«История Соединенных Штатов Америки во время первого президентства Томаса Джефферсона»

«Великая цель якобинизма, как в его политической, так и в нравственной революции, — уничтожить всякий след цивилизации в мире и насильственно вернуть человечество в дикое состояние... То есть, говоря простым языком, величайший негодяй в обществе — это наиболее подходящий человек для создания законов и их исполнения. Измеряя по этой шкале, нет никаких сомнений в том, что якобинцы обладают наивысшими качествами правителей... Мы достигли апогея демократического блаженства. У нас страна, управляемая тупицами и мошенниками; узы брака со всеми его радостями разорваны и уничтожены; наши жены и дочери брошены в притоны; наши дети выброшены в мир от груди и преданы забвению; сыновняя почтительность угасла, а наши фамилии, единственное отличие между семьями, упразднены. Может ли воображение нарисовать что-либо более ужасное по эту сторону ада?»

В пылу своего изложения Дуайт изображал то, что, по его мнению, должно было произойти, так, будто это уже свершилось. Он и его друзья, по крайней мере, нисколько в этом не сомневались. Мэдисона едва ли можно было упрекнуть в том, что он считал этот дух извращенным; и президента следовало в не меньшей степени обвинять в желании его исправить. Элизур Гудрик, человек абсолютно тех же взглядов, был сборщиком налогов в Нью-Хейвене. Джефферсон сместил его и назначил старика по имени Бишоп, чей сын отличился ревностным республиканизмом в общине, где рвение в таком деле считалось социальным преступлением. Было составлено резкое возражение, подписанное нью-хейвенскими купцами и направленное президенту. Выраженный, как выразился Мэдисон, «в самых сильных выражениях, какие только допускало приличие», этот энергичный документ по сути являлся вызовом, поскольку он призывал президента заявить, намерен ли он придерживаться примирительных заявлений своей инаугурационной речи или же своих личных убеждений; и Джефферсон не замедлил принять этот вызов, чтобы вывести себя из затруднительного положения, которое стремительно разжигало недовольство среди его друзей. Он написал ответ нью-хейвенским авторам возражения, в котором, не доходя до утверждения, будто победителям достаются трофеи, ограничился заявлением, что победителям достается половина трофеев. Не отказываясь от своего стремления установить согласие, он апеллировал к необходимости, в которую его поставил долг справедливости по отношению к своим друзьям.

«Если надлежащее участие в управлении должностями, — говорил он, [31] — есть вопрос права, то как добиваться вакансий? Те, что появляются вследствие смерти, немногочисленны; вследствие отставки — ни одной. Можно ли предложить какой-либо иной способ, кроме смещения? Это тяжелая обязанность, но она возложена на меня как долг, и я принимаю ее как таковую».

Федералисты нашли немало материала для насмешек в этих выражениях, которые определенно давали повод для критики; однако главное возражение заключалось в том, что они признавали вынужденную капитуляцию перед требованиями искателей должностей.

«Для меня было бы огромным облегчением обнаружить умеренное участие в должностях в руках большинства. Я с радостью предоставил бы времени и случаю возвысить их до их справедливой доли. Но их полное отстранение требует более быстрых исправлений. Я исправлю эту процедуру, но, покончив с этим, с радость вернусь к тому положению дел, когда единственными вопросами в отношении кандидата будут: честен ли он? способен ли он? верен ли он Конституции?»

Проявив по отношению к своим критикам степень почтения, которая, пожалуй, была излишней и определенно неудачной, Джефферсон охарактеризовал чиновников, которые подлежали первоочередному смещению. «Я действую в этом процессе, — сказал он, — с обдуманностью и осмотрительностью, чтобы это меньше всего затронуло лучших людей и выполнило цели справедливости и общественной пользы с наименьшими личными потрясениями; чтобы это ударило в наибольшей степени по правонарушениям, угнетению, нетерпимости, по приверженности нашим врагам в период до Войны за независимость». Столь мягкий язык успокоил и умиротворил сотни избирателей, которые были рады пойти навстречу шагам Джефферсона, но ценой усиления гнева, испытываемого широкой массой федералистов по отношению к заявлениям, которые те считали обманчивыми. К такому исходу Джефферсон, вероятно, был готов, но он едва ли мог предполагать, что его письмо по воле обычного стечения политических обстоятельств послужит причиной возникновения неприязни в его собственной партии.

Правила, которые могли подойти для Новой Англии, производили совсем иное впечатление в других местах. В то время как Джефферсон выказывал мягкость по отношению к Новой Англии с целью подорвать федералистское большинство, в других штатах Союза ничего подобного не требовалось. Нью-Йорк и Пенсильвания привыкли к злоупотреблению политическим патронажем, и как только республиканцы вырвали эти два штата из рук федералистов, они выкорчевали всякий след федералистского влияния. Губернатор Маккин в Пенсильвании вел себя достаточно деспотично; но когда Джордж Клинтон, избранный губернатором Нью-Йорка весной 1801 года, пришел к власти, правительство штата не проявило склонности подражать деликатности Джефферсона или его декларациям. 8 августа 1801 года, через несколько недель после написания нью-хейвенского письма, губернатор Клинтон созвал заседание Совета, который согласно Конституции Нью-Йорка ведал распределением должностей в штате. Молодой Де Витт Клинтон и его друг Амброуз Спенсер контролировали этот Совет, и они не были людьми, склонными к угрызениям совести в вопросах политической личной выгоды. Они вымели федералистов с каждого поста, вплоть до должности аукциониста, и без оглядки на приличия, даже вопреки протестам губернатора, утвердили у власти своих друзей и семейные связи.

Если бы дело ограничилось этим, Джефферсон мог бы не обращать внимания. Трудности, с которыми он столкнулся в Нью-Йорке, были вызваны не столько смещением федералистов, сколько нежеланием назначать республиканцев. Джефферсон не любил Клинтонов, но Аарона Бёрра он любил еще меньше.

Характер Бёрра был хорошо понятен партийным лидерам с обеих сторон задолго до 1800 года. Вирджинцы дважды отказывались голосовать за него как за вице-президента, прежде чем их уговорили сделать это в том году. Сам Джефферсон отмечал, что считал Бёрра продажным в период между 1790 и 1800 годами; он даже добавлял, что в последний из этих годов обе партии перебивали ставки друг друга за этот приз. «В 1800 году Дейтон сказал ему, что он может стать военным министром; но эта ставка опоздала; его избрание вице-президентом было тогда уже предвидено». [32] С этой точки зрения вирджинцы купили его; но едва сделав это, они стали молить об избавлении от своей сделки; и Де Витт Клинтон взялся избавить их от нее с молчаливым пониманием, по крайней мере с его стороны, что в 1808 году вирджинцы должны будут рассчитаться с ним по этому долгу.

Таким образом, жертвами скандала в Нью-Йорке стали не одни лишь федералисты. Проявление себялюбивых интриг, средоточием которых была политика Нью-Йорка, должно было потрясти веру Джефферсона в человеческую природу. Свержение Бёрра было делом должностей и общественного покровительства; в нем не было замешано ни единого принципа реформы или чистого мотива с чьей-либо стороны. Нью-йоркские республиканцы делились на три фракции, представленные интересами Клинтонов, Ливингстонов и Бёрра; и среди них было так мало разницы в принципах или морали, что столь честный политик и столь проницательный наблюдатель, как Альберт Галлатин, склонялся к Бёрру как к наименее эгоистичному из всех троих. [33] Вице-президент был популярен в городе Нью-Йорке и в некоторой степени в сельских районах по всему штату. Каковы бы ни были его моральные устои, в то время он не совершил никаких проступков, которые оправдывали бы остракизм; но с момента прихода губернатора Клинтона к власти он подвергался преследованиям и гонениям со стороны всей группировки Клинтонов.

Бёрр, зная о неприязни и ревности, с какими относились к нему Клинтоны, до тех пор полагался для противовеса на интересы Ливингстонов, представителями которых в Вашингтоне были генералы Армстронг в Сенате и Эдвард Ливингстон в Палате представителей; в союзе с ними и в согласии с Галлатином он распределял федеральные должности в штате. Его главнейшей заботой было обеспечить постами двух своих друзей, Джона Свартваута и Мэтью Л. Дэвиса; и ему удалось добиться для первого должности маршала Нью-Йорка, а для второго — обещания поста смотрителя. Едва слухи об этом соглашении достигли ушей Де Витта Клинтона, как он выразил протест и спустя несколько дней добился от президента Джефферсона письма на имя губернатора Клинтона, которое фактически отдавало Бёрра на милость его врагов. «Следующее соглашение, — писал президент [34] 17 мая, — было одобрено полковником Бёрром и некоторыми из ваших сенаторов и представителей: Дэниел Гелстон — сборщик налогов, Теодорус Бэйли — морской чиновник, и М. Л. Дэвис — смотритель». Возражения были высказаны. Выразит ли губернатор Клинтон свое мнение?

Вскоре Бёрр обнаружил, что президент не проявляет никакого рвения к смещению федералистских чиновников в Нью-Йорке. Ни Бэйли, ни Дэвис назначены не были. Бэйли, до тех пор бывший другом Бёрра, снял свою кандидатуру в обмен на обещание, как предполагалось, поста почтмейстера; а Дэвис продвигался Бёрром на должность морского чиновника, которую тогда занимал федералист по имени Роджерс, обвиняемый в приверженности к британцам во время Революции. Спустя шесть недель после письма Джефферсона губернатору Клинтону Бёрр дошел слух о некоем тайном соглашении, и он гневно написал Галлатину: [35]

«Здесь циркулируют странные слухи относительно тайных махинаций против Дэвиса... Это дело, по моему мнению, зашло слишком далеко, чтобы его теперь можно было сорвать... С Дэвисом слишком несерьезно считаются».

Его протесты остались без ответа. Никакие уговоры, даже со стороны самого Галлатина, не могли отныне заставить президента раскрыть рот по этому поводу. Выждав еще два месяца, Дэвис прибег к отчаянному средству поиска личной встречи и в начале сентября предпринял долгий путь в Монтиселло, имея при себе сильное письмо от Галлатина и заручившись поддержкой частного письма, которое было еще более сильным: [36]

«Мне весьма претит, — писал секретарь в этом примечательном документе, — идея поддержки одной фракции республиканцев в Нью-Йорке и недоверия к подавляющему большинству лишь потому, что эта фракция считается враждебной Бёрру, а он почитается лидером этого большинства. Веской причиной против такой политики является то, что прославленные лидеры этой фракции — я имею в виду Ливингстонов в целом и некие разбитые остатки клинтонианской партии, которые ненавидят Бёрра... — настолько эгоистичны и не имеют такого влияния, что они никогда не смогут достичь своей великой цели — власти в штате — без помощи так называемой партии Бёрра, и ни минуты не колеблясь пойдут на сделку ради этой цели с ним и его друзьями, предоставив взамен свою поддержку в любом вопросе, какого он или они могут пожелать добиться от штата... Я не знаю почти ни одного человека, занимающегося политикой в Нью-Йорке, который не верил бы, что отклонение кандидатуры Дэвиса произошло по вине рекомендации Бёрра».

Галлатин не был посвящен в тайну. Хотя он являлся единственным представителем Средних штатов в кабинете министров, его совета ни не спрашивали, ни не следовали ему. Джефферсон решил позволить Де Витту Клинтону поступать по-своему, однако своих намерений он не объяснял ни Галлатину, ни Бёрру, ни Дэвису. В ответ на протест Галлатина он отписал из Монтиселло: [37] «Мистер Дэвис сейчас у меня. Он не изливал душу. Когда это произойдет, я сообщу ему, что ничего не решено и не может быть решено, пока мы не соберемся вместе в Вашингтоне».

То, что ничего не было решено, являлось не только, как называл это Бёрр [38], «банальным» ответом, но также было и неправдой. Все было решено; и к тому времени, как Дэвис под насмешки прессы воссоединился с Бёрром в Нью-Йорке, результаты интриги Клинтона стали очевидны. Пока Джефферсон воздерживался от любых знаков поддержки Бёрра, Де Витт Клинтон и Амброуз Спенсер, действуя в унисон с президентом, оторвали Ливингстонов от интересов Бёрра. Канцлер уже был обеспечен должностью. Слишком важный, чтобы его можность было обойти вниманием, он получил и принял предложение занять пост миссии во Франции еще до инаугурации. [39] Эдвард Ливингстон, друг Бёрра, стал мэром Нью-Йорка — должности, которая тогда замещалась по усмотрению Совета и, как предполагалось, стоила десять тысяч долларов в год. [40] Он также получил от Джефферсона назначение окружным прокурором. Главный судья и двое судей Верховного суда принадлежали к кругу Ливингстонов. Госсекретарь был еще одним членом этой семьи, а генерал Армстронг, один из сенаторов в Конгрессе, — еще одним. На различных заседаниях Совета по назначениям в течение лета и осени должности в штате и городе отнимали у федералистов и делили между Клинтонами и Ливингстонами, пока Ливингстоны не пресытились; в то время как Бёрр был оставлен выпрашивать у Джефферсона ту долю национального патронажа, которую Де Витт Клинтон за несколько месяцев до того принял меры не допустить до его получения.

То, что Джефферсон и Де Витт Клинтон ожидали и намеревались изгнать Бёрра из партии, было уже очевидно для Бёрра и его друзей еще в сентябре 1801 года, когда Мэтью Л. Дэвис вторгся в дом Джефферсона в Монтиселло, в то время как Бёрр следил за тактикой Совета по назначениям Де Витта Клинтона. С обеих сторон игра была эгоистичной и больше походила на интриги гвельфов и гибеллинов в каком-нибудь итальянском городе тринадцатого века, нежели на чистую атмосферу республиканизма Джефферсона. Отвращение Галлатина было глубоким; однако он слишком хорошо знал природу нью-йоркской политики, чтобы сильно заботиться о том, кто будет править — Бёрр или Клинтон, и он лишь страстно желал положить конец использованию федерального патронажа в интересах партийных интриг. Нью-хейвенское письмо ему не понравилось. Две недели спустя после написания этого письма он направил президенту [41] проект циркуляра министерства финансов, который не только остановил бы смещение низших должностных лиц, но и отстранил бы их от активной политики. Джефферсон отказался его утвердить. Он настаивал на том, чтобы половина досмотрщиков и других служащих была заменена до того, как он вмешается. Галлатин ответил, что это уже сделано. «Число смещений невелико, но по своему значению они превосходят их количество. Смотрители во всех штатах с бурной политической жизнью охватывают всех сборщиков налогов. Добавьте к этому планируемое изменение в почтовом ведомстве, и вы получите фактически каждого чиновника за пределами морских портов». Тем не менее Джефферсон медлил и заявлял, что это был бы скверный маневр — восстанавливать против себя проверенных друзей ради умиротворения умеренных федералистов. [42] Он не мог следовать своим истинным инстинктам; ибо давление на него, хоть и ничтожное по сравнению с тем, которое он тем самым навлек на своих преемников, было больше, чем он мог вынести. В Нью-Йорке губернатор Клинтон напрасно протестовал против злоупотребления патронажем, а из Пенсильвании губернатор Маккин писал: [43] «Жажда власти и должностей неумеренна; она стала предметом серьезного внимания, и я хотел бы знать, как ее обуздать». Скандальные действия нью-йоркского Совета по назначениям обострили тон Галлатина, который заявил, что они позорят республиканское дело и опускают саму администрацию до уровня ее предшественницы. [44] При всем этом единственным смещением в Нью-Йорке, которому Джефферсон решительно противился, было смещение предполагаемого революционного тори, место которого для Мэтью Л. Дэвиса просил вице-президент Бёрр.

Ни один другой член кабинета не оказал активной поддержки Галлатину в этой борьбе против использования федерального патронажа. Мэдисон разделял мнение президента о том, что предложенный циркуляр министерства финансов преждевременен. [45] Тем не менее госсекретарь не произвел никаких изменений в бюро своего ведомства, хотя те были полны ревностных федералистов. Не был смещен даже главный клерк Джейкоб Вагнер, столь же ярый федералист, как и любой другой в Соединенных Штатах, чье присутствие в ведомстве представляло собой неудобство, если не опасность для правительства. Когда Дуэ прибыл в Вашингтон после того, как начались смещения в Нью-Йорке, и потребовал радикальных мер перемен, его холодно встретили в государственном и финансовом ведомствах, [46] выделивших ему контракты на поставку бумаги, но отказавшихся предоставить должности; и Дуэ вернулся в Филядельфию, затаив на Мэдисона и Галлатина обиду, которую он никогда не забывал и которая, подобно обиде Бёрра, была призвана в свое время отравить партийный раскол.

Хотя эти споры из-за патронажа, казалось, требовали от мыслей президента больше внимания, чем изучение общей политики, задача управления не была тяжелой. Проведя апрель месяц в Монтиселло, Джефферсон смог отдыхать там в течение августа и сентября, покинув Вашингтон 30 июля. В течение шести месяцев, с апреля по октябрь, он писал меньше, чем обычно, и его письма не давали четкого представления о том, что происходило в его мыслях. Что касается его принципов общей политики, он был необычайно осторожен.

«Я сознаю, — писал он 31 марта, [47] — в какой степени я не смогу осуществить все те реформы, которые могло бы подсказать разум и одобрить опыт, будь я волен делать все, что сочту наилучшим; но когда мы размышляем о том, как трудно сдвинуть с места или повернуть великую машину общества, как невозможно внезапно возвысить понятия всего народа до идеальной справедливости, мы видим всю мудрость замечания Солона о том, что следует пытаться делать не больше добра, чем нация способна вынести, и что все сведется главным образом к тому, чтобы реформировать расточение государственных средств и тем самым прогнать стервятников, пожирающих их, и немного усовершенствовать старые заведенные порядки».

«С приемами покончено, — писал он Мэйкону; [48] — первое обращение к следующему Конгрессу будет, как и все последующие, в виде послания, на которое не ожидается никакого ответа; дипломатический корпус в Европе будет сокращен до трех министров; армия подвергается благопристойной реформе; флот будет сокращен до законодательно установленных размеров к концу этого месяца; агентства в каждом ведомстве будут пересмотрены; мы будем неустанно подталкивать вас к экономии».

Его последователи были не совсем довольны его умеренностью в тоне. Они ожидали смены системы, более революционной, чем та, что подразумевалась обещанием покончить с периодическими приемами президента и его ежегодной речью в Конгрессе, сократить три второразрядные зарубежные миссии, облагородить армию и исполнить федералистский закон о флоте или даже пересмотреть деятельность агентств. Джон Рэндольф писал 18 июля своему другу Джозефу Николсону, члену Палаты представителей от Мэриленда: [49] «В наших кругах считают, что великая работа только начата и что без существенной реформы у нас будет мало оснований поздравлять себя с простой сменой людей».

Задача разработки того, что Рэндольф называл существенной реформой, целиком легла на плечи Галлатина, который прибыл в Вашингтон 13 мая и погрузился в работу по приведению в системный вид тех теорий, которыми он напичкал свою партию. В течение лета и осени он трудился над этой проблемой, которую президент оставил на его попечение. Когда наступил октябрь и весь кабинет министров наконец собрался в Вашингтоне под взором президента, чтобы подготовить дела к предстоящей сессии, Галлатин представил свой план. Во-первых, он потребовал всеобщего согласия с общим принципом: уплата долга должна иметь приоритет над всеми прочими расходами. Эта аксиома республиканизма являлась партийным догматом, слишком прочно устоявшимся, чтобы его оспаривать. Долг, налоги, войны, армии и флоты — все это было столпами коррупции; но привычка закладывать будущее ради содержания нынешнего расточительства являлась наиболее губительной для свободы и чистоты. Установив этот широкий принцип, который, как впоследствии заявлял Галлатин, был главной целью его привлечения на службу, [50] оставалась более сложная задача; ибо если теория требовала скорейшего погашения долга, то партийный интерес с еще большей энергией настаивал на снижении налогов; а доходов было недостаточно для удовлетворения обоих требований. Таможенные пошлины и без того были низкими. Наивысшая адвалорная ставка составляла двадцать процентов; средняя же равнялась лишь тринадцати. Снижения до более низкого среднего уровня, за исключением специфических пошлин на соль, кофе и сахар, не требовал никто; и Галлатин не мог повысить ставки даже ради уменьшения налогов в других областях. Какое бы облегчение ни требовала партия, оно должно было прийти из другого источника.

Секретарь начал с установления пределов своего главного плана. Приняв четыре срока администрации, или шестнадцать лет, за справедливый отрезок времени для погашения долга, он подсчитал ежегодную сумму, которая потребуется для этой цели, и обнаружил, что 7 300 000 долларов, ежегодно направляемые на выплату процентов и основного долга, ликвидируют всю задолженность в течение 1817 года. Отыскав 7 300 000 долларов в качестве ежегодного фонда, выделяемого по закону на эту первоочередную цель, он должен был иметь дело лишь с теми доходами, которые останутся.

Чистые поступления от таможенных сборов он исчислил в 9 500 000 долларов за год, а от земельных и почтовых сборов — в 450 000 долларов; или 9 950 000 долларов в общей сложности. Помимо этой суммы, составляющей менее десяти миллионов долларов, внутренние налоги, и в особенности налог на винокуренные аппараты, приносили в общей сложности около 650 000 долларов; доведя тем самым поступления до 10 600 000 долларов, что на 3 300 000 долларов превышало фонд, выделенный на погашение долга.

Если налоги подлежали какому-либо сокращению, политические соображения требовали, чтобы непопулярный акциз шел первым в порядке уменьшения; но если акциз упразднялся, остальные внутренние налоги не стоило и сохранять. Руководимый желанием избавить правительство и народ от всей системы внутреннего налогообложения, Галлатин согласился пожертвовать доходами, которые она приносила. Расставшись таким образом с внутренними доходами в размере 650 000 долларов и выделив 7 300 000 долларов на погашение долга, он мог предложить другим главам ведомств лишь 2 650 000 долларов на все расходы правительства. Галлатин рассчитывал, что армия будет содержаться на 930 000 долларов, в то время как флот должен был довольствоваться 670 000 долларами — бремя менее чем в тридцать три цента на душу белого населения.

Из всех стандартов, по которым можно было измерить природу принципов Джефферсона, ни один не был столь поразителен, как этот. Наивысшие расходы федералистов в 1799 году, когда они готовились к войне с Францией и строили флот и армию, составляли шесть миллионов долларов на эти две ветви. После заключения мира с Францией в 1800 году расходы на армию и флот естественным образом снизились бы до нормального среднего уровня примерно в три миллиона долларов. В то время, когда население было небольшим, рассредоточенным и окруженным врагами, цивилизованными и дикими; когда река Миссисипи, область Персидского залива и атлантическое побережье вплоть до реки Сент-Мэри находились в руках Испании, которая все еще оставалась великой державой; когда английские фрегаты десятками забирали американских моряков в рекруты, а Наполеона Бонапарта подозревали в покупке Луизианы; когда Нью-Йорк мог быть выкуплен любым линейным кораблем, и не существовало ни одной дороги, по которой легкое полевое орудие можно было бы дотащить до Великих озер или до приграничного форта, — в такой момент народ едва ли мог отказаться платить по шестьдесят центов с человека за обеспечение некоторой защиты от опасностей, которые, как суждено было показать времени, оказались столь же серьезными, сколь кто-либо тогда воображал. Несомненно, республиканская теория требовала, чтобы штаты защищали собственные побережья и поддерживали порядок в пределах своей юрисдикции; но штаты были некомпетентны действовать в вопросах, касающихся всей нации, а огромная территория, озера, реки Миссисипи и Мобил принадлежали исключительной сфере национальной власти.

Галлатин вдвое урезал естественную смету. То, что он сделал это, не было удивительным, ибо его поставили на должность для сокращения долга и налогов, а не для управления армией и флотом; но он едва ли мог рассчитывать, что все его коллеги согласятся с ним — однако его сметы были приняты кабинетом без серьезных возражений и утверждены в качестве практической шкалы государственных расходов. Ободренные известием о мире в Европе, военный министр и министр военно-морского флота согласились сократить свои ведомства в соответствии с планами Галлатина, так что все расходы обоих ведомств в будущем должны были уложиться в 1 900 000 долларов; в то время как Галлатин со своей стороны пошел на некоторые уступки, которые уберегли его сметы от ошибок. Удар этих сокращений пришелся на армию, которая была уменьшена примерно до трех тысяч человек. Флот пострадал не столь сильно, и его расчетные сокращения были менее определенными.

План Галлатина отчасти оправдывал утверждение, которое Джефферсон на склоне лет любил выдвигать, будто он совершил революцию в принципах государственного управления. И все же, помимо вопроса об успехе этой программы, ее строгость была не столь экстремальной, как казалось. Безусловно, столь чрезмерная экономия казалась избавляющей правительство как от обязанностей, так и от ответственности. Конгресс и исполнительная власть выглядели расположенными действовать в качестве механизма для фиксации событий, не направляя их и не контролируя. Армия была недостаточно велика, чтобы держать индейцев в страхе; флот был недостаточно силен, чтобы сторожить побережья; а государственная служба почти целиком сводилась к сбору и расходованию доходов. Страна находилась во власти любой державы, которая пожелала бы ее ограбить, и президент заранее объявил, что уповает на безопасность своей теории о том, будто каждая зарубежная страна кровно заинтересована в сохранении американской торговли и использовании американских гаваней. Все это было правдой, и этот эксперимент можно было назвать революционным, учитывая состояние мира; тем не менее в аргументах, на которых он покоился, имелись оттенки различий. Даже Джефферсон колебался, утверждая долговечность этой системы, в то время как Галлатин открыто заглядывал вперед, к тому времени, когда уменьшившийся долг и растущие ресурсы позволят шире развернуть деятельность. С этой точки зрения система казалась менее жесткой, поскольку для достижения цели Галлатина требовался период не более чем в пять-шесть лет.

По несчастливой случайности эта система так и не была полностью установлена. Первый же шаг во внешней политике, предпринятый новой администрацией, погрузил ее в трудности, которые вскоре вынудили Конгресс вновь ввести налогообложение в полном объеме внутренних налогов. Не прошло и трех месяцев у власти, как Джефферсон обнаружил себя, не по своей вине и не по вине своих предшественников, в состоянии войны со страной, против которой он был вынужден использовать для собственной защиты те самые фрегаты, строительство которых яростно сопротивлялась его партия и которые он стремился лишь оставить под присмотром пары десятков морских пехотинцев на военно-морской верфи в Восточной ветви Потомака. С незапамятных времен северное побережье Африки было оккупировано роем пиратов, которые играли драматическую роль в политике и литературе Европы. Они фигурировали в истории о Дон Кихоте так же, как во лжи Скапена, и оживляли живописным варварством полуцивилизованный уклад и нравы Европы на протяжении веков медленного развития. Четыре варварских государства — Марокко, Алжир, Тунис и Триполи — жили за счет шантажа. Настолько мало чувства общего интереса было у европейских наций, что они покорялись требованиям этих мелких магометанских деспотов и платили ежегодные суммы денег или эквивалент в кораблях, оружии или военных припасах, взамен чего варварские государства позволяли им торговать с портами на побережье и защищали их корабли и людей. Европейские консулы в Алжире, Тунисе и Триполи интриговали, стремясь навязать более тяжелые условия соперничающей торговле. Следуя устоявшемуся обычаю, Соединенные Штаты купили договоры со всеми четырьмя государствами и за последние десять лет ассигновали в общей сложности более двух миллионов долларов на выкупы, подарки и дань. Договор с Триполи, заключенный в 1796 году, соблюдался около трех с половиной лет. Паша получил по нему от правительства США 83 000 долларов наличными и подарками. Он внезапно потребовал большего, и когда его требование было отклонено 14 мая 1801 года, он приказал срубить консульский флагшток, что являлось его официальным объявлением войны.

ШТАТЫ СЕВЕРНОЙ АФРИКИ

По карте С. Боултона, опубликовано 12 мая 1800 г.

(Американский атлас Джеффери, Лондон, 1800 г.)

Поведение дея Алжира было почти столь же угрожающим для мира, как и поведение паши Триполи; ибо дей заставил капитана Бейнбриджа поднять над своим фрегатом «Джордж Вашингтон» алжирские цвета и везти посольство и подарки к великому султану. Предпочитая не брать на себя ответственность за развязывание войны, Бейнбридж и консул О'Брайан подчинились этому унижению под протестом; и в октябре 1800 года флаг Соединенных Штатов впервые увидели в Константинополе в столь необычном обществе. В то же время Алжир, Тунис и Марокко шумно требовали денег и давали повод опасаться, что они выступ единым фронтом с Триполи в войне, которую объявлял паша.

В этих обстоятельствах, еще не зная о том, что война фактически началась, Сэмюэл Смит в качестве исполняющего обязанности министра военно-морского флота в мае 1801 года отправил коммодора Дейла во главе эскадры из трех фрегатов и вооруженной шхуны «Энтерпрайз» с приказом отвечать силой на силу. По пути на Мальту 1 августа «Энтерпрайз» встретила и уничтожила триполитанского корсара. Коммодор Дейл блокировал Триполи; и его появление в Средиземном море внушило Тунису и Алжиру столь сильное уважение, что они оставили пашу Триполи на произвол судьбы и приняли подарки, оговоренные их договорами. Большого ущерба американской торговле удалось избежать; но Галлатин получил навязанную войну и флот, висевшие бременем на его ресурсах.

То, что просвещенные правительства вроде английского, французского и испанского грабили и бесчинствовали подобно алжирскому пирату, теоретически не допускалось; но даже если они поступали так, несколько фрегатов не могли помешать им, и потому Джефферсон, не обращая внимания на эту частичную неуспешность своей системы, готовился встретить Конгресс с уверенностью в своих реформах.

ГЛАВА IX

Президент Вашингтон начал свое правление с обращения к Конгрессу с речью, на которую Конгресс ответил; и прецедент, установленный им в 1790 году, был продолжен его преемником. Оппозиция рассматривала этот обычай как английскую привычку, склоняющую общественность к монархическим идеям, и Джефферсон заранее предупредил, что обратится к Конгрессу с посланием, не требующим ответа. В более поздние времена разница между устными и письменными обращениями как знаками монархии или республиканизма стала менее очевидной; но привычка писать в Конгресс была удобной, особенно для президентов, не любивших публичных выступлений, и практика Джефферсона осталась правилом. Федералисты закономерно расценили это изменение как упрек и никогда не признавали его достоинств. Республиканцы также упускали некоторые удобства старой системы. Джон Рэндольф восемь лет спустя казался сожалеющим о том, что от речи отказались: [51]

«Ответ на обращение, хотя этот ответ в конечном итоге мог содержать самые предосудительные места, был фактически величайшей возможностью, которую имела оппозиция мерам администрации для обсуждения и просеивания ее мер... Эта возможность обсуждения ответа на обращение, сколь бы предосудительным ни был ответ, когда он получал последнюю приправу для президентского вкуса, действительно предоставляла лучший шанс бросить взгляд на меры администрации, обсудить их полно и беспристрастно, без того, чтобы поднимался вопрос о том, соблюдает ли джентльмен регламент или нет; и я полагаю, что время, проведенное за обсуждением ответа на речь, было потрачено по меньшей мере столь же хорошо, сколь многое из того, что мы потратили с тех пор, как прекратили эту практику».

Президент Джефферсон не приводил политических причин для изменения этого обычая. «Я руководствовался в первую очередь, — говорил он, [52] — удобством законодательного органа, экономией его времени, избавлением его от неловкости немедленных ответов на темы, еще не до конца представленные перед ним, и теми выгодами, которые отсюда проистекают для общественных дел». С этим предисловием он и направил свое послание.

Первое ежегодное послание Джефферсона заслуживало изучения в меньшей степени из-за того, что в нем содержалось, чем из-за того, что из него было оминуто. Если размах реформ измерялся официальными рекомендациями президента, партийный дух вряд ли находил много поводов для бурных эксцессов. Послание начиналось с заявления — вопреки ожиданиям республиканцев, — что, пока Европа вернулась к миру, Соединенные Штаты начали войну и что вражеский крейсер был захвачен «после тяжелой резни среди ее команды». Федералистские острословы высмеивали мораль, которую президент добавил, чтобы смягчить объявление о таком событии: «Храбрость, проявленная нашими гражданами на этой стихии, послужит, я верю, свидетельством миру, что мы ищем мира не из-за отсутствия этой добродетели, а по причине совестистого желания направить энергии нашей нации на умножение рода человеческого, а не на его уничтожение». Эта мысль, казалось, была любимой у президента, ибо далее он поздравлял Конгресс с результатами новой переписи населения, которая, по его словам, «обещает удвоение чуть более чем за двадцать два года. Мы созерцаем этот стремительный рост и те перспективы, которые он нам открывает, не с точки зрения тех бед, которые он может позволить нам причинить другим в какое-то будущее время, но с точки зрения заселения обширной страны, остающейся все еще незанятой в наших границах, умножения людей, способных к счастью, воспитанных в любви к порядку, приученных к самоуправлению и ценящих его блага превыше всякой цены».

Сколь справедливым и благожелательным ни было бы это чувство, Джефферсон редко изобретал фразу, более открытую для извращения, чем тогда, когда он провозгласил «сознательное желание нашей партии направить энергии нашей нации на умножение рода человеческого». Быть может, отсутствие у него чувства юмора помешало ему заметить эту оговорку, для описания которой в английском языке не было точного слова; быть может, он предназначал эту фразу в большей степени для европейской, чем для американской аудитории; в любом случае, подобное введение к его предлагаемым реформам в глазах противников подрывало их достоинство и силу. Приближаясь к самим реформам, он проявил свойственную ему манеру их представления. Как и в своей инаугурационной речи, он продемонстрировал искусство выбора популярной почвы.

«Имеются разумные основания для уверенности, — говорил он, — что мы теперь можем безопасно отказаться от всех внутренних налогов... и что оставшиеся источники доходов окажутся достаточными для обеспечения поддержки правительства, выплаты процентов по государственным долгам и погашения основного долга в более короткие сроки, чем это предполагалось законами или общими ожиданиями. Война же и неблагоприятные события могут изменить этот ход вещей и потребовать расходов, с которыми не справятся импортные пошлины; но здравые принципы не оправдают обложения трудов наших сограждан ради накопления сокровищ для войн, которые случатся неизвестно когда и которые, возможно, не произошли бы вовсе, если бы не искушения, предлагаемые этими сокровищами».

Исходя из того, что «сами штаты заботятся главным образом о наших персонах, нашей собственности и нашей репутации, составляющих великое поле человеческих забот», в послании утверждалось, что общее правительство излишне сложно и дорого, и что его работу можно выполнять лучше и с меньшими затратами.

«Учитывая общую тенденцию, — говорилось в нем, — к умножению должностей и зависимостей и к увеличению расходов до предельного уровня бремени, которое может вынести гражданин, нам надлежит воспользоваться каждой возможностью, представляющейся для снятия избыточного груза, чтобы здесь никогда не увидели, как правительство после оставления труду наименьшей доли его заработка, на которую он может существовать, само поглощает остаток того, для охраны чего оно было учреждено».

Никто не мог отрицать, что эти настроения должны были понравиться большинству граждан и что они возвестили принципы управления, которые, если и не были новыми, редко или никогда не применялись на практике в больших масштабах. Как обычно в таких случаях, возражения исходили от двух классов, находившихся на крайних флангах политического движения. Федералисты отрицали, что они когда-либо просили «накапливать сокровища для войн». Они просили пушки и мушкеты в арсеналы; лесоматериалы и корабельные припасы на верфи; фортификационные сооружения для защиты Нью-Йорка и готовность к отражению нападения. Экономия Галлатина сводилась к вопросу о том, что опаснее для Америки: государственный долг или риск иностранной агрессии. Избавление от долга и налогов, которые долг влек за собой, было его целью не ради экономии денег, а для предотвращения коррупции. Он был готов рискнуть ради этого любой другой опасностью на тот короткий срок, который требовался. «Восемь лет спустя, — писал он впоследствии [53], — мы, я верю, сможем занять иной тон; но наши усилия в настоящее время пожирают семена нашего величия и отодвигают на неопределенный срок эпоху нашей силы». Достигнув эпохи силы, Галлатин не имел ничего против налогов, и налогов свободных, для любой благой цели, даже включая линейные корабли. «Хотя я и желал, — писал он примерно четыре года спустя [54], — чтобы эта мера была хотя бы отложена, у меня долгое время не было сомнений в том, что Соединенные Штаты в конечном итоге будут иметь флот». Ничто в его политических теориях не мешало ему тратить деньги на оборонительные вооружения или внутренние улучшения, или любой другой честный объект, при условии наличия средств на эти траты.

Федералисты не соглашались с Галлатином скорее в вопросе факта, чем принципа. Они утверждали, что страна не может безопасно разоружаться; Галлатин же, напротив, полагал, что в течение нескольких лет можно рискнуть военной беспомощностью без излишней опасности. Только время могло решить, какое мнение было верным; однако в этом вопросе федералисты не видели никаких намеков вроде того, что делал Джефферсон, будто «здравые принципы не оправдают обложения трудов наших сограждан ради накопления сокровищ для войн, которые случатся неизвестно когда». Если это был истинный принцип управления и если руки Конгресса должны быть связаны так крепко, что никакие меры для национальной обороны не могут быть приняты иначе как в непосредственном присутствии войны, то этот «здравый принцип» следовало бы провозгласить, согласно федералистским теориям, не как деталь администрации, а как конституционную поправку.

С этим мнением истинная вирджинская школа, вероятно, была согласна. Экономия ради самой себя не была главной целью этого круга людей, и любая реформа на столь узкой почве не совсем приходилась им по вкусу. Даже они прекрасно осознавали в те моменты, когда громче всего жаловались на расточительство, что Соединенные Штаты, по сравнению с любым мощным европейским правительством, всегда были образцом экономии — и в самом деле, наиболее очевидной критикой системы было то, что экономия являлась ее единственным излишеством. В 1800 году, когда расходы раздулись до наивысшей точки вследствие квазивойны с Франции, выплаты достигли примерно 11 500 000 долларов, из коих сумма в 4 578 000 долларов шла на уплату государственного долга. Текущие расходы правительства, включая создание армии и флота, тогда не превышали 7 000 000 долларов, или около 1,30 доллара на каждого жителя. Средние ежегодные расходы за прошедшие десять лет составляли около 9 000 000 долларов — меньшую сумму, чем Джефферсону когда-либо удавалось потратить. Этот пример экономии был достаточен, чтобы поразить воображение любого наблюдателя; и еще большая бережливость, пусть даже она сократила бы текущие расходы наполовину, не могла сделать ничего иного, кроме как усилить то же впечатление или в крайнем случае создать идею о том, что республиканское правительство слишком экономно для собственной безопасности. Это не была революция вроде той, которую вирджинцы желали осуществить. Они стремились к ограничению власти даже в большей степени, чем к облегчению налогового бремени.

Послание поставило экономию на место принципа при обращении с патронажем, в то время как в отношении конституционных полномочий оно проигнорировало само существование проблемы. В этом молчании, которое впервые с 1787 года сорвалось с уст тех, кто дотоле выказывал лишь ревнивое отношение к власти; в этой готовности, с которой республиканцы ухватились за полномочия, которые, как они утверждали, превратили их старых оппонентов в «монократов», европеец усмотрел бы цинизм осознанного эгоизма. Опыт показал, что определенные фразы в Конституции полны опасностей, и прецеденты закрепили их в столь опасном значении, что они подлежали лишь вырезанию. Пункт, дававший Конгрессу широчайшие полномочия принимать все законы, которые большинство могло счесть «необходимыми и надлежащими» для претворения Конституции в жизнь, был, как определено прецедентами, фатальным не только для теории прав штатов, но и для доктрины строгого толкования, на которой якобы покоились американские свободы. Полномочия по ведению войны и заключению договоров с их неопределенными и потому безграничными последствиями были хорошо понятны. Эти лазейки для проникновения европейского суверенитета в цитадель американской свободы были видны в 1800 году столь же ясно, сколь и тогда, когда дети и внуки южных государственных деятелей разрушили Союз из-за страха перед последствиями централизации. И тем не менее Джефферсон не привлек ничьего внимания к опасности, не предпринял ни шагу к ее предотвращению, но протянул руку, чтобы захватить полномочия, которые он так клеймил.

Даже в отношении судебной власти, наиболее опасной части системы, он не рекомендовал никакого законодательства, кроме как для очевидной цели экономии денег.

«Судебная система Соединенных Штатов, — продолжалось в послании, — и особенно та ее часть, которая была учреждена недавно, разумеется, предстанет перед созерцанием Конгресса; и дабы они могли судить о соответствии этого института тем делам, которые ему надлежит выполнять, я распорядился получить из различных штатов и ныне представляю Конгрессу точную ведомость всех дел, решенных с момента первого учреждения судов, и тех, которые находились в производстве, когда дополнительные суды и судьи были привлечены им на помощь».

То, что он не проявил беспокойства по поводу ограничения туманных полномочий Законодательной и Исполнительной властей, было менее удивительным, ибо эти полномочия отныне оставались в руках его собственной партии; однако Судебная власть находилась в руках федералистов, чьи конституционные теории являли собой саму централизацию. Суть вирджинского республиканизма заключалась в единственной максиме: Правительство не должно быть окончательным судьей собственных полномочий. Свободы Америки, как верила республиканская партия, умещались в этом орехе; ибо если правительство — будь то в его законодательных, исполнительных или судебных ведомствах или в какой-либо их комбинации — могло определять собственные полномочия в последней инстанции, то законом являлась его воля, а не буква Конституции. Этой аксиоме республиканизма федералистская судебная власть противопоставила нечто равное абсолютному отрицанию. Главный судья Маршалл и его коллеги намеревались толковать Конституцию так, как казалось правильным им, и они не допускали никакой апелляции на свои решения.

Вопрос о том, как поступить с судебной властью, был, следовательно, единственным революционным вопросом, стоящим перед народом, который предстояло либо разрешить, либо оставить; и если бросить его тогда, то это должно было случиться навсегда. Ни одна партия не могла претендовать на право игнорировать свои принципы по собственному волеизъявлению или воображать, что однажды отброшенные теории можно возобновить с равными шансами на успех. Если революция 1800 года должна была устоять, она была обязана взять под контроль Верховный суд. Эта цель могла быть достигнута посредством конституционной поправки, импичмента или увеличения числа судей. Любое необходимое полномочие могло быть получено путем внесения в Конституцию Соединенных Штатов слов из Конституции Массачусетса, заимствованных из английской конституционной практики, о том, что судьи могут быть смещены президентом по обращению обоих домов законодательного органа. Федералисты непременно заклеймили бы и цель, и средства как революционные и опасные для общественного спокойствия; но подобное возражение не могло иметь большого веса для людей, которые верили, что пришли к власти не для чего иного, кроме как изменить, как утверждал Джефферсон, принципы правления. Серьезные государственные деятели вряд ли могли рассчитывать на совершение революции, которая не была бы революционной.

Если бы Джефферсон упустил из виду эту опасность, сколь бы дорого ни обошелся этот недосмотр, это могло бы не вызвать удивления; но он ясно осознавал ее и в частном порядке клеймил с такой остротой, будто уже знал, что будет признано «необходимым и надлежащим» для целей правительства, которое, как предвидели вирджинцы, в конце концов истолкует собственные полномочия. «Они укрылись в судебной власти как в оплоте, — восклицал он в том же контексте, в котором говорил с Конгрессом лишь об экономии. [55] — Там остатки федерализма должны быть сохранены и подпитаны из казначейства; и с этой батареи все бастионы республиканизма должны быть повергнуты и разрушены». Спустя примерно двадцать лет Джефферсон проснулся и увидел свое пророчество сбывшимся, и тогда он переложил ответственность на саму Конституцию.

«Нация заявила о своей воле, — сказал он, [56] — сместив чиновников одного принципа и избрав сторонников другого в обеих ветвях власти, исполнительной и законодательной, подлежащих ее избранию. Конституция лишила их контроля над судебным ведомством. Поэтому последнее сохранило прежнюю отвергнутую систему; и хотя в старое время время от времени внедрялось нечто новое, закваска прежней массы, по-видимому уподобляет себе новое; и после двадцати лет подтверждения федеративной системы голосом нации, заявленным посредством выборов, мы видим, что судебная власть при каждом удобном случае все равно толкает нас к консолидации».

Таков был факт; и когда Джефферсон говорил о «закваске прежней массы», он имел в виду главного судью Маршалла, который одержал медленную, но верную победу над правами штатов и наделил национальное правительство полномочиями, которые, если Джефферсон был прав, должны были закончиться разложением и разрушением этого правительства. Чья это была вина? Верно ли, что Конституция лишила народ контроля над судебной властью? Даже если это было так, разве Джефферсон годами не управлял с автократической властью силой, необходимой для изменения Конституции? Когда наконец, за четыре года до его смерти, надвигающаяся неизбежность поражения заставила Джефферсона задуматься, он выступил с признанием своего упущения и взял назад оправдание, возлагавшее вину на Конституцию: «Прежде чем язва станет закоренелой, прежде чем ее яд достигнет столь значительной части политического организма, что выйдет из-под контроля, следует применить средство. Пусть будущие назначения судей производятся на четыре или шесть лет и возобновляются президентом и Сенатом». [57] Если бы это можно было сделать, как подразумевали его слова, в 1822 году при президентстве Джеймса Монро, когда Дж. К. Адамс, Кэлхун, Клэй и Эндрю Джексон каждый по-своему трудились над консолидацией нации, все еще пылавшей энтузиазмом чужеземной войны, почему это не было предпринято в 1801 году, когда слово Джефферсона решило бы действия его партии?

Если бы дело ограничивалось этим, можно было бы предложить некоторое объяснение молчания президента; ибо в 1801–1802 годах его большинство в Сенате было небольшим, и только столь смелый политический лидер, как Эндрю Джексон, осмелился бы рискнуть своей популярностью ради подобной авантюры. Судьи занимали должности пожизненно; для внесения поправок в Конституцию требовалось две трети голосов Сената и три четверти штатов; любой сильный удар мог бы толкнуть Коннектикут и Массачусетс на открытую сецессию; но эти возражения против революции в конституционном праве не относились к партийному федералистскому законодательству. Почему Джефферсон официально не призвал Конгресс подтвердить действия Виргинии и Кентукки, объявив законы о чужеземцах и о подрывной деятельности неконституционными и ничтожными в качестве законодательных прецедентов? В отсутствие такого декларативного акта республиканская партия оставила в своде законов прецедент, созданный теми законами, которые истекли лишь в силу ограничения срока. Если бы споры шли только вокруг законов о чужеземцах и о подрывной деятельности, эта небрежность могла бы показаться случайной; но в своде законов содержался другой федералистский закон, направленный против прав штатов, который вызвал тревогу по этой причине. Закон о судоустройстве 1789 года, ставший триумфом федералистской централизации, наделил Верховный суд юрисдикцией в отношении окончательных решений судов штатов по делам, в которых полномочия общего правительства были «поставлены под сомнение» и решение было неблагоприятным для них. Эта уступка власти Верховному суду — уступка, которую часто называли более опасной для штатов, чем сама оговорка о «необходимости и целесообразности», — как полагали, была продиктована стремлением сделать судебные системы штатов судами низшей инстанции для центрального правительства, поскольку полномочия общего правительства могли быть «поставлены под сомнение» самыми разными способами и во многих случаях, и тем самым авторитет судов штатов делался презренным. Главный судья Маршалл одержал один из своих величайших триумфов, заставив судью Стори, республиканца, введенного в состав скамьи судей в 1811 году с целью оспаривать его авторитет, огласить в 1816 году мнение суда по делу «Мартин против арендатора Хантера», которым Апелляционный суд Виргинии был отменен по вопросу о конституционности, поднятому судом штата в отношении статьи 25 Закона о судоустройстве. Такой результат вряд ли произошел бы, если бы республиканцы в 1801 году пересмотрели законы, которые они считали неконституционными; но с какой стати Виргиния в 1816 году могла заявлять о неконституционности закона, право отменить который она имела в течение пятнадцати лет, не предприняв ни одной попытки и не выразив ни единого пожелания воспользоваться им?

Каковой бы ни была истинная причина бездействия, оно определенно было умышленным. Президент Джефферсон желал сокрушить федералистов и уничтожить последнюю оппозицию, прежде чем приступать к радикальным реформам. Будучи уверен, что права штатов находятся в безопасности в его руках, он не видел причин тревожить народ законодательством, направленным против прошлых, а не будущих опасностей. Его партия смирилась с этим, но не без сомнений. Джон Тейлор из Кэролайн, самый последовательный представитель школы прав штатов, считал, что реформы следовало провести. Джон Рэндольф восемь лет спустя выразил свое мнение с характерной откровенностью:

«Вы прекрасно знаете, — сказал он, [58] обращаясь к спикеру Варному, — что среди нас было немало тех, и я был одним из них, кто считал, что в начале администрации мистера Джефферсона нам было бы подобающе принять нечто вроде декларативного Акта по вопросу о законе о подрывной деятельности... но в этом вопросе, равно как и в вопросе сокращения армии ниже ее тогдашнего уровня, как и в некоторых других, я имел честь или бесчестье, как кто-то мог это расценить, оказаться в меньшинстве. Я думал, что мы должны были вернуть штрафы всем тем, кто пострадал по закону... но вы же знаете, говорили, что мы пришли как реформаторы; что нам не следует делать слишком много; что нам нужно идти шаг за шагом; что мы должны палить из орудий для салюта, кажется, таково было выражение, — что не принесло никаких иных результатов, кроме поддержания духа раздражения, насколько я заметил».

Спикер Мейкон, Джозеф Николсон и Уильям Б. Джайлз, вероятно, разделяли это мнение, но были переубеждены северными демократами. Они так до конца и не простили Мэдисона, на полуфедералистское влияние которого возлагали все грехи Джефферсона. Недоверие к Мэдисону было естественно, ибо ни уроженец Виргинии, ни житель Новой Англии не понимали, как Мэдисон мог смоделировать Конституцию и написать «Федералист» той же рукой, которая составила Виргинские резолюции 1798 года; однако сам Джефферсон меньше всего согласился бы с правильностью такого объяснения. Он мог указать на предложение из своей инаугурационной речи, в котором он брал на себя обязательство «сохранить общее правительство во всей его конституционной силе». Если, выполняя это обещание, он сохранил ту силу, которую его друзья считали неконституционной, то ошибку объясняли его собственные привычки мышления, а не полуфедералистские склонности Мэдисона.

Другая причина отчасти объясняла молчание президента. Теоретически исполнительная власть получала указания от законодательной. Ни на один пункт республиканская партия, находясь в оппозиции, не делала такого акцента, как на необходимости уменьшения влияния исполнительной власти. Личный авторитет президента Вашингтона, даже в большей степени, чем предполагаемые монархические тенденции его преемника, внушал оппонентам гнев, если не ужас. Джефферсон желал избежать этой ошибки и вернуть истинную конституционную теорию на ее место в практике. Его рекомендации были нарочито сдержанными, а федералисты оказались настолько заглушены, что могли лишь повторить слова главного судьи Маршалла: «Ослабляя должность президента, он усилит свою личную власть». Заключительные предложения Послания выражали в нескольких словах две главные идеи, которые Джефферсон больше всего хотел запечатлеть в сознании народа, — свое отречение от власти и свое стремление к гармонии:

«С моей стороны не будет упущено ничего, чтобы по мере моих возможностей просветить суждения законодательной власти и добросовестно претворить эти суждения в жизнь. Осмотрительность и сдержанность ваших дискуссий будут способствовать в стенах вашего собрания тому согласию, которое столь благотворно для рациональных выводов, и своим примером поощрят среди наших избирателей тот прогресс мнений, который стремится объединить их в цели и воле. Того, чтобы все были довольны любым порядком вещей, ожидать не приходится, но я питаю приятную уверенность в том, что основная масса наших граждан искренне согласится с честными и бескорыстными усилиями, целью которых является сохранение общего правительства и правительств штатов в их конституционной форме и равновесии; поддержание мира за рубежом, а также порядка и послушания законам внутри страны; установление принципов и практики управления, благоприятных для обеспечения свободы и собственности; и сокращение расходов до уровня, необходимого для полезных целей правительства».