«Домашняя жизнь в колониальные времена»

С исчезновением совместной расчистки бревен и десятков подобных добрых обычаев и традиций из наших сообществ ушли все следы былого возвышенного типа добрососедства. Мы нынче генерализировали наши чувства; у нас больше филантропии и меньше соседолюбия; у нас больше любви к человечеству и меньше к людям. Мы независимы от соседей, но бесконечно более зависимы от мира в целом. Личный элемент в значительной степени удален из нашей социальной этики. Мы покупаем услуги сиделок и кейтеринг точно так же, как нанимаем строителей для возведения домов и покупаем уже смолотое зерно. Несомненно, все, что мы покупаем, бесконечно лучше; тем не менее, наша утрата искреннего усердия велика.

Единицей в Виргинии была плантация, в Новой Англии — городская община (таун). Соседская взаимопомощь поселенцев Новой Англии распространялась от малых дел до великих; она формировала общинные привилегии и проникала во все сферы жизни городка. Например, город Глостер в 1663 году предоставил гражданину право на управление небольшой лесопилкой сроком на двадцать один год. В обмен на это право концессионер обязывался продавать доски жителям Глостера «на один шиллинг с сотни дешевле, чем чужакам», и получать оплату, «собранную по городу». Сако и Биддефорд в штате Мэн постановили, что земляки должны иметь преимущество при любом трудоустройстве. Другие города предписывали определенным лицам покупать продовольствие «преимущественно у горожан». Рединг отказывался продавать срубленный лес за пределы города. Таким образом, общественный договор, именуемый городом, распространялся и на все мелкие дела повседневной жизни, а взаимная выручка создавала общие интересы, которые стали немаловажным элементом той силы, что объединила всех в 1776 году в успешной борьбе за независимость.

В отдаленных поселениях и округах это чувство взаимной зависимости и помощи было настолько сильным, что порождало названия, порой сохранявшиеся надолго. «Окрестности Лумиса», «Окрестности Мейсона», «Окрестности Робинсона» были отличительными названиями на протяжении полувека, куда более индивидуальными и характерными, чем сменившие их Гринвилл, Мейсонтаун и Лонгвуд.

Был в этом добрососедстве, этой сердечности и заботе об общем благополучии один любопытный и противоречивый аспект — его узость, особенно в Новой Англии, касающаяся ограничений пространства и места. Невозможно судить, что именно вызывало это сужение кругозора, но несомненно то, что по своему охвату и почти всеобщности, как только какая-либо группа поселенцев получала право называть себя городом, представления этих колонистов о доброте и заботе о других приобретали отчетливо и жестко выраженное ограничение рамками собственного городского населения. Город был для них целым миром. Без сомнения, отчасти это было следствием недостатка транспортных возможностей и хорошей связи, что делало поселения гораздо более изолированными и удаленными друг от друга, чем штаты сегодня, и затрудняло возможность быстрого или полного получения сведений о незнакомцах.

Это вызывало постоянное подозрение ко всем новичкам, особенно к тем, кто случайно являлся со скудными рекомендациями, и сделало всеобщим обычай «предписания покинуть город» (warning out) для всех прибывающих в любой город чужаков. Эту формальность проводил шериф или десятник. В дальнейшем, если предупрежденные оказывались несостоятельными, неудачливыми или порочными, они не могли стать бременем для города, а подлежали отправке обратно туда, откуда прибыли, оперативно и при необходимости насильственным путем. Посредством этого средства, а также различных попыток ограничить полномочия граждан по продаже имущества новичкам, город ревностно оберегал право въезда в корпорацию.

В 1634 году в Дорчестере приняли постановление о том, что «ни один человек в поселении не должен продавать свой дом или участок кому-либо за пределами поселения, кто им не по нраву». Провиденс не позволял собственнику продавать кому-либо, «кроме как жителю», без согласия города. Нью-Хейвен не желал ни продавать, ни сдавать землю в аренду чужаку. Хэдли не продавал землю никому до истечения трех лет владения, и то лишь с одобрения "мнения города". В 1637 году Генеральный суд вполне резонно усомнился в том, могут ли города на законных основаниях ограничивать частных лиц в распоряжении их собственной собственностью, но этот обычай укоренился настолько прочно, что в полной мере соответствовал узкой исключительности колонистов и продолжал преобладать. Заявление властей Уотертауна о том, что они продают участки только свободным членам общины, поскольку не желают никаких чужих соседей, а хотят лишь, «чтобы они селились там тесно рядом друг с другом», отражало настроения всех городов. Некто Джон Стеббинс, дважды отслуживший солдатом в Уотертауне и проживший там семь лет, не смог получить городской участок.

Юридическая процедура официального изгнания из города содержала в себе элемент абсурда, а в одном случае — даже таинственности, а именно: шериф предстал перед унылым незваным гостем и полушутя произвел изгнание: «Я изгоняю вас с лица земли». — «Позвольте мне взять шляпу, прежде чем я уйду», — заикаясь, произнес испуганный странник, который вбежал в дом за шляпой и после этого больше никогда не был замечен ни единым смертным в том городе. В местном фольклоре закрепилось предание о том, что он буквально исчез с лица земли по приказу представителя закона.

Приют, предоставляемый чужакам, даже родственникам, которые не были местными жителями, становился частой причиной препирательств между горожанами и магистратами, а также постоянным поводом для разбирательств между городами. Вдове в Дорчестере не разрешалось принимать у себя собственного зятя из другого города, а ее соседа в 1671 году оштрафовали «под угрозой взыскания имущества» за то, что он приютил собственную дочь. Она была замужней женщиной и заявляла, что не может вернуться к мужу из-за непогоды.

Шло время, иммиграция продолжалась, а свободные граждане крепко держались за свое право не пускать чужаков и посторонних. Из городских записей Бостона за 1714 год мы узнаем, что горожанам по-прежнему запрещалось принимать у себя чужаков без уведомления городских властей и предоставления описания самого чужака и его обстоятельств. Бостон требовал регистрировать всех прибывающих из Ирландии, «дабы они не стали бременем». Изгнания из города путем предупреждений и порки розгами продолжались по-прежнему. Все это настолько противоречило методам колоний в других странах, таких как Барбадос, Гондурас и др., где поселенцам предлагались исключительные привилегии, бесплатные и щедрые земельные наделы, освобождение от прошлых долгов и т. д., что являет собой ранний пример удивительной способности американской национальной общности к поглощению и ассимиляции, которая неуклонно росла и развивалась вопреки подобным препятствиям и стеснительным ограничениям.

В южных колониях существовало такое же гостеприимство, как и на Севере, но условия отличались. Джон Хаммонд из Виргинии писал в 1656 году в своем труде «Лия и Рахиль»:

«Край этот не только изобилен, но также приятен и благоденственен, приятен ввиду необыкновенно хорошего соседства и дружеского общения, которое они ведут друг с другом».

«Жители в целом обходительны, учтивы и весьма услужливы к Странникам (ибо что же, как не изобилие, рождает гостеприимство и доброе соседство), и как только те обосновываются, они начинают навещать их, делать подарки и советовать чужакам, как улучшить то, что у них имеется, как усовершенствовать свой образ жизни».

Летом, когда забивали свежий скот, соседи делились этим деликатесом, а взамен отдавали часть от своего забоя. Хаммонд добавляет:

«Если кто-нибудь заболеет и окажется не в силах ухаживать за своими посевами, которые иначе пропадут, то сосед поблизости, а по просьбе и несколько человек объединяются и работают посменно, пока он не поправится; причем безвозмездно, дабы никто из-за болезни не лишился какой-либо части своего годового труда».

«Куда бы кто ни путешествовал, это обходится без всякой платы, и в каждом доме его принимают как в постоялом дворе».

То же самое было и в Каролинах. Рамзи, ранний историк Южной Каролины, говорил, что гостеприимство почиталось столь великой добродетелью, что владельцы постоялых дворов жаловались на убыточность своего дела. Двери горожан были открыты для всех приличных путешественников и не закрывались ни для кого.

Плантации во многих округах находились слишком далеко друг от друга для какого-либо совместного труда, да и плантаторы не обладали столь огромной силой или столь значительным личным усердием даже в собственных делах, какими отличались янки. На каждой плантации имелись рабы для выполнения всей тяжелой работы, связанной с подъемом тяжестей и т. п. Но в глухих поселениях добросердечие виргинских плантаторов проявлялось в неизмеримом и безграничном гостеприимстве — таком ненасытном, которое подстерегало путешественников у дороги, чтобы осыпать их приветствиями и расточить знаки внимания. У ворот плантатора, выходивших на почтовый или платный тракт, дежурили негры, чтобы окликать путешественников и заверять их в радушном приеме в «большом доме вон там». Один писатель так отзывается о плантаторах:

«Образ их жизни преисполнен великодушия и открытости: чужаков разыскивают с жаждой пригласить их к себе».

В «Лондонском журнале» за 1743 год была опубликована серия статей под названием «Заметки странника по Америке». Она была написана живым пером и приятно описывала простое гостеприимство Мэриленда — и не людей огромного богатства, а самых бедных людей:

«У простого люда, когда кончается сидр, пить не найдешь почти ничего, кроме воды, но воду вам подает босоногий член семьи в объемистой тыкве-горлянке, с незатейливой ноткой хорошего воспитания и сердечности; лепешка, пекущаяся на очаге, и поразительная чистота всего вокруг не могут не напомнить вам о Золотом веке, временах древней бережливости и чистоты. По всей колонии царит всеобщее гостеприимство, полные столы и открытые двери; доброе приветствие, щедрое стремление задержать гостя напоминают эпохи зажаренного мяса наших предков».

Наступило время, когда это южное гостеприимство стало обременительным. С истощением почв и конкуренцией в выращивании табаку огромное богатство виргинцев исчезло. Но визитеры не прекращались; напротив, их число возросло. Щедрый прием, предлагавшийся родственникам, друзьям и случайным путешественникам, стали искать праздные любопытствующие и туристы, желавшие сэкономить на счете в таверне. Ничто не может быть более трагичным, чем разорение Томаса Джефферсона из-за подобных злоупотреблений. Времена и условия изменились, но Джефферсон считал себя обязанным по долгу чести перед самим собой и своим штатом сохранять ту же широкую руку и готовность к приему, как и прежде. Его управляющий описывает свои безнадежные попытки уберечь этих путешествующих друзей и почитателей от разорения хозяйства его господина:

«Они бывали там в любое время года; но примерно с середины июня начиналось движение из нижней части штата к минеральным источникам, и тогда возникал настоящий наплыв гостей. Они путешествовали в собственных экипажах и приезжали целыми ватагами: вся семья с каретами, верховыми лошадями и слугами, порой по три-четыре такие ватаги одновременно. У нас было тридцать шесть стойл для лошадей, и мы использовали только десять из них для собственного скота. Очень часто все остальные были заполнены, и мне приходилось отправлять лошадей в другое место. Я часто отвозил к конюшне целую повозку сена, а на следующее утро от него не оставалось даже столько, чтобы хватило на птичье гнездо. Я забивал прекрасного быка, и его съедали целиком за день или два».

Окончательное увядание старорежимного гостеприимства в Виргинии произошло не из-за исчезновения гостеприимных порывов, а вследствие полного исчерпания средств для оказания приема. А Гражданская война прогнала даже этот затаившийся призрак.

В ранних колониях существовало множество общих обычаев, которые являлись простым проявлением добрососедства, облаченным в юридическую форму. Таковы были системы общинных земель и выпаса скота. Это был старинный арийский обычай, существовавший много веков назад и всегда бывший одним из лучших способов объединения любого людского поселения, особенно нового поселения; ибо он делает интересы одного интересами всех и способствует единению, а не эгоизму. Общинные земли выделялись, а общие стада существовали во многих северных колониях; пастухи, или «хранители коров», назначались и оплачивались городом для того, чтобы круглым летом заботиться о всем скоте, принадлежащем жителям. Это была разумная мера предосторожности; ибо она избавляла отдельных людей от множества трудов в те месяцы, когда у фермеров было так много тяжелой работы и так мало времени на ее выполнение. В Олбани и Нью-Йорке пастух и «избранный ладный малый» — иными словами, хороший, надежный мальчик — проходили на рассвете по городу, трубя в рог, который скот слышал и узнавал; и животные быстро следовали за ними на зеленые пастбища за городом. Там они оставались почти до самого заката, после чего их пригоняли к церкви, а владельцев снова предупреждали звуком рога о благополучном возвращении скота и о том, что пора доить. Иногда пастух получал часть жалованья маслом или сыром. В Кембридже, штат Массачусетс, пастух Райс в 1635 году согласился взять под свою опеку сто коров на три месяца за десять фунтов. Город также оплачивал труд двух мужчин или мальчиков в течение первых двух недель и одного мужчины еще в течение недели; после этого он пас коров в одиночку, ибо понятливый скот уже привык к порядку и подчинению его рогу. Он должен был платить штраф в три пенса каждый раз, когда не справлялся с тем, чтобы загнать весь скот на ночь.

На Лонг-Айленде и в Коннектикуте существовали пастухи коров, пастухи телят и смотрители загонов. В обязанности пастухов телят входило держать телят отдельно от коров, поить их, защищать и т. д. В Виргинии и Мэриленде в ранние дни существовали загоны для скота и пастухи; но на Юге скот обычно бродил полудиким по лесам, и владельцы узнавали его по ушным меткам. Во всех общинах ушные метки и прочие клейма принадлежности на крупном рогатом скоте, лошадях, овцах и свиньях имели важнейшее значение и строго соблюдались там, где столько ценностей содержалось в домашнем скоте. Эти ушные метки регистрировались городским клерком в городских книгах и обычно описывались как словами, так и с помощью грубых рисунков. Одной из ушных меток для коров моего прапрадеда был «разрез в виде ласточкина хвоста на обоих ушах»; другой — разрез под ухом и «метка в полпенни на передней стороне ближнего уха». Этот обычай общего выпаса скота сохранялся в некоторых глухих местах вплоть до нашего столетия и даже долго держался в крупных городах, таких как Бостон, где коровам разрешалось пастись на Бостон-Коммон примерно до 1840 года. В Филадельфии вплоть до 1795 года пастух каждое утро стоял на углу Док-стрит и Второй улицы, трубил в рог и отправлялся на дальнее пастбище, за которым следовали все коровы его окрестностей, выбегавшие к нему, как только они слышали знакомый звук. Вечером он приводил их обратно на то же место, после чего каждая возвращалась домой самостоятельно.

Пастухи овец, или овчары, в колониальные дни также присматривали за овцами многих владельцев: днем — на пастбищах или выгонах, а ночью — в овчарнях, устроенных с ограждениями и воротами.

Смотрители изгородей были людьми, которых город назначал на общее благо для руководства строительством и поддержанием в исправности изгородей, окружавших «великие участки» или общинные земли; то есть огороженные поля, бывшие общей собственностью каждого города, на которые все проживающие поблизости фермеры могли выпускать свой скот. Смотрители изгородей следили за тем, чтобы каждый человек отрабатывал определенное количество времени ежегодно на этих «тынах», как назывались изгороди, или платил свою долю за работу других. Каждый фермер или владелец коров обычно строил около двадцати футов изгороди на каждую корову, которую он выпасал на «великих участках». Смотрители изгородей также проверяли состояние изгородей вокруг частных земель; отмечали проломы и предписывали ремонт. Ибо если скот прорывался через плохо сделанную изгородь и наносил ущерб посевам, убытки нес владелец изгороди, тогда как если изгороди были крепкими и надежными, доказывая буйный и разрушительный норов скота, платить должен был владелец животных. Все колонии бдительно следили за сохранностью изгородей. В 1659 году голландские правители Нового Амстердама (ныне Нью-Йорк) постановили, что за «сдирание с изгородей жердей и столбов» нарушитель должен быть выпорет и клеймен, а за второе правонарушение его могли наказать смертной казнью. Это кажется жестоко суровым, но в тот год наблюдалась великая нехватка зерна и прочей еды, и если бы изгороди разрушались, скот мог проникнуть на поля и сожрать растущие посевы, что могло привести к голоду и смерти.

Иногда общинное поле огораживали и засевали маисом. В этом случае изгородь служила для того, чтобы не пускать скот внутрь, а не удерживать его там. Так было всегда в Виргинии.

Смотрители за лугами, как и следует из названия, были людьми, которые бдительно следили за растущими травами на сено. Например, в Хэдли, штат Массачусетс, в 1661 году город избрал смотрителем за лугами доброго человека Монтегю. Ему полагалось по двенадцать пенсов за каждую корову или свинью, по два шиллинга за каждую лошадь и по двадцать пенсов за каждые двадцать овец, которых он обнаруживал свободно бродящими по какому-либо полю или лугу и успешно выпроваживал оттуда. Штраф должен был платить владелец животного. Позднее этих смотрителей стали называть полевыми разъездными. Их до сих пор назначают во многих городах и селениях, в том числе в Бостоне.

Свиные надзиратели были лицами, назначаемыми горожанами для присмотра за их свиньями, которые бродили по дорогам и улицам, чтобы следить за тем, чтобы у всех этих свиней были в носу кольца, чтобы они были должным образом помечены и не наносили ущерба посевам. Во многих городах свиные надзиратели существовали вплоть до нашего столетия; ибо еще семьдесят лет назад свиньи повсеместно свободно бегали даже по улицам наших крупных городов. Существовала излюбленная шутка — назначать свиным надзирателем новобрачного. Когда Ральф Уолдо Эмерсон женился и стал домохозяином в Конкорде, молодого философа назначили на эту должность. Иногда нанимали одного пастуха для присмотра за бродячими свиньями. Двум салемским пастухам свиней в 1640 году полагалось по шесть пенсов за каждую свинью, которую они ежедневно гоняли на пастбище с апреля по ноябрь. Эти и многие другие государственные должности представляли собой не что иной, как форму узаконенного сотрудничества; объединение соседей ради общего блага.

Добрососедская помощь новым поселенцам начиналась с расчистки земли для заселения. Кольцевание деревьев производилось легко и быстро, но от него отказывались как от занятия опасного и безобразного, и практиковали его нечасто. Коллективная порубка леса была универсальным методом расчистки земли среди пионеров в недавно заселенных районах или даже в старых поселках Вермонта, Нью-Гэмпшира и Мейна, где огромные участки земли годами оставались в своем первозданном виде. Иногда такую толоку устраивали, чтобы расчистить землю для новобрачного, нового соседа или человека, которого постигла неудача; но помощь столь же охотно оказывалась и преуспевающему фермеру, хотя искренняя благодарность и обильный ром были единственной наградой для желающих потрудиться.

Все крепкие мужчины селения ранним утром отправлялись на подлежащий расчистке участок и мощными ударами нападали на огромные деревья. Излюбленным способом довести дневную работу и дневное волнение до наивысшей точки был «навал». Он осуществлялся путем подрубания стволов большой группы или круга деревьев примерно наполовину — это называлось подсечкой, — так что несколькими мощными и точными ударами по главному дереву группы и, возможно, несколькими слаженными рывками за канат всю группу можно было повалить одновременно: главное дерево своей исполинской кроной при падении увлекало за собой соседей перед ним, а те, в свою очередь, своих соседей с треском, который сотрясал землю и заставлял горы звенеть. Это была опасная работа; несчастные случаи происходили часто; летописи смертей на заготовке леса читать и вспоминать тяжело, в стране, где потеря крепкого мужчины так много значила для какой-нибудь борющейся за выживание семьи. Сильный и внезапный порыв ветра мог повалить небольшое дерево, которое было небрежно подрублено, и тем самым вызвать неожиданное и преждевременное разрушение простого механизма грандиозного финала.

Сто лет назад женщина из Нью-Гэмпшира вместе с мужем отправилась в девственный лес; он срубил несколько деревьев, сделав небольшую расчистку, называемую вырубкой, откуда над головой был виден крошечный клочок неба, облаков и скудного солнечного света, но не было видно ни восхода, ни заката, и построил бревенчатый дом из одной комнаты — дом. С наступлением весны в один прекрасный день явилась группа дружелюбных поселенцев из отдаленных расчисток и селений, причем некоторые накануне ехали верхом за десять миль. Перед бревенчатым домом они рубили лес все утро напролет крепкими руками и размашистыми ударами, однако не свалили ни единого дерева, пока во второй половине дня все не было готово для решающего удара по высоченному главному дереву, которое своим падением должно было повергнуть на землю целый наклонный участок для двора и приусадебного поля. Когда благородные деревья наконец рухнули на землю с громовым треском, о чудо! В проеме перед изумленными глазами жены поселенца предстал, словно вырастая из небес, одинокий сосед — гора Кирсард, величественная, безмятежная и прекрасная, увенчанная великолепием заходящего солнца, стоявшая на страже у улыбающегося озера у своего подножия. И каждый день на протяжении всей своей долгой и счастливой жизни до девяноста шести лет, глядя на эту великолепную гору, стоящую так, как она будет стоять до скончания времен, благодарила она Бога за Его дар, за то благородное товарищество, которое так внезапно, столь вдохновляюще ворвалось в тесный горизонт ее уединенного лесного дома.

После того как все деревья были свалены, это место переставало быть «вырубкой» и становилось «поляной». Эту работу предпочитали выполнять весной. Сваленные деревья оставляли на несколько месяцев лежать на земле, чтобы они сохли под летним солнцем, пока фермер переключался на другие работы по хозяйству или, если он только начинал самостоятельную жизнь, нанимался батрачить на лето. Осенью вершины поджигали, и более легкие ветки обычно выгорали, оставляя огромные обугленные стволы деревьев. Затем наступало время так называемой толоки по уборке бревен — настоящая вакханалия тяжелого труда, пепла и грязи. Обычно полуобгоревшие стволы деревьев пережигали по-индейски, перекладывая их поперек более тонкой палкой до тех пор, пока длинное бревно не распадалось на отрезки, которые фермеры могли вместе со своими волами и лошадями стащить в громадные кучи и снова поджечь. Еще одно угощение ромом сопровождало эту дневную работу. Слово «бревнокатание» часто применялось к последней толоке, а иногда валка деревьев и их стаскивание в кучи для сожжения производились в ходе одного общего бревнокатания.

Иногда поле засевали еще до того, как расчистка была полностью завершена. Весенние дожди и тающие снега заносили удобряющую золу глубоко в почву. Кукурузу сажали и «заделывали мотыгой»; рожь сеяли и «заделывали бороной». Урожай был поразительным; зерно росло среди упавших стволов и пней с буйной роскошью. Корчевание пней было еще одним поводом для дружеской толоки, призванной очистить новое поле и придать ему благообразный вид.

Еще одним проявлением взаимовыручки была перевозка камней или каменная толока. Некоторые каменистые поля суровой Новой Англии бросили бы вызов целой жизни труда одного человека и одной пары волов. Путем разумного применения взрывчатой силы, силами множества волов, сильных рук и готовых помочь сердец валуны и гряды удавалось усмирить. Каменные стены шириной в восемь футов, подобные тем, что можно увидеть в Хопкинтоне, штат Нью-Гэмпшир, служат памятниками терпения, силы, мастерства и взаимовыручки наших предков.

В подтверждение борьбы и тяжелого труда, охотно поднимаемого ради обретения дома, позвольте мне привести свидетельство 1870 года уважаемого гражданина, историка Норриджевока, штат Мейн, когда ему было уже за девяносто лет. Он отслужил восьмилетнее ученичество до достижения двадцати одного года, после чего купил в кредит участок в пятьдесят акров в девственном лесу. На восьми акрах он срубил деревья и оставил их лежать на зиму. В апреле 1801 года он потратил три недели на выжигание бревен и расчистку ручным трудом трех акров — настолько хорошо, насколько это было возможно. Их он засеял пшеницей и ржью, купив семена в кредит. Он нанял пару волов на один день и провел то боронование, какое успел сделать за столь короткое время, еще два дня выкорчевывая мотыгой землю вокруг пней. Урожай, как и все прочие на подобной почве, взошел удивительно. Два бушеля семенной пшеницы дали пятьдесят два бушеля, а бушель ржи — тридцать бушелей. На остальных пяти акрах среди упавших деревьев он посадил кукурузу и собрал сто двадцать восемь бушелей. Он добавляет:

«Когда я мог оторваться от работы на своей новой земле, я нанимался на сенокос и другие работы. Я шил обувь осенью, учительствовал зимой, платил за свое жилье и некоторую одежду, но берег свои ресурсы, чтобы расплатиться за землю. В конце года я обнаружил, что стою двухсот долларов. Я продолжал расчищать по четыре акра ежегодно, пока не расчистил все пятьдесят акров, заложил фруктовый сад и возвел надлежащие хозяйственные постройки и изгороди».

Шесть лет спустя он женился и преуспел. Через одиннадцать лет его состояние составляло две тысячи долларов; на протяжении своей долгой жизни он занимал множество ответственных и доходных должностей и совершил много разнообразных добрых дел; он оставался активным вплоть до девяностолетнего возраста. Умирая, он оставил значительное состояние. Это интересная картина ценности честной экономии и бережливости; типично новоанглийская картина, обладающая определенной бодростью и стимулирующим началом, которые делают ее привлекательной.

«Постройка» могла заключаться в возведении церкви или школы, либо дома или амбара для соседа. Все крепкие мужчины из окрестностей сходились на помощь, инструменты ссужались, а множество сильных рук и плеч делали работу быстро. Часто каркас целой стороны дома — широкой стены — сбивали вместе прямо на земле. После того как его размечали и скрепляли нагелями, к верхним обвязкам с помощью воловьих цепей прикрепляли подпорки из длинных жердей, и вся конструкция буквально поднималась на место соединенными силами всего отряда мужчин и мальчиков. Иногда женщины тянули за канат в знак доброй воли и готовности помочь. Затем устанавливали остальные стороны, а поперечные балки, подкосы и стойки нагелями и гвоздями закреплялись на своих местах. После этого поднимали огромные стропила для крыши. Каждому человеку с самого начала определяли его место и работу, и он добросовестно трудился, когда наступала его очередь. Когда конечный брус ставился на место, здание крестили, как это называлось, разбивая о него бутылку рома. Часто дому в буквальном смысле давали имя. Усевшись верхом на конечный брус, один поэт пел:

"Here's a mighty fine frame

Which desarves a good name,

Say what shall we call it?

The timbers all straight,

And was hewed fust rate,

The frame is well put together.

It is a good frame

That desarves a good name,

Say! what shall we name it?"

Другой каркас из Рочестера, штат Нью-Гэмпшир, был воспет в стихах, которые заканчивались так:

"The Flower of the Plain is the name of this Frame,

We've had exceeding good Luck in raising the Same."

Успех этих работ по возведению построек объяснялся не удачей, а мастерством и силой; мастерством и выносливостью, способными преодолеть даже то количество скверного новоанглийского рома, которым потчевали работников в течение всего дня. Несчастные случаи происходили часто и нередко заканчивались смертельным исходом. Огромный каркас молитвенного дома или необъятный амбар, на котором трудились сорок или пятьдесят человек, не могли рухнуть без человеческих жертв и тяжелых увечий.

В работе по возведению этих построек принимали участие как самые высокие, так и самые скромные граждане. Воистину, человек мог согреваться теплом домашнего очага даже в голом и скудно обставленном доме при мысли о том, что стены и стропила удерживаются на месте добрыми пожеланиями и делами всех его друзей и соседей.

Нет в природе ничего столь неестественного, столь уникального по своим качествам, как сверкающая искусственность раннего утреннего часа в сельской местности на следующий день после сильной, наметенной сугробами снежной бури в Новой Англии. Сутки напролет бушующий, кружащийся снег, который, «гонимый по полям, казалось, нигде не может опуститься», ограничивал обзор, и каждый подавленно отворачивался от этой внешней жизни, полной одиночества и мрака. Следующее утро неизменно начинается с чрезвычайно яркого и ослепительного солнечного света, не похожего ни на какое другое солнце ни в каком другом месте или времени года, но совершенно искусственного, подобного театральному свету рампы. Мы всегда с нетерпением бежим к окну, чтобы вновь поприветствовать признаки жизни и бодрости; однако пейзаж оказывается более лишенным жизни и реальности, чем во время любой метели, бури с ветром и ледяным дождем, сколь бы темными и зловещими они ни были. Во всем ощущается переменившийся облик; он металличен, и всё вокруг сотворено из этого ужасного белого металла. Ничто не кажется знакомым; мало того, что исчезли привычные формы и очертания, пропали все их разнообразные фактуры, материалы и прекрасное многообразие цветов, но присутствует стальная неподвижность, сдерживающая все вокруг настолько абсолютно, что кажется, будто это оболочка, которую невозможно разбить.

"We look upon a world unknown,

On nothing we can call our own."

Это уже не реальный пейзаж, а искусственная кольцевая панорама из бессмысленных предметов, выполненных из огромных неокрашенных листов белого глянцевого бристольского картона, покрытых белой эмалью, с гарантией от растрескивания; причем кричащие блики выполнены из кристаллизованного галуна или, возможно, из толченого стекла. В нем нет ни жизни, ни атмосферы, ни реальности; в нем есть лишь миллионы отражений этого искусственного и отталкивающего солнечного света. Через четверть часа, да даже через несколько минут, это становится мучительно монотонным для духа и болезненным для глаз; затем, подобно истинному оазису цвета и движения среди неподвижной сверкающей белой пустыни, появляются звук и зрелище прекрасной и деятельной жизни. Из-за поворота дороги медленно и с напряжением спускаясь с холма, как и после каждой сильной снежной бури на протяжении уже более чем столетия под ослепительным искусственным солнцем, движется длинный упряжный поезд из волов со снегоочистителем, «пробивающий» старый почтовый тракт. Будучи прекрасными эмблемами терпеливой и покорной силы, эти великолепные создания никогда еще не казались столь отрадными для глаз. Их медленное продвижение вниз по холму содержит множество элементов, делающих его интересным; оно исторично. С тех пор как поселение стало достаточно густонаселенным, чтобы семьи могли поддерживать хоть какое-то зимнее сообщение друг с другом — будь то школа, церковь, почта или врач, — эту дорогу прокладывали ровно таким же образом.

Почти во всех разрозненных поселках Новой Англии этот обычай сохраняется по сей день точно так же, как и век назад, и даже в крупных городах, а описание нынешнего «пробивания» дорог является в то же время описанием прошлого. Сегодня эту работу обычно выполняют под началом дорожных инспекторов или дорожных мастеров, которых часто назначают из числа жителей отдаленных уголков поселения. Поэтому между ними существует немалое дружеское соперничество: кто из инспекторов первым доберется до центра города и — до таверны. Начиная с восхода солнца с собственной парой волов, запряженной в снегоочиститель, каждый дорожный мастер пробивается через сугроб к ближайшему соседу, который добавляет свою пару волов к остальным, и так от соседа к соседу, пока порой пятнадцать или двадцать пар волов не оказываются впряженными в длинную линию у плуга. Иногда в упряжку добавляют пару диких молодых бычков, которые брыкаются и лягаются вместе со степенными стариками. К этому моменту первая пара волов часто начинает выказывать признаки изнеможения, высунув языки, что является верным симптомом перегрузки у волов, и их оставляют у чьего-нибудь фермерского амбара, чтобы они остыли.

Уиттьер так описывает сцену прокладывания зимних дорог в своей поэме «Снежный плен»:

"Next morn we wakened with the shout

Of merry voices high and clear;

And saw the teamsters drawing near

To break the drifted highways out.

Down the long hillside treading slow

We saw the half-buried oxen go,

Shaking the snow from heads uptost,

Their straining nostrils white with frost.

Before our door the straggling train

Drew up, an added team to gain.

The elders threshed their hands a-cold,

Passed, with the cider mug, their jokes

From lip to lip."

Так белая снежная пустыня и занесенные дороги благодаря жизнерадостному сотрудничеству превращаются в середины зимы в подобие визитов, где каждый сосед может обменяться приветствиями с другим — и стар и млад. Ибо школа, конечно же, не работает, и мальчишки толпятся на снегоочистителе или пробуют свои новые снегоступы, а мужчины из различных семей, не отправляющиеся с волами, запрягают сани, волокуши и легкие розвальни и следуют за снегоочистителем, и молодые люди пускают градом снежки в каждый дом, где живет какая-нибудь прекрасная дева. А днем у таверны открывается великое зрелище, куда более грандиозное в дотрезвеннические дни, чем теперь: десятки пар волов у дверей, конные навесы полны лошадей и саней, а внутри все парни и мужчины поселения. Существует соперничество в способах прокладывания дорог. Один дорожный мастер неизменно пользовался снегоочистителем; другой привязывал обычный плуг с обеих сторон к узким воловьим саням; третий применял тяжелую борону, утяжеленную набором стоявших на ней мальчишек. Это потрясающим образом разбивало сугробы. Глубокие сугробы часто приходится частично раскапывать вручную. После того как проложена дорога к таверне, на очереди оказываются дороги к школе, дому доктора и молитвенному дому.

Дороги, проложенные таким образом, в прежние времена не позволяли попусту портить небрежным использованием; многие поселения запрещали законом ездить на узких розвальнях и санях. Дороги и в лучшие времена были узкими; часто при встрече двух саней коней приходилось распрягать, а сани — вручную перетаскивать мимо друг друга внахлест. На уединенных горных дорогах или прямых платных трактах, где возчики могли видеть на некоторое расстояние вперед, устраивались разъезды, где одни сани могли подождать, пока проедут другие.

После обильного снегопада и хорошей расчистки дорог всегда выбиралось время, когда велась заготовка леса, для вывоза бревен на лесопилку на воловьих санях. Использовались интересные сани, носющие интересное название — чебоббин. Один писатель назвал их помесью дерева и саней-бобслея. Они изготавливались путем тесной и остроумной адаптации природных форм древесины, которые образовывали превосходные полозья, поперечины и т. д.; они скреплялись настолько свободно, что легко приспосабливались к неровностям лесных дорог. Само слово и предмет теперь практически вышли из употребления. В некоторых местах чебоббин превратился в тебоббин и тарбоггин, причем все три варианта представляют собой изменения в номенклатуре, как и в форме, индейского тобоггана, или лосиных саней, — волокуши с полозьями или плоским дном из дерева или коры, на которой краснокожие перевозили тяжелые грузы по снегу. Эти сани стали нам привычны в легком и прочном канадском исполнении, используемом ныне для увлекательного зимнего спорта — катания на тобогганах.

На эти чебоббины цепями связывались большие бревна, которые затем стаскивали с возвышенных лесных участков. Под этими мощными грузами снежная колея приобретала почти зеркальный блеск — первоклассное скольжение для деревенских санных катаний. Иногда устраивалась лесозаготовительная толока для расчистки особого участка соседу, и целый отряд дровосеков трудился вместе весь день. Это была бодрая работа, хотя мужчинам приходилось весь день стоять на снегу, а термометр показывал ниже нуля. Но в лесу не было пронизывающего ветра, а физические упражнения согревали кровь. Зачастую крепкий мужчина бросал топор, чтобы утереть пот со лба. Свободные шерстяные куртки или полукафтаны, надетые по две-три штуки одна поверх другой, грели так же хорошо, как перекрывающие друг друга перья птицы; у некоторых были жилеты из оленьей или овечьей кожи; руки были тепло укутаны в самодельные рукавицы. Позднее у всех появились тяжелые, хорошо смазанные сапоги, но в первые годы существования таких пионерских поселений, как города Нью-Гэмпшира и Вермонта, не каждый мог позволить себе носить сапоги. Их отлично заменяли тяжелые шерстяные чулки, туфли и дополнительное покрытие из старых чулок или ткани, пропитанной копытцевым маслом; это считалось надежным средством против обморожения ног.

У мужчин и женщин существовал обычай объединять усилия в меньших масштабах и устраивать небольшие добрососедские посиделки посредством так называемой «обменной работы». Например, если двум соседям предстояло варить мыло, делать яблочное пюре или изготавливать лоскутный ковер, вместо того чтобы каждой женщине сидеть дома в одиночестве, сшивая и подгоняя ковер, одна брала наперсток и шла провести день в гостях, и обе женщины шили весь день напролет, заканчивая и укладывая ковер в одном доме. Через несколько дней визит возвращался, и завершался второй ковер. Иногда работа шла легче, когда трудились вдвоем. Один мужчина мог погрузить бревна и отвезти их на санях на лесопилку в одиночку, но двое при помощи «обменной работы» справлялись с задачей гораздо быстрее и с меньшим напряжением.

Даже эти зловещие дни новоанглийских домохозяйств — ежегодную уборку дома — лишали части их мрачных ужасов мероприятия, известные как «вханг», представлявшие собой собрание нескольких дружелюбных соседок для помощи друг другу в это суровое время, что позволяло ускорить и сократить часы страданий.

Для поиска любых подробностей домашней жизни колониальных времен читатель неизменно обращается к дневнику бостонского судьи Сэмюэла Сьюолла, точно так же, как исследователь английской жизни той же эпохи обращается к дневнику Сэмюэла Писа. Сьюолл был пуританином узкого толка времен позднего пуританизма; в его записях мало тепла или красоты, если не считать того, что сквозь них с мягким сиянием просвечивает бессознательное свидетельство чистой и неувядающей добрососедственности — добрососедственности праведного и сдержанного, но глубоко нежного христианина. Ни один вдумчивый человек не может читать простые и скудные, но полностью отрешенные от собственного эго записи, раскрывающие эту черту характера, без чувства глубокого уважения и даже привязанности к Сьюоллу. Он был самым богатым человеком в городе и одним из самых почтенных граждан, человеком занятым, полным множества забот и планов. Но он дежурил у постели больных и умирающих соседей, как скромного звания, так и своих друзей и родственников, ухаживая за ними с нежной заботой, молясь вместе с ними, принося аппетитные угощения, а также оказывая финансовую помощь семье. Он являл собой еще более простые примеры чувств добрососедства: он много раз посылал «пробовать свое кушанье» друзьям и соседям. Этот приятный обычай сохранялся в Новой Англии вплоть до наших дней; прошлым летом я несколько раз видела, как покрытые салфетками сокровища кулинарии переносились в небольших количествах, буквально «на пробу», чтобы соблазнить уставший аппетит или одиноких трапезников. Дар в виде порции избыточных припасов после свадьбы, приема и т. п. носил выразительное название «холодная вечеринка».

В сельской Пенсильвании среди простого люда всех национальностей бытовал очаровательный и дружеский обычай — «мецкель-суп», то есть «проба» колбасного приготовления. Это англицизированная форма слова Metzelsuppe; metzeln означает убивать и разделывать на части — особенно для колбасного мяса. Когда каждый фермер забивал скот и делал колбасу, большое блюдо, с горкой наполненное восемью или десятью фунтами свежих колбасок, отправлялось каждому близкому другу. Получатель в свою очередь отсылал мецкель-суп, когда его семья производила забой и делала колбасу. Если мецкель-суп не возвращался обратно, пастор незамедлительно узнавал об этом и принимался за работу по примирению обиженных сторон. Этот обычай отмирает, а во многих городах он исчез полностью.

Сьюолл, казалось, считал своим долгом — и вне всякого сомнения, это было для него и удовольствием — молиться за умирающих друзей и вместе с ними. Его дневник — далеко не единственный старинный дневник из числа прочитанных мной, где зафиксированы те долгие молитвы, и его удивленные редкие записи о нетерпении умирающих друзей тоже не единственные, что мне довелось встретить. Тяжелобольной человек, пусть даже он и был пуританином, временами мог уставать от молитв мирян.

Сьюолл всегда был готов выразить свою добрую волю и интерес к растущему благосостоянию соседей: забивая гвоздь при постройке корабля или штифт при возведении дома, закладывая камень в стену или фундамент дома, причем последнее, судя по всему, в случаях каких-то совсем скромных жилищ. Он, судья Верховного суда, несет дозор, патрулируя улицы и охраняя безопасность соседей столь же добросовестно, сколь и самый простой гражданин.

ГЛАВА XVII СТАРИННЫЕ ЦВЕТОЧНЫЕ САДЫ

Примыкавшее к улице, по которой я в детстве всегда медленно ходила каждое воскресенье по пути в церковь и обратно, было место, способное задержать медлящие шаги, — прекрасный сад, разбитый и обитаемый подобно садам колониальных времен, безмятежный с атмосферой достойной старости; сад, за которым более полувека ухаживали сутулый старик и его жена, отметившие золотую свадьбу в доме, который они построили, и в саду, который они посадили, будучи женихом и невестой. Его спина навсегда согнулась от непрерывной прополки, обрезки, посадки и работы с мотыгой, а руки и лицо стали коричневыми от взлелеянной им земли. «Горящие жарким пламенем» малиновые пионы, сеянцы, посеянные женой в молодости, превратились в огромные кустарники окружностью в пятнадцать или двадцать футов. Цветущие кустарники стали деревьями. Мощные бордюры из самшита теснились через дорожки и возвышались по обе стороны так, что пройти сквозь них было едва возможно. Там красовались прекрасные сказочные рощи наперстянок «с великолепным крапчатым узором, пурпурных и белых», а также высокие колокольчики Кентербери; а через строго регулярные интервалы были высажены миндаль трехлопастный, спирея вангутта, персидская сирень, «неопалимая купина», кустарник редкий для нашего города, и «ракиты, изобилующие струящимся золотом, чубушники цвета слоновой кости». В нижней части цветочных бордюров тянулись ряды крыжовника со сладкими ягодами и старые кусты смородины, серые от прожитых лет, над которыми нависали несколько патриархальных деревьев айвы и дикой яблочки, на низких раскидистых корявых ветках которых я провела немало летних полудней в качестве счастливой гостьи, хотя собственный сад моего дома был столь же прекрасен, старомоден и полон цветов.

Различные уровни городских улиц постепенно поднимались вокруг сада до тех пор, пока он не оказался опущенным на несколько футов ниже уровня прилегающих улиц, представляя собой приятную долину — подобно Авалону,—

"Deep-meadowed, happy, fair, with orchard lawns,

And bowery hollows crown'd with summer seas."

К нему вел пролет каменных ступеней — очень крутых, узких, скользких от зеленого мха и братков, которые толпились и цвели в каждой щели и трещине камней. По обе стороны поднимались террасы к улице, и весной эти террасы вспыхивали массой яркого, сияющего розового цвета от цветущего шиловидного флокса, создавая такое великолепие, что набожные прихожане с другого конца города не считали греховным приходить туда в майское воскресное утро, чтобы посмотреть на розовые склоны, спускавшиеся к долине-саду, точно так же, как они хаживали туда в феврале или марте, чтобы увидеть

"Winter, slumbering in the open air,

Wear on his smiling face a dream of spring,"

в виде первых крокусов и подснежников, распустившихся рядом со снежным сугробом, все еще таявшим на затененном склоне; и чтобы понаблюдать за первыми озябшими медоносными пчелами, которые приветствовали каждый цветок, распускавшийся в этом заветном месте, и жужжали на ветрах сурового марта над фиолетовым крокусом и «синеющим» виноградным гиацинтом так бодро, будто они потягивали нектар из алых маков в солнечном августе.

На края сада и улицу свешивались изящные лиственницы и колючие деревья гледичии, которые несли на своих стволах крупные скопления мощных шипов и укрывали в своих ветвях чрезвычайно неприятный вид толстых, мохнатых гусениц, неизменно выбирающих воскресенье для того, чтобы падать на мои одежды, пока я шагала в церковь, и следовать со мной на богослужение, а в середине длинной молитвы устраивать шествие по моей шее, вызывая мое испуганное отвращение, взволнованное стряхивание и, как следствие, нахлобучку за шумовые эффекты во время собрания.

Какие ароматы поднимались из того старого сада и разносились прохожим! Вездесущий, едкий, сухой запах самшита перекрывался или смягчался в течение летних месяцев чередой утонченных цветочных благоуханий, висевших над садовой долиной подобно незаметной дымке; пожалуй, самым совершенным и чистым среди ретроспективных сокровищ памяти был аромат бледно-бахромчатой «розовой гвоздики», а позднее — «турецкой гвоздики с ее простым деревенским запахом». Флокс и левкой десятинедельный были там, как и повсюду, последними благоухающими цветами осени.

Ни в какое время этот старый сад не был столь ароматным, как в сумерках, в час вечерний, когда все крупные кусты белоснежного флокса, геспериса и сияющей ослинника, а также все заросли бледно-желтой и белой жимолости сияли озаренными; когда,

"In puffs of balm the night air blows

The burden which the day foregoes,"

и ароматы, гораздо более насыщенные, чем любые дневные, — «пряный ночной воздух» — выплывали в сумрачных сумерках.

Хотя в старом саду было много душистых листьев и цветов, их тонкий аромат порой напрочь заглушался почти зловонным запахом, исходившим от древнего цветка, любимца шекспировской эпохи — усеянного каплями колокольчика ядовитого рябчика императорского. Это величественное растение с его насыщенной окраской и жемчужными каплями из-за своего дурного запаха было решительно изгнано из наших садовых бордюров.

Одним из самых жизнерадостных цветов этого и маминого сада была с улыбчивым личиком маленькая анютины глазки, которую под различными причудливыми народными названиями любили во все времена. Подобно маргаритке Монтгомери, она «цвела повсюду». Ее итальянское название означает «пустые мысли»; немецкое — «маленькая мачеха». Спенсер называл ее «понс». Шекспир говорил, что девы называют ее «любовь в праздности», а Драйтон нарек ее «усладой сердца». Доктор Прайор приводит следующие наименования: «Троицкая трава, Три лика под капюшоном, Пылающая фантазия, Поцелуй меня, Стяни меня, Прижми меня к себе, Щекочи мою фантазию, Поцелуй меня до того, как я встану, Вспрыгни и поцелуй меня, Поцелуй меня у садовой калитки, Красавица моей Джоан». К ним позвольте мне добавить новоанглийские народные прозвища: птичий глаз, садовая калитка, джонни-скакун, беги-по-дорожкам, ничто-краше и дамская радость. Все они свидетельствуют о нежной и интимной дружбе, испытываемой к этому смеющемуся и почти говорящему маленькому садовому личику, не последним из привлекательных качеств которого было то, что после полутеплой, сгоняющей снег недели в январе или феврале эта яркая маленькая «радость» часто раскрывала крошечный бутон, чтобы приветствовать и радовать нас — истинный «прыгни-и-поцелуй-меня», доказывая своим цветением истинность изящного китайского стиха,—

"Ere man is aware

That the spring is here

The plants have found it out."

Еще одним горячо любимым весенним цветком был нарцисс, любимец также старинных английских драматургов и поэтов, а также современных авторов, если вспомнить, что Китс называет нарцисс прекрасным явлением, радующим вечно. Пожалуй, самая счастливая и поэтичная картина с нарциссами принадлежит Доре Вордсворф, когда она говорит о них как о «веселых и мелькающих, смеющихся вместе с ветром». Пердита в «Зимней сказке» так описывает их в своем цитируемом повсюду перечне: «Нарциссы, что приходят раньше, чем ласточка осмелится показаться, и пленяют мартовские ветры своей красотой». Будучи самыми жизнерадостными и солнечными из всех наших весенних цветов, они никогда не теряли своей давней популярности и до сих пор смеются над нашими суровыми мартовскими ветрами.

Мыльнянка и ее милые сердечные кузины из семейства гвоздичных делали восхитительным каждый уголок нашего домашнего сада. Гвоздики были цветами самого Юпитера, а картузианская гвоздика, китайская гвоздика, гвоздика садовая, белая гвоздика, перистая гвоздика, лихнис корончатый, турецкая гвоздика, мальтийский крест, горицвет кукушкин, смолевка и зорька — все они делали лето ярким и благоуханным. Гвоздика садовая была предком всех гвоздик-каренаций.

Самое пышное осеннее великолепие исходило от жизнерадостного бархатца, «золотца» Чосера и «девичьего бутона» Шекспира. Этот цветок, любимый всеми старыми писателями как глубоко выразительный и символичный, оказался холодно отвергнут современными поэтами, подобно тому как на какое-то время он был изгнан из современных городских садов; однако он вполне может вернуть себе популярность в поэзии, как это уже произошло в культуре. В фермерских садах он всегда процветал, и каждую осень «ложился спать вместе с солнцем и вставал вместе с ним в слезах», источая в осенний воздух свой едкий аромат, который лично мне вовсе не кажется неприятным, хотя мой старый травник называет его «весьма дурным запахом».

Любимым кустарником в нашем саду, как и в любом деревенском палисаднике, было полынье дерево, или божье дерево. Веточку его приносили на собрание каждое летнее воскресенье многие пожилые дамы, и с ее мелкорассеченной синевато-зеленой листвой и чистым пряным ароматом ее было приятно видеть в молитвенном доме и приятно вдыхать ее запах. «Достоинствам цветов» отводилось видное место в описаниях в старинных ботанических трудах. Полынье дерево обладало сильными целебными свойствами и использовалось для излечения «дури в голове».

«Возьмите некоторое количество полыньего дерева, положите его на раскаленные угольянцы, чтобы сжечь, а превратив в порошок, смешайте с маслом редьки и помажьте лысину, и вы увидите великие результаты».

Оно обладало силой любовного талисмана. Если положить по веточке в каждый ботинок и проносить их весь день, когда вы влюблены, то вы тоже в некотором роде «увидите великие результаты».

В нежном ореоле счастливых ассоциаций все цветы в старом саду кажутся любимыми, за исключением кричащих петуний, чей тошнотворный запах становился еще более отталкивающим и сильным к наступлению сумерек и заставлял меня желать вырвать их из их изящных садовых соседей, а портулак с его мясистыми, похожими на червей стеблями и листьями и его агрессивно назойливыми повадками «никто бы и не заметил». Возможно, его близкое родство с портулаком огородным, самым ненавистным из сорняков, заставляет нас смотреть на него с подозрением.

Была одна особенность старинного сада, одна часть природного уклада, которая придавала ему особое очарование — это буйное изобилие, переполненность листьями, бутонами и цветами. Природа там не выставляла напоказ голые пространства голой почвы, как на некоторых слишком тщательно ухоженных современных клумбах; тусклая земля была покрыта сплетением легко растущих, самосевом размножающихся низкорослых цветов, которые заполняли каждое пространство, оставленное незанятым более величественными садовыми любимцами, и заполняли каждый уголок жизнерадостным, хотя и скромным цветением. А тесное соседство и даже переплетение цветов с травами, овощами и фруктами создавали ощущение домашней простоты и полезности, а также красоты. Мягкие фиолетовые глазки траурницы казались нам не менее прекрасными в «нашем саду» оттого, что они распускались под тенью кустов смородины и крыжовника; а бурачок и иберис были не менее сладкими, как мед. Нежные розовато-лиовые оттенки душистого горошка не блекли на фоне их ярких соседей в конце ряда шестов — турецких бобов. Адлюмия, или горная бахрома, была особым растением нашего сада и носила особое название — «девичья краса». С ее нежными листьями, почти столь же прекрасными, как у папоротника адиантума, и ее изящными розовыми цветами она обвивала созревающую кукурузу столь же вольно и пышно, как и оплетала кусты калины и сирени.

Хотя «пестролистные травы» культивировались в Англии в XVII и XVIII веках столь же тщательно, сколь и цветы (причем полосатые падубы, пестрые мирты и лавры были гордостью садовника), все же в наших старых американских садах немногие растения выращивались ради их пестрой или необычно окрашенной листвы. Знакомая и вездесущая ленточная трава, также называемая полосатой травой, канареечником и садовничьими подвязками, — чьи красивые раскидистые метелки создавали почти тропический эффект у основания садовой изгороди; пестрый традесканция изменчивая, полосатые листья некоторых видов лилейников; цинерария приморская с ее «морозным пушком» (которая по праву была комнатным растением) составляют этот короткий список. Самшит был единственным вечнозеленым растением.

И не могу ли я замолвить здесь словечко за сохранение самшитовых бордюров наших старых садовых дорожек? Я знаю, что они почти вышли из употребления — вымерзли зимой и обгорели на солнце, — и даже пользуются дурной славой как имеющие кладбищенские ассоциации и как убежища для неприятных и нежелательных садовых гостей. Один любитель старины так возмущенно оплакивает их уход:

«Я говорил о самшитовых бордюрах. Раньше мы видели их в маленьких деревенских садах с дорожками из необработанной земли. Нынче выяснилось, что самшит привлекает слизней, и мы начинаем устраивать клумбы с изразцовыми бордюрами, тогда как дорожки делаются из асфальта. Для увеселительного парка в „Аду“ Данте такие материалы вполне подошли бы».

Уже из-за одной своей зимней красоты самшит должен по-прежнему находить место в наших садах. Он достигает больших размеров. Кусты самшита в заброшенном саду в Воклюзе в Ньюпорте, штат Род-Айленд, имеют высоту пятнадцать футов, и над ними раскинулись ветви лесных деревьев, выросших на садовых клумбах с тех пор, как этот заброшенный увеселительный сад был заложен более века назад. Прекрасный бордюр и изгороди из самшита в Маунт-Верноне, доме Вашингтона, призывают вернуть былую популярность этому старому любимцу.

Наши мамы и бабушки унаследовали свою любовь к садам вполне закономерно. Они унаследовали эту привязанность от своих предков-пуритан, квакеров или голландцев, возможно, со времен, когда знаменитые висячие сады Вавилона были созданы для женщины. Бэкон говорит: «Сад — это чистейшее из человеческих наслаждений, это величайшее освежение для человеческого духа». Сад определенно был величайшим освежением для духа женщины в ранние колониальные дни и чистейшим из ее наслаждений — слишком часто ее единственным наслаждением.