков. Когда выдавали порцию бобов, каждому доставалось добрых полная столовая ложка, после чего человек пять-шесть садились играть, пока у кого-то не оказывались все бобы, что обеспечивало ему вполне приличный обед, тогда как остальным приходилось оставаться ни с чем. Таким образом, можно заметить, что наш тюремный лагерь представлял собой поселок, где велась всякая торговля и обитали всевозможные характеры. У нас были своя церковь, молитвенные собрания, кружки общения, пение, визиты и игорные дома — и все это на клочке земли в четыре-пять акров.

У нас были отличные певцы, и долгими вечерами нас часто развлекали сольными выступлениями, квартетами и хором — патриотическими, сентиментальными и трогательными.

Среди патриотических песен чаще всего звучали «Знамя, усыпанное звездами», «Красно-бело-синее», «Меч из Бункер-Хилла» и «Сплачивайтесь вокруг знамени»; но песня, которая затрагивала самую нежную струну в сердце каждого заключенного и которую даже мятежники просили исполнить, звучала так (привожу ее целиком):

В тюремном загоне сижу я, о маме все думаю чаще, / И о доме веселом и светлом вдали, / И слезы застичут глаза мне, как ни стараюсь иначе, / Хоть ободрить друзей я стремлюсь посреди тоски. / Припев. — Марш, марш, марш, идут отряды, / Друзья, держитесь, они придут, / И под знаменем звездным вдохнем мы снова прохладу / Свободной земли в нашем доме, что так любим мы тут. / На фронте стояли мы твердо, когда их атака бушевала, / И нас отмело в количестве сотни парней иль чуть боле, / Но прежде чем к линиям их добежали, они отступили с ушатом вала, / И мы снова и снова кричали о нашей победе на поле. / Припев. — Марш, марш и т. д. / Вот так в каземате ждем мы дня, / Что придет и распахнет железную дверь, / И тусклый глаз засияет, и сердце оживет едва ль не звеня, / Когда думаем мы, что увидим друзей и родной очаг теперь.

Была еще одна песня, из которой я помню только припев, часто распеваемый ребятами. Припев звучал так:

Ура, ребята, ура! Пойте славу и кричите ура; / Ибо мятежники выглядят жалко и брошенными всеми. / Наш славный старый орел все еще парит в облаках вчера, / И взят Виксбург, ребята, взят со всеми делами.

Из прекрасных певцов, развлекавших нас своим искусством, я отчетливо помню капитана Палмера, обладавшего хорошим голосом, слушать пение которого доставляло мне огромное удовольствие. Не знаю, к какому полку он принадлежал, но точно знаю, что он доставил мне массу радости своими славными песнями.

Хотя сам я не был большим певцом, я тем не менее получал наслаждение, слушая других, и, как однажды выразился известный проповедник, для удачной встречи хороший слушатель нужен в той же мере, что и хороший рассказчик, так что я считал, будто внес в эти развлечения не меньший вклад, чем кто-либо другой.

Всякий раз, когда затягивалось пение, вокруг неизменно собиралась благодарная аудитория ценителей, и среди полутора тысяч офицеров, излишне говорить, имелось вдоволь талантов, из которых можно было выбирать, и эти вечерние представления служили источником величайшей радости для всех, даже несмотря на то, что одни и те же песни исполнялись одними и теми же людьми снова и снова.

ГЛАВА IX.

свежая рыба — прибытие полковника Миллера — смерть лейтенанта Вуда (82-й Индианский) — новая свежая рыба.

При прибытии новых пленных к воротам частокола по всему лагерю поднимался крик, начинавшийся у входа и быстро распространявшийся до самых дальних уголков ограждения: «Свежая рыба! Свежая рыба!!» Это напоминало сигнал тревоги при пожаре в городе, быстро собирало толпу, и по мере увеличения числа людей шум становился все более оглушительным, а для новичка, не понимавшего его значения, — просто ужасающим.

Мне доводилось видеть прибывающих пленных, которые выглядели совершенно растерянными, разглядывая толпу оборванных, разутых, безбородых, патлатых, воющих созданий перед ними, больше похожих на сбежавших лунатиков, чем на офицеров, когда кто-то из глубины толпы выкрикивал: дайте джентльмену воздуха, не трогайте его сидор, держите руки подальше от его карманов, не вешайте на него ту вшь, почему бы кому-нибудь из вас не взять багаж джентльмена и не проводить его в номер, Джонни, проводи джентльмена в комнату № 13. Я особенно запомнил выражение полнейшей растерянности на лице полковника Фрэнка С. Миллера из 147-го Нью-Йоркского, стоявшего у входа на территорию, и выражение радостного облегчения, когда я окликнул его: «Эй, Фрэнк, иди сюда», — и он узнал старого и близкого друга. Позже он рассказывал мне, что никогда в жизни не был так рад видеть кого-либо, как меня в тот самый момент, ибо, говорил он, ему казалось, будто его помещают в сумасшедший дом.

СВЕЖАЯ РЫБА.

Язвительный упрек прозвучал из уст, кажется, генерала Шалера, который бросил своему конвою достаточно громко, чтобы все услышали: «А я-то думал, меня везут в офицерскую тюрьму». Эта привычка была в основном распространена среди старых либбийских узников, некоторые из которых провели в заключении больше года и до некоторой степени морально разложились; ибо я не верю, что что-то способно так разлагать человека, как страдания, лишения и тяготы, перенесенные нашими заключенными; и мне хочется прямо здесь сказать, что капеллану Диксону из 16-го Коннектикутского и капеллану Уайту из 5-го Род-Айлендского тяжелого артиллерийского полка офицеры обязаны чувством глубокой благодарности за то усердие, с которым они выполняли свои христианские обязанности. Оба они были ревностными христианскими тружениками, ревностно радевшими о деле Учителя, заботившимися о вечном спасении душ вверенных им людей и бесстрашно исполнявшими долг пастырей Христа. Хотя далеко не все извлекали пользу из их искренних увещеваний, было мало таких, на кого не благотворно повлияло их присутствие и верные наставления, и все питали к ним глубокое уважение и восхищение за их христианские качества. Говоря о появлении полковника Миллера в Мейконе, замечу: едва толпа увидела, что он отыскал старого друга, как расступилась, и я проводил его к нашему жилищу, где принялся за дело и вскоре с удовлетворением наблюдал, как он наслаждается хорошим завтраком. Я поджарил пару яиц с кусочком бекона и картофельными ломтиками, что вместе с булкой составило то, что мы называли изысканным блюдом. Полковник был занят разговором и едой, как вдруг, подняв глаза, он заметил, доедая последнее яйцо и допивая — поправка: доедая последнее яйцо и доедая булку: «Ей-богу, Лон, а пайки-то тебе здесь дают хорошие, а?»

— Хорошие пайки! — сказал я. — Хорошие пайки! Послушай, Фрэнк, как ты думаешь, во сколько обошелся этот завтрак?

— Ну, не знаю, я думал, тебе их выдают по пайку.

— Ну так вот, — ответил я, — этот обед стоил ровно одиннадцать долларов. Все пайки, что ты получаешь за два дня, не потянут на такой завтрак.

Полковник Миллер, бывший моим близким соседом и товарищем задолго до начала войны, получил тяжелое пулевое ранение мини в грудь в битве в Глуши и значился погибшим, и семья долго оплакивала его как умершего, но его вытащили из охватившего поле боя пламя после сражения и доставили в качестве пленного в Солсбери, поместив там в госпиталь, откуда по выздоровлении перевели в Мейкон. Он быстро отыскал адъютанта своего полка, лейтенанта Х. Х. Лаймана, который предоставил ему место в своем жилье, и впоследствии они держались вместе.

23 мая лейтенант Вуд из 82-го Индианского скончался в госпитале прямо за частоколом и на следующий день в 1:30 дня был похоронен. Капеллану Уайту разрешили провести заупокойную службу, и многие из нас предлагали дать честное слово не бежать, если нас отпустят на похороны, но нашу просьбу отклонили. В тот же день привезли сто одиннадцать новых рыб, среди которых были бригадные генералы Сеймур и Шалер. Той ночью около десяти часов разразилась страшная буря, смывшая всех, кто не построил себе навесов, а главное здание, где размещались генералы и прочие, оказалось переполнено людьми, согнанными с мест потоками проливного дождя. Это главное здание, как его называли, представляло собой большой зал, построенный для демонстрации товаров во время ярмарки, которая прежде проводилась на этих землях, и было единственным строением внутри частокола, обитым досками и покрытым гонтом; за исключением какой-то развалины на противоположной, восточной стороне, это было единственное здание на огороженной территории, когда мы туда вселились.

Поскольку я построил себе укрытие в первый же день входа в частокол, у меня все было в порядке; но те, кто вырыл норы для укрытия, были изгнаны словно крысы из затопленного подвала и вынуждены были искать спасения от безжалостной бури в большом зале. Места на всех не хватило, и тем, кто не смог туда втиснуться, пришлось превозмогать трудности как получится. 25 мая я впервые встретился с адъютантом Х. Х. Лайманом из 147-го Нью-Йоркского, от которого узнал, что полковник Миллер ранен и находится в плену.

Примерно в это время нам привезли лесоматериалы, сосновые жерди и гвозди, чтобы мы построили себе навесы, и все принялись за работу. Я принадлежал к отряду № 9, и 27 мая нам завезли доски и прочие материалы, мы все взялись за дело и к вечеру достроили навес настолько, что смогли заехать внутрь, хотя на достройку нар и обустройство всего с комфортом ушло несколько дней. Забавно было смотреть, как отряд из девяноста человек принимается за возведение одного из таких навесов.

Из девяноста человек человек тридцать действительно работали, а остальные просто слонялись вокруг и давали советы. Среди стольких людей, казалось бы, одинаково заинтересованных в деле, поражало количество начальства: каждый знал, как нужно делать, но никто, казалось, не желал браться за работу. Ничто не нравилось этим «суперинтендантам», но когда их ворчание становилось чересчур громким и шумным, кто-нибудь из тех, кто надрывался на тяжелом конце пятидесятифутового соснового бревна, опускал его на колени лишь затем, чтобы крикнуть: «Громче, старый пудинговая башка». Это было любимое прозвище, которым осаживали любого в лагере, кто слишком возбуждался или предавался красноречию по какому-либо поводу; я помню одного теннессийского офицера, капитана Хейса, который так негодовал на это, что был готов драться с каждым, кто назовет его «старой пудинговой башкой». Я сам видел, как он яростно выискивал человека, крикнувшего это в тот момент, когда сам капитан громко вещал о чем-то с трибуны; но это лишь сильнее его раздражало, ибо, стоило заметить его болезненную чувствительность к данному вопросу, как тотчас находились охотники поиздеваться над ним, ловко уворачиваясь от летевших им в головы палок, которые он швырял вслед обидчикам. Это был крупный, сильный мужчина с голосом, который было слышно из одного конца лагеря в другой, крайне возбудимый в разговоре и совершенно не понимавший шуток — он все принимал всерьез, и ничто так не радовало парней, как доведение его до белого каления.

ГЛАВА X.

Способ рытья тоннелей.

Тоннели копали следующим образом: место для начала работ обычно выбирали в каком-нибудь сарае ближе к частоколу. В этих сараях мы сами соорудили нары в десяти-двенадцати дюймах от земли, которые обычно делались переносными; после того как в лагере утихало, одни из таких наров отодвигали в сторону и закладывали шахту глубиной пять-шесть футов, предварительно приняв предосторожность аккуратно отложить в сторону снятую поверху землю, поскольку она была темной и выглядела старой. Затем выставляли часового, чтобы никто не видел происходящего. Выставлялись секреты: если кто-то приближался, они заводили с ним разговор достаточно громким голосом, чтобы тоннельщики могли услышать, и предупреждали приостановить работы до минования опасности, после чего их возобновляли.

РЫТЬЕ ТОННЕЛЕЙ В МЕЙКОНЕ, ШТ. ДЖОРДЖИЯ

В лагере, насчитывавшем тысячу восемьсот человек, среди которых всегда были больные, не проходило и ночи, чтобы кто-нибудь не направлялся к отхожим местам или обратно; поэтому ночное движение людей по лагерю не привлекало особого внимания. Один копал и наполнял вещмешки или сумы, а другой поверх пальто проносил их, скрывая под одеждой, к выбранному для свалки месту, оставлял там груз и возвращался в сарай окольными путями, не привлекая к себе внимания. После того как шахту углубляли примерно на пять футов, в нужном направлении начинали собственно горизонтальный тоннель, стараясь как можно точнее измерять пройденное под землей расстояние. Когда наступало время прекращать ночные работы, заранее заготовленные доски устанавливали в шахте на двухфутовой глубине и засыпали вынутой землей, обязательно следя за тем, чтобы сверху оказалась та самая сохраненная старая земля — это придавало поверхности тот же вид, что и у остальной почвы; затем все тщательно подметалось, а следы свежей земли уничтожались. После этого нары водружали на место, и все вновь приобретало беспечный вид обычной повседневной жизни.

Работа велась столь осторожно, что спавшие всего в нескольких футах офицеры ничуть не тревожились и даже не подозревали о происходившем. Так ночь за ночью продвигались работы: люди сменяли друг друга на копке и несли караульную службу до тех пор, пока с помощью тщательных замеров не выяснялось, что тоннель проложен на достаточное расстояние за пределы частокола, гарантирующее побег. Никто в тюрьме, кроме участников работ, не посвящался в тайну до тех пор, пока всё не было готово и тоннель не собирались открывать. Такая секретность была необходима, чтобы предотвратить появление зевак, способных привлечь внимание мятежников; последние же, находясь в блаженном неведении относительно какого-либо заговора, распевали: «Пост номер четыре, двенадцать часов, и всё в по-о-рядке! Пост номер шести, двенадцать часов, и всё в по-о-рядке!» В ответ на это какой-нибудь бодрствующий остряк из пленных янки выпевал в той же манере: «Пост номер четыре, двенадцать часов, и Конфедерация катится к ч-е-рту». Иногда джонни воспринимали это добродушно, а иногда кричали: «Эй вы, янки, если не угомонитесь, я туда пальну», что на какое-то время заставляло их замолкнуть.

17 мая нас перевели в частокол, и вскоре мы начали разведку в поисках лазейки для побега.

Тоннель начали копать почти немедленно, но после десяти ночей работы его обнаружили и засыпали. Однако это нас не обескуражило; нам было необходимо чем-то занять время, и хотя весь день мы были заняты строительством сараев, это не мешало нам ночами пытаться отыскать путь к свободе. Когда был обнаружен тот первый тоннель, который только начали копать, всех выстроили в шеренгу и провели всеобщий обыск на предмет тоннелей, но ничего не нашли. На следующий день, однако, капитан Табб преуспел в обнаружении еще одного; во время перепалки с майором Паско из 16-го Коннектикутского полка, который заявлял, что имеет право бежать при любой возможности, Табб дал майору пощечину за отстаивание своих прав. Это был трусливый поступок, поскольку Табб был не только вооружен, но и окружен охраной, в то время как майор Паско, разумеется, являлся невооруженным узником. Видеть подобные унижения и терпеть их заставляло кровь в жилах закипать от гнева; но что мы могли поделать в таких обстоятельствах? Сопротивление означало верную смерть, а покорность — такое оскорбление и унижение, с которым гордому офицеру было тяжело смириться на глазах у товарищей. Всё, что нам оставалось — улюлюкать и шипеть на него с безопасного расстояния, дразнить, терзать его насмешками, издевками и смехом; так что, хотя он был королем, а мы подданными, мы умудрились воткнуть в его корону больше терний, чем лавров. На второй день после обнаружения этого второго тоннеля Табб велел соорудить помост на северо-западном углу частокола, а другой — на противоположной стороне, установив на каждом по двенадцатифунтовому латунному орудию.

Тут представлялся отличный случай позабавиться, и, наблюдая за ходом возведения помостов и установкой пушек, мы предавались всевозможным комментариям и критике. Кто-нибудь выкрикивал: «Послушай, капитан, поставь позади этой пушки крепких людей, чтобы поймать ее, когда она опрокинется!»; «Слушай, джонни, эта пушка — прямо как мушкет ирландца: опасности от нее позади больше, чем спереди!»; «Табб, когда будешь палить из этой пушки, встань прямо перед ее стволом — и мы будем довольны!»; «Я позволю тебе стрелять в меня из этой пушки за доллар выстрел, причем в конфедеративных деньгах, если ты сам дернешь за шнур!»; «Как это Ли до сих пор не разглядел тебя и не назначил командовать инженерным корпусом или артиллерией, вместо того чтобы держать такого гения здесь охранять янки-пленников без всякого шанса обессмертить свое имя?»; «Барнум сделал бы на тебе состояние. Подумать только, он ведь отдал когда-то пять тысяч долларов за малого, который не был и наполовину таким шарлатаном, и отлично на этом наварился!»; «Ой, ступай окунись головой в воду!»; «Не стреляй, Табб, мы больше не будем копать тоннели!»; «Мы вовсе не хотим бежать; мы просто копаем время от времени для разминки!»; «Вам этой пушкой из Конфедерации нас не выгнать; мы прибыли сюда всерьез и надолго!»

Подобные едкие выражения звучали с утра до вечера на протяжении двух дней, пока они возводили эти пушки на хлипких помостах для пресечения попыток подкопа. Но эти меры предосторожности ни на минуту не помешали нашему туннелированию, и пока мы донимали Табба, другие вовсю готовили иные пути к отступлению. Два тоннеля были заложены одновременно: один начинался в старом здании на восточной стороне лагеря, а второй — в так называемом отряде № 7 на противоположной стороне частокола. Тоннель на восточной стороне был уже готов к открытию, а тот, что на западе — почти готов, когда оба они были обнаружены и засыпаны. Имелись веские свидетельства предательства при обнаружении этих подземных ходов, поскольку капитан Табб направился прямо к обоим и, казалось, точно знал, где их искать.

В то время в лагере находился некий Хартсвелл Силвер, выдававший себя за капитана 16-го Иллинойского кавалерийского полка, но всеобщее мнение сходилось на том, что он был шпионом, внедренным туда для разоблачения наших попыток побега, и именно ему приписывали выдачу нашего заговора. Будь эти два тоннеля завершены, сбежала бы по меньшей мере половина офицеров, и поскольку охранявших нас сил в ту пору было немного, несомненно, большинству из нас удалось бы ускользнуть. По правде говоря, накануне вечером два или три офицера бежали, проползши под частоколом в месте, где в лагерь втекал ручей или речушка. По ним открыли огонь из ружей, и одного возвратили назад. Забили тревогу, и весь караул высыпал наружу в ожидании массового побега. Всех офицеров предупредили, что в любого, кто покинет свои бараки даже ради похода в отхожее место, охрана будет стрелять. Мятежники пребывали в сильнейшем возбуждении всю ночь, которое только усиливалось сидельцами на нарах, каждые несколько минут выкрикивавшими: «Капрал караула, пост номер четыре!»; «Заткнитесь там, слышите!»; «Ой, дайте нам передышку!»; «Громче, старая пудинговая башка!»; «Что с тобой стряслось?»; «Выбросьте его вон!»; «Стреляй в него!»; «Ложись!»; «Табб, испробуй свою пушку на этом малом!» — и тому подобные реплики, создавая в лагере кромешный шум на протяжении всей ночи. После мгновенной тишины кто-то пародировал заунывное кошачье мяуканье, другой лаял гончей, третий отзывался издалека глухим лаем мастифа, четвертый кукарекал петухом. О сна нечего было и думать; с тем же успехом можно было пытаться успокоить кабак, полный пьяных политиганов, избравших своего любимого кандидата, чем заставить этих парней замолчать. Время от времени часовой кричал: «Сидите тихо, янки, а то пальну туда!», на что кто-то с безопасного расстояния выкрикивал: «Посади его на гауптвахту!», «Связать и в кляп!», «Закидайте камнями этого лентяя!» и так далее, и это продолжалось всю ночь напролет.

На следующее утро Табб установил в лесу к югу от нашего лагеря еще два полевых орудия, а также появились конники с гончими для преследования и поимки беглецов, однако по какой-то причине они не смогли выйти на правильный след и преуспели лишь в том, что загнали на дерево енота. Около этого времени произошло еще несколько побегов. Один из них совершил лейтенант Х. Ли Кларк из 2-го Массачусетского тяжелого артиллерийского полка, который разыскал мисс Франки Ричардсон, организовавшую ему помощь при выходе из города; однако тот же самый Хартсвелл Силвер, квартировавший у нее, выдал его, и беглеца вернули обратно. Этот Силвер получил условно-досрочное освобождение в день обнаружения тоннелей и больше в лагере не появлялся; и для него же лучше, что его там не было, поскольку, как говорили парни, Силвер в ту пору ценился на вес золота, а стоил бы еще дороже, если бы соизволил показаться на глаза. Лейтенант Фрост из 85-го Нью-Йоркского полка тоже бежал в форме мятежников, как и несколько других, а лейтенанта регулярной армии Вилсона вывезли в овощном ящике маркитанта. Этот лейтенант Вилсон был англичанином и, кажется, служил в регулярной армии.

ФУРГОН МАРКИТАНТА МИСТЕРА КЕШМЕЙЕРА, МЕЙКОН, ШТ. ДЖОРДЖИЯ

Мистер Кешмейер заезжал в лагерь пополудни, как водилось у него ежедневно, на телеге, которой правил негр. На телеге стоял ящик для мануфактуры, наполненный картофелем, луком, капустой, репой, беконом, говядиной, яйцами и прочим, что он обычно сбывал лагерному маркитанту и тем, чьи средства позволяли совершать покупки в том, что мы называем большими объемами. Он остановился, как обычно, у лачуги лагерного маркитанта и распродал там свой груз. Пока он находился в лачуге, расплачиваясь, толпа по обыкновению обступила его телегу, и этот лейтенант Вилсон забрался в ящик на телеге, в то время как толпа толпилась у дверей лачуги, а негр-возница всё это время сохранял то невозмутимо-невинное выражение лица, столь присущее его расе, покуда лейтенанта укрывали пустыми мешками из-под овощей. И когда мистер Кешмейер взобрался на сиденье рядом с возницей и покинул лагерь, он был столь же невиновен в содействии побегу янки, сколь невинно выглядел этот чернокожий. Негр направился прямиком к сараю, распряг мула и, поскольку уже почти смеркалось, отправился в свое помещение. Лейтенант, оставшись один, вылез из ящика и зашагал прочь. Выйдя к железной дороге, он прошел около пяти миль, после чего, по его словам, встретил человека с очень свирепым видом, который спросил его, откуда он идет и куда направляется. После уклончивого ответа тот мужчина поинтересовался, не является ли он офицером-янки; лейтенант оказался слишком щепетилен, чтобы лгать, сознался во всем, позволил вернуть себя назад, хотя человек, конвоировавший его, был, как и он сам, безоружен. Но, как он рассказывал по возвращении, тот мужчина говорил столь сурово и выглядел столь грозно, что он счел любые возражения бесполезными. Мы прозвали его Джорджем Вашингтоном и попытались раздобыть для него маленький топорик как символ его невинности и правдивости. Тем не менее, поскольку он пробыл в заключении еще долгое время после этого, полагаю, до своего обмена он не раз сожалел о тех своих соображениях совести, которые не позволили ему солгать хотя бы ради освобождения от насмешек товарищей и тягот тюремной жизни, переносить которую ему пришлось впоследствии.

Прошло немало времени, прежде чем он услышал последние насмешки насчет той дерзкой попытки побега, героической обороны против безоружного мятежника, поймавшего и приведшего его обратно, а также отчаянного и успешного сопротивления искушению солгать.

Не сыщется в живых ни одного офицера, наблюдавшего это, кто не помнил бы празднование Четвертого июля, устроенное нами. Здесь я процитирую то, что кратко записал в своем дневнике в тот день об этом празднике.

День забрезжил ярким и прекрасным. Я встал до восхода солнца и приготовил завтрак для капитанов Хока, Кейди и себя — он состоял из кукурузного хлеба с маслом, жареных яиц, жареного картофеля и кофе.

Наши мысли теперь как никогда устремились к любимым людям дома, которых мы мысленно видели с жизнерадостными лицами и лучезарными улыбками, встречающими очередную годовщину дня рождения нашей славной республики; и мне кажется, будто порой я способен уловить тень грусти, промелькнувшую на радостных лицах добрых друзей, когда в памяти ненадолго всплывают образы дорогих и отсутствующих близких.

Когда нас выстраивали на поверку, один из офицеров продемонстрировал миниатюрный флаг со звездами и полосами, который тысяча восемьсот пленных встретили дружным ура. Все столпились вокруг этого маленького символа свободы, и пока каждое сердце, казалось, переполнялось патриотическим энтузиазмом, тысяча голосов слилась в пении старой песни, которая неизменно воспламеняет патриотические сердца — «Знамя, усыпанное звездами». После поверки офицеры по общему порыву собрались в главном здании в центре лагеря и вокруг него, а церемония открылась исполнением всей аудиторией песни «Сплотимся вокруг знамени», после чего к чтению молитвы был призван капеллан Диксон. Он вознес красноречивые моления о нашей возлюбленной, но растерзанной стране, об успехе нашего дела, о Президенте Соединенных Штатов и всех облеченных властью, о всеобщей свободе на нашей земле и по всему миру, а также о скорейшем возвращении мира, когда мы сможем перековать наши мечи на орала, а копья — на садовые ножи.

По окончании молитвы все собравшиеся дружно затянули гимн «О Америка, о тебе». Затем призвали капитана Генри Айвза, который, взобравшись на помост, произнес очень красноречивую и зажигательную речь. За ним последовали лейтенант Огден из 1-го Висконсинского кавалерийского полка, лейтенант Ли из 132-го Нью-Йоркского полка, капитан Э. Н. Ли из 5-го Мичиганского кавалерийского полка, капитан Келлог, капеллан Уитни, капеллан Диксон и подполковник Торп из 1-го Нью-Йоркского драгунского полка. За свою жизнь я участвовал во множестве празднований Четвертого июля, но никогда прежде — и, полагаю, каждый находившийся тогда в Мейконе офицер подтвердит это за себя — я так подлинно и истинно не осознавал, что значит настоящее празднование этого дня.

Если бы какой-нибудь незнакомец заглянул в лагерь Огторп в три часа пополудни того дня, он решил бы, что каждый человек в тюрьме пьян — столь силен был энтузиазм, — при том, что никакой хмельной капли нельзя было раздобыть ни за какие деньги вот уже два месяца. Офицеры были пьяны от возбуждения. Вид того маленького флажка, который был подарен капитану Тодду его возлюбленной и тайком пронесен в тюрьму, будучи зашит в подкладку жилета, при утренней демонстрации породил такую степень патриотического подъема, которую невозможно было сдержать; и когда кто-то обмолвился, что Гиббс идет в сопровождении охраны забрать этот флаг, предложив его спрятать, тысяча голосов завопила: «Стойте за флаг, парни!», «Ни одна рука предателя не коснется этого флага!», «Держите его развевающимся!», «В Мейконе не хватит мятежников, чтобы забрать этот флаг сегодня!» и т. д. Я искренне и твердо верю, что разыгралась бы ужасная и кровопролитная бойня, предприми власти хоть малейшую попытку вмешаться или отнять его у нас. Никогда еще я не видел людей, доведенных до такого накала возбуждения, и мятежники весь день боялись, что будет предпринята попытка штурмовать частокол и совершить прорыв. С девяти часов утра до трех пополудни празднование продолжалось с речами и песнопениями, пока наконец мятежный комендант не прислал своего дежурного офицера, который объявил, что нам позволили вволю отпраздновать, а теперь он желает, чтобы мы мирно разошлись. Что мы и сделали, троекратно прокричав «ура» в честь флага, трижды — в честь Линкольна и трижды — в честь нашего дела. Ни один офицер, участвовавший в этом празднике, никогда не забудет его, пока рассудок не изменит ему.

Подполковник Торп, произнесший пламенную речь, полную патриотического пыла и восторженной уверенности в справедливости нашего дела, а также в способности северных солдат отстоять наше национальное единство и вернуть славное старое знамя — с пятнами измены, смытыми с его сияющих полотнищ кровью преданных сердец, без единой недостающей звезды на его лазоревом поле, — с невероятным красноречием призывал каждого офицера в этой тюрьме заново посвятить себя в этот священный день делу всеобщей свободы и незыблемости наших национальных институтов, вновь поклявшись под этим прекрасным маленьким символом свободы никогда не вкладывать меч в ножны, пока каждый предатель на всей этой обширной земле не преклонит колени перед его изорванными и обагренными кровью складками, смиренно вымаливая прощения у оскорбленного народа за их подлую попытку протащить знамя через грязную топи сецессии. Я не берусь воспроизвести его слова и не могу должным образом передать ту яростную стремительность, с которой его уничтожающие фразы раскаленными ядрами швырялись в ряды измены. Это было одно из самых мастерских выступлений патриотического красноречия, доводилось ли мне когда-либо слышать его, и когда он закончил свою речь, встретившую всеобщие бурные аплодисменты, слушатели были доведены до такого пика патриотического исступления, что я искренне верю: призови он в тот момент эту безоружную толпу следовать за ним на штурм окружавшего нас деревянного частокола, едва ли нашлось бы много отстающих. В то время он был старшим по званию офицером в лагере и в этом качестве был назначен мятежным комендантом полковником Гиббсом командовать внутренней тюремной стражей.

Однако вскоре после этой речи на стене большого здания, где проходило собрание, вывесили объявление о смещении его с этой должности за произнесение подстрекательской речи и о назначении на это место другого офицера. Полковник Торп, казалось, гордился этим признанием его заслуг в деле произнесения речи на Четвертое июля почти так же сильно, как аплодисментами товарищей по заключению или похвалами, которые он мог бы получить на поле боя от начальства за дерзкую кавалерийскую атаку; и этот комплимент ценился тем выше, что полковник Гиббс отвесил его столь бессознательно.

Частокол в Мейконе был построен из дюймовых сосновых досок длиной двенадцать футов, поставленных вертикально и подогнанных как можно плотнее друг к другу. С внешней стороны этого забора, примерно в четырех футах от верха, располагался помост для хождения часовых, откуда они могли вести наблюдение за лагерем, следя, чтобы мы не пытались бежать. На этом помосте через каждые тридцать ярдов выставлялись часовые с инструкцией стрелять в любого заключенного, который коснется запретной линии или попытается пересечь ее. Запретная линия представляла собой ряд кольев или порой изгородь из легких планок, какие крестьяне обычно ставят, чтобы куры или утки не разбредались, и пролегала примерно в двадцати пяти футах от частокола. Первоначальной целью установления запретной линии была предосторожность против внезапного набега на частокол, но зачастую она давала какому-нибудь трусливому охраннику повод пристрелить янки-пленника, неосторожно приблизившегося настолько, что тот мог коснуться ее рукой. Нам не разрешалось развешивать одежду для сушки на этом заграждении, и ни при каких обстоятельствах пленный не мог пересечь его безнаказанно.

ГЛАВА XI.

получение и отправка почты — попытки тайной переправки запрещенных материалов — образцы писем, отправленных домой — получаемые посылки с письмами — мои чувства по поводу неполучения писем.

Нам разрешалось писать домой, и при условии наклеивания почтовой марки Конфедерации стоимостью 10 центов каждая нам обещали пересылать письма нашим друзьям, если в них не содержалось ничего предосудительного.

Мы были обязаны оставлять письма незапечатанными для проверки почтовым ведомством, а чтобы эту проверку облегчить, их объем ограничивался пятьюдесятью словами. Я писал домой неоднократно, и мои письма, по большей части, доходили благополучно. Я написал несколько таких, которые, как я полагал, они пересылать не станут, и сильно удивился, добравшись до дома и обнаружив, что они благополучно получены, а в некоторых случаях даже опубликованы в ежедневных газетах. Я приведу образец одного или двух. Первое было написано моему кузену Х. М. Куперу и гласило следующее:

ВОЕННАЯ ТЮРЬМА К. С., Мейкон, шт. Джорджия, 6 июля 1864 г.

Мой дорогой Хэл:

Прошло уже почти четыре месяца с тех пор, как я обосновался в этой стране бекона и кукурузных лепешек, и подобно блудному сыну, я часто вспоминаю отчий дом, где хлеба вдоволь и даже с избытком. Каждую ночь мне снится откормленный телец, но ежедневно я просыпаюсь с горькой реальностью: все мои телячьи отбивные превратились в соленый бекон, пшеничные буханки — в кукурузные лепешки, а вино — в отвар из отрубей.

Я планировал навестить Север в летние месяцы, но столько друзей, обретенных мной здесь, так страстно желают моего пребывания, что я нахожу невозможным оторваться от них. Однако я ожидаю, что Генерал [1] вскоре пожалует сюда, после чего я буду вынужден распрощаться с южными друзьями и с величайшим сожалением покинуть их солнечный край ради моего холодного, зябкого северного дома.

Но их доброта и гостеприимство навсегда останутся живы в моей памяти, и я буду использовать любую возможность, чтобы выказать им ту благодарность, которую я испытываю за гостеприимство, принять которое меня буквально заставили.

Это письмо, как я уже говорил, дошло в полном порядке; то ли потому, что они его не читали, то ли потому, что не смогли раскусить сатиру — возможно, его, подобно текстам Назби, следовало пометить биркой «шутка», — я так и не узнал. Следующее было выдержано в том же ключе, уже после моего побега и повторного поимки. Оба они были опубликованы в местных ежедневных газетах в то время, но последнее мне пока отыскать не удалось. Оно было написано после моего побега и возвращения и подробно описывало то, как я, не желая рисковать сценей, которая непременно разыгралась бы при объявлении о моем намерении отбыть моему другу, конфедеративному полковнику, и опасаясь не выдержать столь трогательного прощания, решил тронуться в путь в три часа утра, пока он еще спал, избавив тем самым и его, и себя от встречи, которая определенно оказалась бы неловкой для одного или обоих из нас.

Однако после того, как я проехал триста миль, его гонцы настигли меня и с таким жаром умоляли вернуться, что я не смог им отказать, решив остаться и поглазеть на эту прекрасную южную страну еще немного перед своим возвращением. Но как только я сумею уговорить друзей дать согласие на мой отъезд, я непременно вернусь и постараюсь нанести моим друзьям на Севере долгий визит, по крайней мере, перед тем как пускаться в новое путешествие.

Мои письма обычно доходили до друзей вовремя, но хотя на них исправно отвечали, я так и не получил ни строчки, чтобы узнать, добралась ли домой моя жена, уехавшая в Нью-Берн в ночь первого дня боев; и когда меня наконец освободили после почти годичного заключения, я не знал, жива она или мертва, пока не отправил телеграмму из Аннаполиса и не получил ответ. Мы прибегали к всевозможным ухищрениям, чтобы протащить к нашим друзьям на Севере письма, содержавшие сведения, которые, как мы знали, власти Конфедерации не разрешили бы. Однажды я написал короткую записку чернилами на листе бумаги для писем, а затем заполнил весь лист длинным посланием, написанным содовым раствором, который оставался невидимым до нагревания. Моя короткая записка представляла собой акростих: если взять первое слово каждой строки и прочитать их сверху вниз, получалось предложение: «Я пишу содой».

Но это письмо так и не дошло до адресата. Мятежные власти быстро раскусили эти фокусы и очень тщательно проверяли всю корреспонденцию заключенных, а всё подозрительное уничтожалось.

За все время пребывания в тюрьме я получил лишь одно письмо — от полковника Джеймса В. Сэвиджа из моего полка, которое, по краткости и новостям, кажется, не имеет себе равных. Письмо это сохранилось у меня до сих пор, запятнанное, выцветшее и потрепанное, но я привожу его целиком:

ШТАБ 12-ГО НЬЮ-ЙОРКСКОГО КАВАЛЕРИЙСКОГО ВОЛОНТЕРСКОГО ПОЛКА, Лагерь Палмер, 31 июля 1864 г.

Дорогой Купер:

Расселл находится в северном госпитале, почти здоров; майор Кларксон — помощник инспектора; Роча временно командует ротой «I»; Эллисон и Махон подали в отставку; майор Гаспер тоже, хотя его отставка еще не принята. С тех пор как тебя взяли в плен, мы потеряли несколько человек в стычках. Прюстер и Райс из роты «D», а также Джун из роты «G» погибли. Мы все постоянно помним о тебе и Хоке.

Подписано: Дж. В. Сэвидж, полковник 12-го нью-йоркского кавалерийского волонтерского полка.

С приветом. Дж. А. Джадсон, капитан и пом. адъют. ген.

14 июня в лагерь доставили первую коробку с письмами, и когда адъютант взобрался на стол и стал зачитывать имена, жаждущие руки протянулись за весточкой из дома; а чтобы передать свои чувства, я процитирую дневниковую запись за то число:

«Я затаив дыхание ждал, пока назовут мое имя, но зачитали последнее письмо, и мне пришлось отойти разочарованному, как и многим другим. Обидно, что даже в этом утешении мне отказано. Чувствую себя так, будто я умер для внешнего мира, и только надежда, которой у меня всегда было в избытке, удерживает меня от гибели.

Если бы я только получил письмо из дома и знал, что жена благополучно добралась и осведомлена о моей безопасности, я легче переносил бы это заключение; но эта неопределенность и неизвестность способны свести с ума».

Я цитирую это, чтобы показать, как тоскливо становилось нам после столь долгих ожиданий почты в надежде, что она принесет что-то для нас, а обнаруживалось обратное; это вызывало зависть к тем, кому повезло больше.

Отсутствие писем заставляло сомневаться в том, дошли ли вообще отправленные нами домой послания. Вот скромный заказ, который я отправил в последнем письме: Пожалуйста, пришлите мне два фунта сушеных персиков, пять — кофе, пять — кукурузного крахмала, десять — сахара, два — чаю, один брусок кастильского мыла, четыре банки сгущенного молока, одну треску, пять — вяленой говядины, одну — сыра, две хлопчатобумажные рубашки, двое кальсон, нитки и т. д. О, какие картины роскошной жизни рисовались мне в воображении, пока я ожидал прибытия посылки со всеми этими благами! Но эта посылка так и не пришла. Я не голодал — отнюдь нет, мне хватало еды, пусть и скверной, и в этом отношении я находился куда в лучшем положении, чем большинство товарищей, но я так тосковал по чему-то из дома, по весточке, напоминавшей, что меня помнят. Это было предметом моих дневных раздумий и ночных снов; мне снились столь яркие домашние сны, что после освобождения и возвращения я порой останавливался, озирался по сторонам и щипал себя за руки, чтобы убедиться: я действительно на свободе, а не просто снова вижу сны, опасаясь проснуться — как это часто бывало прежде — и обнаружить, что я по-прежнему узник.