«История цивилизации в Англии. Том 1»

I. Римские императоры, как известно, подвергали ранних христиан гонениям, которые, хотя их и преувеличивали, были частыми и очень тяжелыми. Но то, что некоторым людям должно показаться чрезвычайно странным, заключается в том, что среди активных виновников этих жестокостей мы находим имена лучших людей, когда-либо восходивших на трон, в то время как худшие и самые гнусные правители были как раз теми, кто щадил христиан и не обращал внимания на их рост. Двумя самыми отъявленными из всех императоров были, безусловно, Коммод и Гелиогабал; ни один из них не преследовал новую религию и вообще не принимал против нее никаких мер. Они были слишком беспечны в отношении будущего, слишком эгоистичны, слишком поглощены своими гнусными удовольствиями, чтобы заботиться о том, восторжествует истина или заблуждение; и будучи столь равнодушными к благополучию своих подданных, они ничуть не пеклись о распространении вероучения, которое они как императоры-язычники были обязаны считать пагубным и нечестивым заблуждением. Поэтому они позволяли христианству идти своим чередом, не сдерживаемом теми карательными законами, которые более честные, но более заблуждающиеся правители непременно издали бы. [319] Соответственно, мы находим, что главным врагом христианства был Марк Аврелий — человек кроткого нрава и бесстрашной, непоколебимой честности, чье правление однако характеризовалось преследованиями, от которых он воздержался бы, будь он менее ревностен в отношении религии своих отцов. [320] И в завершение аргумента можно добавить, что последним и одним из самых яростных противников христианства на троне цезарей был Юлиан — государь выдающейся честности, чьи мнения часто подвергаются нападкам, но против нравственного поведения которого едва ли осмелилась произнести тень подозрения даже клевета. [321]

II. Вторая иллюстрация поставляется Испанией — страной, о которой следует признать, что ни в какой другой религиозные чувства не оказывали столь мощного влияния на дела людей. Ни одна другая европейская нация не породила стольких пламенных и бескорыстных миссионеров, ревностных, самоотверженных мучеников, которые радостно жертвовали жизнью ради распространения истин, которые они считали необходимым узнать. Нигде больше духовные сословия так долго не находились в авангарде; нигде больше люди не были столь набожны, церкви — столь переполнены, а духовенство — столь многочисленно. Но искренность и честность намерений, которыми всегда отличался испанский народ в целом, не только не смогли предотвратить религиозные преследования, но и послужили средством их поощрения. Если бы нация была более прохладной, она была бы более толерантной. Как бы то ни было, сохранение веры стало первейшим соображением; и поскольку все было принесено в жертву этой единственной цели, вполне естественно получилось, что рвение породило жестокость, и была подготовлена почва, на которой укоренилась и расцвела Инквизиция. Сторонники этого варварского института не были лицемерами — они были энтузиастами. Лицемеры по большей части слишком уступчивы, чтобы быть жестокими. Ибо жестокость — страсть суровая и непреклонная, тогда как лицемерие — искусство льстивое и гибкое, которое приспосабливается к человеческим чувствам и льстит слабости людей ради достижения собственных целей. В Испании страстность нации, сосредоточившись на одной теме, сметала все на своем пути; и поскольку ненависть к ереси стала привычкой, преследование ереси стало считаться долгом. Добросовестная энергия, с которой исполнялся этот долг, видна из истории Испанской церкви. Действительно, то, что инквизиторы отличались неизменной и неподкупной честностью, может быть доказано самым разным образом и из различных независимых источников свидетельств. К этому вопросу я еще вернусь в дальнейшем; но есть два свидетельства, которые я не могу упустить, поскольку в силу сопутствующих им обстоятельств они совершенно неопровержимы. Льоренте, великий историк инквизиции и ее ярый враг, имел доступ к ее личным архивам; и тем не менее, располагая полнейшими возможностями для получения информации, он даже не намекает на обвинение против нравственного характера инквизиторов; кляня жестокость их поведения, он не может отрицать чистоту их намерений. [322] Трэнсинд, священник Англиканской церкви, тридцатью годами ранее опубликовал свой ценный труд об Испании; [323] и хотя как протестант и англичанин он имел все основания быть предубежденным против гнусной системы, которую описывает, он также не может выдвинуть никаких обвинений против тех, кто ее поддерживал; однако, упоминая о ее учреждении в Барселоне, одном из ее важнейших филиалов, он делает примечательное признание: все ее члены являются достойными людьми, а большинство из них отличаются выдающейся гуманностью. [324]

Эти факты, как бы поразительны они ни были, составляют лишь малую часть той огромной массы свидетельств, содержащихся в истории и решительно доказывающих полную неспособность нравственных чувств уменьшить религиозные преследования. То, каким образом уменьшение это действительно было достигнуто простым прогрессом интеллектуальных приобретений, будет показано в другой части этого тома; тогда мы увидим, что великим противником нетерпимости является вовсе не человечность, а знание. Именно распространению знаний и только ему мы обязаны сравнительным прекращением того, что несомненно является величайшим злом, когда-либо причиняемым людьми своему собственному роду. Ибо то, что религиозное преследование — зло большее, чем любое другое, очевидно не столько из огромного и почти невероятного числа его известных жертв, [325] сколько из того факта, что неизвестные должны быть куда многочисленнее, и что история не дает отчета о тех, кого пощадили плотски, дабы они страдали духовно. Мы много слышим о мучениках и исповедниках — о тех, кто был умерщвлен мечом или сожжен в огне; но мы мало знаем о том еще бóльшем числе людей, которые под простой угрозой преследования были загнаны во внешнее отречение от своих подлинных убеждений и которые, будучи принуждены к такому отступничеству, от которого отвращается сердце, провели остаток жизни в практике постоянного и унизительного лицемерия. Именно это является истинным проклятием религиозных преследований. Ибо таким образом люди вынуждены маскировать свои мысли, из-за чего возникает привычка обеспечивать безопасность с помощью фальши и покупать безнаказанность обманом. Таким путем обман становится насущной необходимостью жизни, неискренность превращается в ежедневный обычай, весь тон общественного чувства развращается, а общий объем порока и заблуждения страшно возрастает. Воистину, у нас есть все основания утверждать, что по сравнению с этим все прочие преступления имеют малое значение; и мы вполне можем быть благодарны за тот рост интеллектуальных занятий, который уничтожил зло, некоторые приверженцы которого среди нас даже теперь охотно восстановили бы.

Принцип, который я отстаиваю, имеет столь огромное значение как на практике, так и в теории, что я приведу еще один пример энергии, с которой он действует. Второе по величине зло, известное человечеству, — то, которым, за исключением религиозных преследований, было причинено больше всего страдания, — это, несомненно, практика войны. То неуклонное сокращение, которое это варварское занятие претерпевает по мере прогресса общества, должно быть очевидно даже самому беглому читателю истории Европы. [326] Если мы сравним одну страну с другой, то обнаружим, что в течение очень долгого периода войны становились менее частыми; и теперь это движение отмечено столь отчетливо, что, до недавнего начала военных действий, мы оставались в мире почти сорок лет: обстоятельство, не имеющее аналогов не только в нашей собственной стране, но и в анналах любой другой страны, достаточно важной для того, чтобы играть ведущую роль в делах мира. [327] Возникает вопрос о том, какую долю участия наши нравственные чувства принимали в осуществлении этого великого улучшения. И если на этот вопрос отвечать не в соответствии с предвзятыми мнениями, а в соответствии с имеющимися у нас свидетельствами, то ответом непременно будет то, что эти чувства не сыграли здесь никакой роли. Ибо едва ли кто станет утверждать, что люди Нового времени сделали какие-либо открытия относительно нравственных пороков войны. В этом отношении сейчас не известно ничего такого, что не было бы известно на протяжении многих веков. Что оборонительные войны справедливы, а наступательные несправедливы — это единственные два принципа, которым по данному вопросу способны учить моралисты. Эти два принципа были столь же четко сформулированы, столь же хорошо поняты и столь же всеобще признаны в Средние века, когда не проходило и недели без войны, сколь они понятны в настоящий момент, когда война считается редким и исключительным явлением. Поскольку же действия людей в отношении войны постепенно менялись, в то время как их нравственные знания о ней не менялись, очевидно до степени очевидности визуальной, что изменчивое следствие не было произведено неизменной причиной. Невозможно вообразить аргумент более убедительный, чем этот. Если удастся доказать, что за последнюю тысячу лет моралисты или теологи указали хоть на одно зло, порожденное войной, существование которого было неизвестно их предшественникам, — если это удастся доказать, я откажусь от той точки зрения, за которую выступаю. Но если, как я с полнейшей уверенностью утверждаю, доказать это нельзя, то необходимо признать, что раз в этот предмет не было внесено никаких дополнений со стороны запаса нравственных идей, то никаких дополнений не могло быть внесено и в тот результат, который эти нравственные идеи производят. [328]

Поскольку речь зашла о влиянии, оказываемом нравственными чувствами на усиление нашего отвращения к войне, то если, с другой стороны, мы обратимся к человеческому интеллекту в узчайшем смысле этого слова, мы обнаружим, что каждое значительное усиление его активности наносило тяжелый удар по воинственному духу. Полные доказательства этого я изложу в дальнейшем весьма подробно; здесь же, во Введении, я могу лишь претендовать на то, чтобы выдвинуть несколько тех выдающихся положений, которые, находясь на поверхности истории, будут понятны сразу.

Из этих положений одним из наиболее очевидных является то, что каждое важное приращение знания увеличивает авторитет интеллектуальных классов за счет увеличения ресурсов, которыми те располагают. Но антагонизм между этими классами и военным классом очевиден: это антагонизм между мыслью и действием, между внутренним и внешним, между доводом и насилием, между убеждением и принуждением; или, подытоживая все сказанное, между людьми, которые живут мирными занятиями, и теми, кто живет практикой войны. Все, следовательно, что благоприятствует одному классу, явно неблагоприятно для другого. При условии неизменности остальных обстоятельств должно происходить так, что по мере роста интеллектуальных приобретений народа его любовь к войне будет уменьшаться; и если интеллектуальные приобретения народа весьма скудны, его любовь к войне будет весьма велика. [329] В совершенно варварских странах интеллектуальные приобретения отсутствуют; и поскольку разум представляет собой чистую и унылую пустыню, единственным средством остается внешняя активность, [330] единственной заслугой — личная храбрость. Никакого внимания не уделяется ни одному человеку, если он не убил врага; и чем больше он убил, тем большей репутацией он пользуется. [331] Таково чисто дикое состояние; и это состояние, в котором военная слава ценится выше всего, а военные люди пользуются наибольшим уважением. [332] От этого устрашающего падения вплоть до вершины цивилизации лежит длинный ряд следующих друг за другом ступеней; градаций, на каждой из которых что-то отнимается у владычества силы и что-то дается авторитету мысли. Медленно и поодиночке интеллектуальные и мирные классы начинают возникать; поначалу они претерпевают великое презрение со стороны воинов, но тем не менее постепенно завоевывают позиции, увеличиваясь в численности и в мощи, и при каждом приращении ослабляют тот старый воинский дух, в котором некогда растворялись все прочие тенденции. Торговля, коммерция, мануфактуры, право, дипломатия, литература, наука, философия — все эти вещи, первоначально неизвестные, организуются в отдельные дисциплины, причем каждая дисциплина имеет отдельный класс, и каждый класс настаивает на важности собственного занятия. Из этих классов одни, несомненно, менее мирные, чем другие; но даже те, которые наименее мирны, более мирны, разумеется, чем люди, чьи связи носят всецело военный характер и которые видят в каждой новой войне тот шанс на личное отличие, которого они во время мира полностью лишены. [333]

Таким образом, по мере продвижения цивилизации устанавливается равновесие, и воинственный ардор уравновешивается мотивами, которые способны чувствовать лишь люди образованные. Но среди народа, чей интеллект не развит, такое равновесие никогда не может существовать. Хорошую иллюстрацию этого мы видим в истории нынешней войны. [334] Ибо особенность великого конфликта, в который мы вовлечены, заключается в том, что он был порожден не сталкивающимися интересами цивилизованных стран, а разрывом между Россией и Турцией — двумя самыми варварскими монархиями, остающимися ныне в Европе. Это весьма знаменательный факт. Весьма характерно для актуального состояния общества то, что мир беспрецедентной продолжительности был нарушен не так, как нарушались прежние миры — ссорой между двумя цивилизованными нациями, а посягательствами нецивилизованных русских на еще более нецивилизованных турок. На более раннем этапе влияние интеллектуальных и, следовательно, мирных привычек действительно постоянно возрастало, но оставалось еще слишком слабым даже в самых передовых странах, чтобы обуздать старые воинские привычки: отсюда возникало стремление к завоеваниям, которое часто перевешивало все прочие чувства и побуждало такие великие нации, как Франция и Англия, нападать друг на друга под малейшим предлогом и искать любую возможность удовлетворить мстительную ненависть, с которой обе они взирали на процветание своего соседа. Таков, однако, нынешний ход дел, что эти две нации, отбросив раздражительную и капризную ревность, которую они некогда питали, объединены общим делом и обнажили меч не ради эгоистичных целей, а чтобы защитить цивилизованный мир от набегов варварского врага.

Это главная черта, отличающая нынешнюю войну от ее предшественниц. То, что мир длился почти сорок лет и был прерван не, как прежде, военными действиями между цивилизованными государствами, а амбициями единственной империи, которая является одновременно мощной и нецивилизованной, служит одним из многих доказательств того, что неприязнь к войне есть вкус культивированный, свойственный народу интеллектуальному. Ибо никто не станет утверждать, что военные пристрастия России вызваны низким состоянием нравственности или пренебрежением к религиозным обязанностям. Напротив, все имеющиеся у нас свидетельства показывают, что порочные привычки распространены в России не больше, чем во Франции или Англии; [335] и достоверно известно, что русские подчиняются поучениям церкви с большими доверчивостью и послушанием, чем те, что демонстрируют их цивилизованные противники. [336] Следовательно, ясно, что Россия — страна воинственная не потому, что ее жители аморальны, а потому, что они неинтеллектуальны. Порок кроется в голове, а не в сердце. В России национальный интеллект мало развит, поэтому интеллектуальным классам не хватает влияния; военный класс, следовательно, преобладает. На этой ранней стадии развития общества еще нет среднего сословия, [337] и, следовательно, те задумчивые и мирные привычки, которые проистекают из среднего сословия, не существуют. Умы людей, лишенные умственных занятий, [338] естественным образом обращаются к занятиям воинским как к единственному остающемуся у них ресурсу. Отсюда проистекает то, что в России любые способности оцениваются по военному стандарту. Армия считается величайшей славой страны: выиграть сражение или перехитрить врага ценится как одно из благороднейших достижений жизни; а штатские лица, каковы бы ни были их достоинства, презираются этим варварским народом как существа всецело низшего и подчиненного характера. [339]

В Англии же, напротив, противоположные причины произвели противоположные результаты. У нас интеллектуальный прогресс столь стремителен, а авторитет среднего класса столь велик, что военные люди не только не имеют влияния на управление государством, но одно время даже казалось, что мы можем довести это чувство до крайности и что из-за нашего отвращения к войне мы пренебрежем теми оборонительными мерами предосторожности, принимать которые советует враждебность других наций. Но по крайней мере мы можем с уверенностью сказать, что в нашей стране любовь к войне как национальный вкус совершенно угасла. И этот грандиозный результат был достигнут не моральными поучениями и не велениями нравственного инстинкта, а тем простым фактом, что в ходе прогресса цивилизации сформировались определенные классы общества, которые заинтересованы в сохранении мира и чьих соединенных полномочий достаточно для того, чтобы контролировать те другие классы, чей интерес заключается в ведении войны.

Было бы легко продолжить это рассуждение далее и доказать, как в силу возрастающей любви к интеллектуальным занятиям военная служба неизбежно приходит в упадок — не только по части репутации, но точно так же и по части способностей. В отсталом состоянии общества люди выдающихся талантов толпятся в армии и гордятся тем, что зачисляются в ее ряды. Но по мере того как общество продвигается вперед, открываются новые источники активности и возникают новые профессии, которые, будучи по сути умственными, предлагают гению возможности для успеха более быстрые, чем те, что были известны прежде. Следствием этого является то, что в Англии, где эти возможности многочисленнее, чем где бы то ни было, почти всегда случается так, что если у отца есть сын с выдающимися способностями, он готовит его к одной из гражданских профессий, где интеллект, сопровождаемый трудолюбием, непременно вознаграждается. Если же ущербность мальчика очевидна, подходящее средство находится под рукой: его делают либо солдатом, либо священником; его отправляют в армию или прячут в церкви. И это, как мы увидим в дальнейшем, одна из причин того, почему по мере продвижения общества церковный дух и воинский дух неизменно приходят в упадок. Как только выдающиеся люди начинают неохотно вступать в какую-либо профессию, блеск этой профессии тускнеет: сначала уменьшается ее репутация, а затем сокращается ее власть. Это тот процесс, через который Европа фактически проходит в отношении как церкви, так и армии. Свидетельства, касающиеся церковной профессии, будут обнаружены в другой части этого труда. Свидетельства же в отношении военной профессии столь же решительны. Ибо хотя эта профессия и породила в современной Европе несколько людей несомненного гения, их число столь чрезвычайно мало, что нас поражает скудость оригинальных способностей. То, что военный класс, взятый в целом, имеет тенденцию к вырождению, становится еще более очевидным, если мы сравним долгие периоды времени. В античном мире ведущие воины не только обладали значительными познаниями, но были всесторонними мыслителями как в политике, так и в войне и во всех отношениях являлись первыми людьми своего века. Так — если привести лишь несколько примеров из одного только народа — мы обнаруживаем, что тремя самыми успешными государственными деятелями, которых когда-либо производила Греция, были Солон, Фемистокл и Эпаминонд, причем все они были выдающимися военачальниками. Сократ, считающийся некоторыми мудрейшим из древних, был солдатом; и таковым был Платон; и таковым был Антисфен, знаменитый основатель кинизма. Архит, задавший новое направление пифагорейской философии, и Мелисс, развивший элеатскую философию, были оба известными полководцами, славившимися в равной степени в литературе и на войне. Среди наиболее выдающихся ораторов Перикл, Алкивиад, Андокид, Демосфен и Эсхин принадлежали к военной профессии; равно как и два величайших автора трагедий — Эсхил и Софокл. Архилох, который, как говорят, изобрел ямбические стихи и которого Гораций взял за образец, был солдатом; и та же профессия могла с полным правом гордиться Тиртеем, одним из основоположников элегической поэзии, и Алкеем, одним из лучших авторов лирической поэзии. Самым философским из всех греческих историков был, безусловно, Фукидид; но он, как и Ксенофонт и Полибий, занимал высокие военные посты и более чем в одном случае преуспевал в изменении судеб войны. Посреди суеты и смятения лагерей эти выдающиеся люди развили свои умы до той высшей точки, которую позволяли знания той эпохи; и столь широк круг их мыслей, и таковы красота и достоинство их стиля, что их труды читаются тысячами тех, кому нет никакого дела до осад и сражений, в которых они участвовали.

Таковы были украшения военной профессии в античном мире; и все они писали на одном и том же языке и читались одним и тем же народом. Но в современном мире эта идентичная профессия, насчитывающая многие миллионы людей и охватывающая всю Европу, начиная с XVI века никогда не была в состоянии произвести и десяти авторов, достигших первого класса либо как писатели, либо как мыслители. Декарт — пример европейского солдата, сочетавшего в себе оба качества; он столь же примечателен изысканной красотой своего стиля, сколь глубиной и оригинальностью своих изысканий. Это, однако, единичный случай; и второго случая, чтобы современный военный писатель столь преуспел в обеих областях, на мой взгляд, не существует. Разумеется, английская армия за последние двести пятьдесят лет не дает тому никаких примеров и, по сути, обладала лишь двумя авторами, Рэли и Нейпиром, чьи труды признаны образцами и изучаются исключительно ради их собственного внутреннего достоинства. И все же это относится просто к стилю; и эти два историка, несмотря на свое мастерство в композиции, никогда не слыли глубокими мыслителями по сложным вопросам и не добавили ничего существенного к запасу наших знаний. Точно так же у древних наиболее выдающиеся солдаты были одновременно и самыми выдающимися политиками, а лучшие вожди армии обычно были лучшими правителями государства. Но здесь опять-таки прогресс общества произвел столь большие перемены, что на протяжении долгого периода примеры этого были чрезвычайно редкими. Даже Густав Адольф и Фридрих Великий с позором потерпели неудачу в своей внутренней политике и показали себя столь же недальновидными в искусствах мира, сколь проницательными в искусствах войны. Кромвель, Вашингтон и Наполеон — пожалуй, единственные первоклассные современные воины, о которых можно справедливо сказать, что они были в равной степени способны управлять королевством и командовать армией. И если мы посмотрим на Англию как на источник привычного примера, то увидим это замечание подтвержденным нашими двумя величайшими полководцами — Мальборо и Веллингтоном. Мальборо был человеком не только самых праздных и легкомысленных склонностей, но и столь плачевно невежественным, что его недостатки делали его посмешищем для современников; а о политике у него не было иных представлений, кроме как завоевать расположение государя лестью его любовнице, предать брата этого государя в час его крайней нужды, а впоследствии, путем двойного предательства, обратиться против своего следующего благодетеля и вступить в преступную, а также глупую переписку с тем самым человеком, которого всего несколькими годами ранее он бесчестно бросил. Таковы были характеристики величайшего завоевателя своего века, героя сотен сражений, победителя при Бленхейме и Рамильи. Что же до другого нашего великого воителя, то поистине верно, что имя Веллингтона не должно произноситься англичанином без чувства благодарности и уважения: эти чувства, однако, подобают исключительно его огромным военным заслугам, важность коих нам было бы не к лицу забывать. Но всякий, кто изучал гражданскую историю Англии в течение нынешнего столетия, прекрасно знает, что этот военный вождь, блиставший на поле боя без соперников и обладавший — к еще большей его славе — цельностью целей, непоколебимой честностью и высоким нравственным чувством, которые невозможно превзойти, был тем не менее совершенно неспособен справиться со сложными требованиями политической жизни. Общеизвестно, что в своих взглядах на важнейшие законодательные меры он всегда был неправ. Общеизвестно, и свидетельства этого записаны в наших парламентских дебатах, что каждая проведенная великая мера, каждое великое усовершенствование, каждый великий шаг в реформировании, каждая уступка народным чаяниям яростно оспаривались герцогом Веллингтоном, становились законом вопреки его оппозиции и после его скорбных заявлений о том, что подобными средствами безопасность Англии будет серьезно поставлена под угрозу. И все же теперь едва ли найдется передовой школьник, который не знал бы, что именно этим самым мерам наша страна главным образом обязана своей нынешней стабильностью. Опыт, великий критерий мудрости, с лихвой доказал, что те масштабные планы реформ, сопротивлению которым герцог Веллингтон посвятил свою политическую жизнь, были — я не скажу, целесообразны или желательны, но — неизбежно необходимы. Та политика сопротивления народной воле, которую он постоянно советовал, — это ровно та политика, которая проводилась после Венского конгресса во всякой монархии, кроме нашей собственной. Результат этой политики записан для нашего поучения: он записан в том великом взрыве народной страсти, который в минуту своего гнева сокрушил самые гордые троны, уничтожил княжеские семьи, разорил благородные семейства, опустошил прекрасные города. И если бы совету нашего великого полководца последовали, если бы справедливые требования народа были отвергнуты — этот же самый урок был бы записан в анналах нашей собственной земли; и мы бы со всей определенностью не смогли избежать последствий той страшной катастрофы, в которую невежество и эгоизм правителей ввергли всего несколько лет назад большую часть цивилизованного мира.

Столь поразителен контраст между военным гением античных времен и военным гением современной Европы. Причины этого упадка явно прослеживаются в том обстоятельстве, что вследствие колоссального роста числа интеллектуальных занятий немногие способные люди пойдут ныне в профессию, в которую в античности способные люди жадно стремились, поскольку она предоставляла лучшие средства для упражнения тех способностей, которые в более цивилизованных странах находят лучшее применение. Это, поистине, весьма важный сдвиг; и перенаправление столь мощных интеллектов от искусств войны к искусствам мира было медленной работой многих столетий, постепенным, но непрерывным наступлением прогрессирующего знания. Написать историю этих наступлений означало бы написать историю человеческого интеллекта — задачу, которую не в состоянии должным образом выполнить ни один отдельный человек. Но эта тема представляет столь огромный интерес и столь мало изучена, что, хотя я уже завел этот анализ дальше, чем намеревался, я не могу не отметить того, что представляется мне тремя главными путями, посредством которых воинский дух древнего мира был ослаблен прогрессом европейского знания.

Первый из них возник из изобретения пороха, которое, хотя и будучи военным устройством, по своим результатам оказалось чрезвычайно полезным для интересов мира. [340] Это важное изобретение, как говорят, было сделано в тринадцатом веке; [341] однако оно не получило всеобщего распространения вплоть до четырнадцатого или даже начала пятнадцатого века. Едва оно вошло в обиход, как произвело великий переворот во всей структуре и практике войны. До этого времени считалось долгом почти каждого гражданина быть готовым вступить на военную службу либо с целью защиты собственной страны, либо с целью нападения на другие. [342] Регулярные армий были совершенно неизвестны; и вместо них существовало грубое и варварское ополчение, всегда готовое к бою и вечно не желающее вдаваться в те мирные занятия, которые тогда повсеместно презирались. Поскольку почти каждый человек был солдатом, военная профессия как таковая не имела отдельного существования; или, говоря точнее, вся Европа составляла одну большую армию, в которой все прочие профессии растворились. Единственным исключением из этого была церковная профессия; но даже она затронута была общей тенденцией, и было вовсе не редкостью видеть крупные отряды войск, ведомые в бой епископами и аббатами, большинству из которых искусства войны были в те дни прекрасно знакомы. [343] Во всяком случае, люди неизбежно делились между этими двумя профессиями: единственными призваниями были война и теология; и если вы отказывались вступать в церковь, вы были обязаны служить в армии. Как естественное следствие, все по-настоящему важное напрочь пренебрегалось. Было, правда, много священников и много воинов, много проповедей и много битв. [344] Но, с другой стороны, не было ни торговли, ни коммерции, ни мануфактур; не было ни науки, ни литературы: полезные искусства были абсолютно неизвестны; и даже высшие слои общества не были знакомы не только с самыми обыкновенными удобствами, но и с элементарными приличиями цивилизованной жизни.

Но как только порох вошел в употребление, было положено основание великим переменам. Согласно старому упреждению, человеку стоило лишь обладать тем, что он обычно наследовал от отца — либо мечом, либо луком, — и он был готов к выходу в поле. [345] Согласно новой системе, потребовались новые средства, и снаряжение стало более дорогим и сложным. Во-первых, возникла необходимость в поставках пороха; [346] затем появилось обладание мушкетами, которые были дорогостоящими видами оружия и считались трудными в обращении. [347] Затем появились и другие приспособления, к которым порох естественным образом привел, такие как пистолеты, бомбы, мортиры, снаряды, мины и тому подобное. [348] Все эти вещи, увеличивая сложность военного искусства, усиливали необходимость дисциплины и практики; в то же время изменение, происходившее в обычном оружии, лишало подавляющее большинство людей возможности его приобретать. Чтобы соответствовать этим изменившимся обстоятельствам, была организована новая система: и было сочтено целесообразным обучать отряды людей исключительно для целей войны и отделять их по возможности от тех прочих занятий, в которых прежде время от времени участвовали все солдаты. Так возникли регулярные армии, первые из которых были сформированы в середине пятнадцатого века, [349] почти сразу же после того, как порох получил всеобщее распространение. Так же возник и обычай найма наемных войск; на этот счет мы находим несколько более ранних примеров, хотя практика эта окончательно не утвердилась до последней трети четырнадцатого века. [350]

Важность этого движения вскоре проявилась в том изменении, которое оно произвело в классификации европейского общества. Поскольку регулярные войска благодаря своей дисциплине были более пригодны в борьбе с нерагом, а также находились под более непосредственным контролем правительства, естественным образом последовало, что по мере осознания их достоинств старое ополчение должно было сначала пасть в глазах общественности, затем оказаться заброшенным, а после — заметно уменьшиться. В то же время это сокращение численности недисциплинированных солдат лишало страну части ее военных ресурсов и делало необходимым уделять больше внимания дисциплинированным и ограничивать их более исключительно воинскими обязанностями. Так было впервые четко установлено разделение между солдатом и штатским лицом; и возникла отдельная военная профессия, [351] которая, состоя из сравнительно небольшой части от общего числа граждан, оставляла остальных заниматься каким-либо иным делом. [352] Таким образом огромные массы людей постепенно отучались от своих старых воинских привычек; и будучи, так сказать, принуждены к гражданской жизни, их энергия становилась доступной для общих целей общества и для культивирования тех мирных искусств, которыми прежде пренебрегали. Результатом стало то, что европейский ум, вместо того чтобы быть, как прежде, занятым исключительно войной или теологией, теперь проложил себе средний путь и создал те великие ветви знания, которым современная обязан своим происхождением цивилизация. В каждом последующем поколении эта тенденция к раздельной организации проявлялась все ярче; полезность разделения труда получила четкое признание; и посредством этого само знание продвинулось вперед, а авторитет этого среднего, или интеллектуального, класса соответственно возрос. Каждое прибавление к его силе уменьшало вес двух других классов и сдерживало те суеверные чувства и ту любовь к войне, на которых на ранней стадии общества концентрируется весь энтузиазм. Свидетельства роста и распространения этого интеллектуального принципа столь полны и решительны, что оказалось бы возможным, объединив все ветви знания, проследить почти все его последовательные шаги. В настоящее время достаточно сказать, что, бросив общий взгляд, этот третий, или интеллектуальный, класс впервые проявил независимую, хотя еще и смутную, активность в XIV и XV веках; что в XVI веке эта активность, приняв отчетливую форму, обнаружила себя в религиозных вспышках; что в XVII веке его энергия, став более практической, была обращена против злоупотреблений правительства и вызвала череду мятежей, от которых едва ли избежала какая-либо часть Европы; и наконец, что в XVIII и XIX веках он распространил свои цели на каждый департамент общественной и частной жизни, распространяя просвещение, обучая законодателей, контролируя королей и, прежде всего, устанавливая на надежном фундаменте верховенство общественного мнения, которому ныне строго подконтрольны не только конституционные монархи, но даже самые деспотичные государи.

Это, поистине, грандиозные вопросы, и без некоторого понимания их никто не сможет постичь нынешнее состояние европейского общества или составить хоть малейшее представление о его будущих перспективах. Тем не менее достаточно того, что читатель теперь улавливает то, как столь незначительный предмет, как изобретение пороха, ослабил воинский дух, сократив число лиц, для которых практика войны была привычной. Безусловно, существовали и другие, сопутствующие обстоятельства, которые клонились в том же направлении; однако использование пороха оказалось наиболее действенным, поскольку, увеличив сложность и дороговизну войны, оно сделало отдельную военную профессию незаменимой; и тем самым, ограничивая действие воинского духа, оставило избыток, нерастраченную энергию, которая вскоре нашла себе выход в мирных занятиях, вдохнула в них новую жизнь и начала обуздывать ту страсть к завоеваниям, которая, хотя и естественная для варварского народа, является главным врагом знания и самым пагубным из тех болезненных аппетитов, от которых слишком часто страдают даже цивилизованные страны.

Второе интеллектуальное движение, благодаря которому любовь к войне уменьшилась, значительно моложе и еще не произвело всех своих естественных следствий. Я имею в виду открытия, сделанные политической экономией — отраслью знания, с которой даже мудрейшие из древних не были знакомы ни малейшим образом, но которая обладает важностью, преувеличить которую трудно, и примечательна к тому же тем, что является единственным предметом, непосредственно связанным с искусством управления, который до сих пор поднялся до уровня науки. Практическая ценность этого благородного исследования, хотя, пожалуй, и известная в полной мере лишь более продвинутым мыслителям, постепенно начинает осознаваться людьми с обыкновенным образованием; но даже те, кем она понята, судя по всему, обращали мало внимания на то, как посредством ее влияния напрямую продвигались интересы мира, а следовательно, и цивилизации. [353] То, каким образом это было осуществлено, я постараюсь объяснить, поскольку это представит еще один аргумент в поддержку того великого принципа, который я желаю утвердить.

Хорошо известно, что среди различных причин войны торговое соперничество некогда было одной из самых заметных; и существует множество примеров ссор из-за провозглашения какого-то конкретного тарифа или защиты какого-нибудь излюбленного производства. Споры такого рода основывались на весьма невежественном, но весьма естественном представлении о том, что преимущества торговли зависят от торгового баланса и что все, что выигрывает одна страна, должно быть потеряно другой. Полагали, что богатство состоит исключительно из денег и что поэтому жизненным интересом каждого народа является импорт малого количества товаров и большого количества золота. Всякий раз, когда это удавалось, дела объявлялись находящимися в надежном и здоровом состоянии; но если этого не происходило, заявлялось, что наши ресурсы истощаются и что какая-то другая страна берет над нами верх и обогащается за наш счет. [354] Единственным средством от этого было согласование торгового договора, который обязывал бы оскорбительную нацию брать больше наших товаров и давать нам больше своего золота; если же они отказывались подписывать договор, возникала необходимость призвать их к разуму, и для этой цели снаряжалось вооружение для нападения на народ, который, уменьшая наше богатство, лишил нас тех денег, посредством которых единственно можно было расширять торговлю на зарубежных рынках. [355]

Это неверное понимание истинной природы товарообмена некогда было всеобщим; [356] и будучи воспринято даже способнейшими политиками, оно не только служило непосредственной причиной войны, но и усиливало те чувства естественной ненависти, которыми война поощряется: каждая страна полагала, что она имеет прямую заинтересованность в уменьшении богатства своих соседей. [357] В XVII или даже в конце XVI века действительно нашлось один-два выдающихся мыслителя, которые разоблачили некоторые заблуждения, лежавшие в основе этого мнения. [358] Но их аргументы не нашли благосклонности у тех политиков, которые тогда управляли европейскими делами. Сомнительно, чтобы они были известны; и несомненно, что будучи известными, они презирались государственными деятелями и законодателями, которые в силу постоянства своих практических занятий не могут обладать достаточным досугом, чтобы освоить каждое новое открытие, совершаемое последовательно; и которые в результате, как общность, всегда плетутся позади своего века. В итоге они продолжали совершать промахи на старой колее, полагая, что ни одна торговля не может процветать без их вмешательства, тревожа эту торговлю неоднократными и обременительными регламентами и принимая за аксиому, что долг каждого правительства — приносить пользу торговле собственного народа посредством нанесения ущерба торговле других. [359]

Но в XVIII веке долгая череда событий, которую я прослежу в дальнейшем, подготовила почву для духа усовершенствований и стремления к реформам, каких мир дотоле не видывал. Это великое движение проявило свою энергию во всех сферах знания; и именно тогда была впервые предпринята успешная попытка поднять политическую экономию до статуса науки путем открытия законов, регулирующих создание и распределение богатства. В 1776 году Адам Смит опубликовал «Богатство народов»; если смотреть на его конечные результаты, это, пожалуй, самая важная книга из всех, когда-либо написанных, и несомненно самый ценный вклад, когда-либо внесенный отдельным человеком в дело утверждения принципов, на которых должно базироваться правительство. В этом великом труде старая теория протекционизма в ее применении к торговле была разрушена почти во всех ее частях; [360] учение о торговом балансе было не просто подвергнуто нападкам, но была продемонстрирована его фальшь; и бесчисленные нелепости, копившиеся веками, были в одночасье сметены. [361]

Если бы «Богатство народов» появилось в любой предшествующий век, оно разделило бы участь великих трудов Стаффорда и Серры; и хотя принципы, за которые оно выступало, несомненно возбудили бы внимание мыслителей-теоретиков, они по всей вероятности не произвели бы никакого эффекта на практических политиков или, во всяком случае, оказали бы лишь косвенное и ненадежное влияние. Но распространение знаний к тому времени стало столь всеобщим, что даже наши рядовые законодатели оказались до некоторой степени подготовленными к восприятию этих великих истин, которые в прежний период они презрели бы как праздные новинки. Результатом стало то, что доктрины Адама Смита вскоре проложили себе путь в Палату общин; [362] и будучи приняты несколькими ведущими членами, они были выслушаны с изумлением этим великим собранием, чьи мнения главным образом регулировались мудростью их предков и которое неохотно верило в то, что людьми Нового времени может быть открыто что-то, чего еще не знали древцы. Но напрасно подобные люди всегда восстают против давления наступающего знания. Ни одна великая истина, которая была однажды найдена, никогда впредь не была утрачена; и не было сделано еще ни одного важного открытия, которое в конечном счете не смело бы все на своем пути. Точно так же принципы свободной торговли, как они были продемонстрированы Адамом Смитом, и все проистекающие из них следствия встретили тщетное сопротивление со стороны подавляющего большинства обеих палат парламента. Год за годом великая истина пробивала себе дорогу; неуклонно продвигаясь вперед, никогда не отступая назад. [363] Большинство сначала было оставлено несколькими способными людьми, затем рядовыми людьми, затем оно превратилось в меньшинство, затем даже меньшинство стало таять; и в наши дни, спустя восемьдесят лет после публикации «Богатства народов» Смита, не сыщется никого с терпимым образованием, кто не стыдился бы придерживаться мнений, которые до времен Адама Смита принимались повсеместно.

Таков способ, посредством которого великие мыслители управляют делами людей и своими открытиями регулируют поступки наций. И поистине история одного только этого триумфа должна быть достаточна, чтобы умерить самомнение государственных деятелей и законодателей, которые столь преувеличивают важность своего ремесла, приписывая великие результаты собственным изменчивым и сиюминутным ухищрениям. Ибо откуда они почерпнули то знание, в обладании которым всегда готовы признать свою заслугу? Как они обрели свои мнения? Как они добрались до своих принципов? Вот элементы их успеха; и их они могут узнать лишь от своих учителей — от тех великих наставников, которые, движимые вдохновением гения, оплодотворяют мир своими открытиями. Поделом говорится об Адаме Смитите — и говорится без страха быть опровергнутым, — что этот одинокий шотландец публикацией одного-единственного труда внес в дело человеческого счастья больший вклад, нежели было осуществлено соединенными способностями всех государственных деятелей и законодателей, чьи имена сохранила для нас достоверная история.

Результат этих великих открытий не входит в мою задачу исследовать здесь, за исключением той меры, в какой они способствовали уменьшению энергии воинского духа. И то, как они это осуществили, может быть изложено легко. До тех пор пока всеобще считалось, что богатство страны заключается в ее золоте, разумеется, считалось также, что единственная цель торговли заключается в увеличении притока драгоценных металлов; поэтому стало естественным ожидать от правительства принятия мер, посредством которых такой приток мог бы быть обеспечен. Это, однако, могло быть сделано лишь путем истощения золотых запасов других стран — результат, которому они, ровно по тем же причинам, яростно противились. Как следствие, любая идея подлинной взаимности становилась невозможной: каждый торговый договор был попыткой одной нации перехитрить другую; [364] каждый новый тариф был объявлением вражды; и то, что должно быть самым мирным из всех занятий, превратилось в одну из причин тех национальных ревностей и национальных враждебностей, которыми главным образом поощряется война. [365] Но как только стало отчетливо понятно, что золото и серебро не являются богатством, а служат лишь представителями богатства; когда люди начали видеть, что само богатство исключительно состоит из той стоимости, которую мастерство и труд могут придать сырью, и что деньги не имеют для нации никакой возможной пользы, кроме как измерять и пускать в оборот их богатства; когда эти великие истины получили признание, [366] все старые представления относительно торгового баланса и высшей важности драгоценных металлов в один миг рухнули. Эти чудовищные заблуждения рассеялись, и истинная теория товарообмена была с легкостью выведена. Было осознано, что если торговле позволено быть свободной, ее преимуществами поделится каждая страна, которая в нее вовлекается; что в отсутствие монополии выгоды торговли по необходимости взаимны; и что, далеко не завися от количества полученного золота, они проистекают просто из той легкости, с которою нация избавляется от тех товаров, которые может произвести наиболее дешево, и получает взамен те товары, которые могла бы произвести лишь с большими затратами, но которые другая нация в силу мастерства своих рабочих или щедрости природы может позволить себе поставить по более низкой цене. Отсюда следовало, что с меркантильной точки зрения было бы столь же нелепо пытаться обеднить народ, с которым мы торгуем, сколь было бы нелепо для лавочника желать несостоятельности богатого и постоянного клиента. В результате коммерческий дух, который прежде бывал воинственным, теперь неизменно пацифичен. [367] И хотя сущая правда, что и один торговец из ста не знаком с аргументами, на которых основаны эти экономические открытия, это не мешает тому эффекту, который сами открытия производят на его собственный ум. На торговый класс, как и на любой другой, воздействуют причины, различить которые способны лишь немногие члены этого класса. Так, например, из всех бесчисленных противников протекционизма едва ли сыщется хотя бы горстка тех, кто способен привести веские причины в оправдание своего противодействия. Но это не мешает противодействию осуществляться. Ибо огромное большинство людей всегда следует с безоговорочным подчинением духу собственного времени; а дух времени есть не что иное, как его знание и то направление, которое это знание принимает. Как в повседневных обычных занятиях каждый извлекает пользу для своих удобств и для своей общей безопасности из прогресса множества искусств и наук, название которых он, быть может, даже не знает, точно так же и торговый класс извлекает пользу из тех великих экономических открытий, которые в течение двух поколений уже произвели полный переворот в торговом законодательстве нашей страны и которые ныне действуют медленно, но неуклонно на те прочие европейские государства, где общественное мнение менее мощно и потому труднее утверждать великие истины и искоренять старые злоупотребления. Поэтому, хотя абсолютная правда, что среди торговцев сравнительно небольшое число знакомо с политической экономией, не менее верно и то, что они обязаны значительной долей своего богатства политическим экономистам; те, устранив преграды, которыми невежество сменявших друг друга правительств затрудняло торговлю, утвердили ныне на прочном фундаменте то коммерческое процветание, которое едва ли не наименьшая из наших национальных слав. Совершенно несомненно и то, что это же самое интеллектуальное движение уменьшило вероятность войны, выяснив принципы, которые должны регулировать наши торговые отношения с зарубежными странами; доказав не только бесполезность, но и позитивный вред, причиняемый вмешательством в них; и наконец, развенчав те давно укоренившиеся заблуждения, которые, побуждая людей верить, будто нации являются естественными врагами друг друга, поощряли те дурные чувства и подпитывали те национальные ревности, силой которых воинский дух был обязан немалой долей своего бывшего влияния.

Третьей великой причиной, ослабившей любовь к войне, стал тот способ, которым открытия, касающиеся применения пара к целям путешествий, облегчили сношения между различными странами и тем самым помогли разрушить то невежественное презрение, которое одна нация склонна испытывать к другой. Так, например, те жалкие и наглые измышления, которые некогда направлялись значительной частью английских авторов против нравственности и частного характера французов и — стыдно сказать — даже против целомудрия французских женщин, немало способствовали ожесточению сердитых чувств, существовавших тогда между двумя первыми странами Европы; раздражая англичан французскими пороками, раздражая французов английской клеветой. Точно так же было время, когда каждый честный англичанин твердо верил, что он способен победить десяток французов — класса существ, к коим он питал суверенное презрение как к тощей и недоразвитой расе, которая пила кларет вместо бренди, питалась исключительно лягушками; жалких негодяев, слушавших мессу каждое воскресенье, падавших ниц перед идолами и даже поклонявшихся Папе. С другой стороны, французов учили презирать нас как грубых, неграмотных варваров без вкуса и человечности; угрюмых, скверно устроенных людей, живущих в несчастливом климате, где вечный туман, перемежаемый лишь дождем, не позволяет солнцу показаться вовсе; страдающих от столь глубокой и застарелой меланхолии, что враги окрестили ее английской хандрой; и под влиянием этого жестокого недуга постоянно совершающих самоубийства, особенно в ноябре, когда мы, как хорошо известно, вешаемся и стреляем тысячами. [368]

Всякий, кто глубоко заглядывал в старую литературу Франции и Англии, знает, что таковы были мнения, которые две первые нации Европы в невежестве и простоте своих сердец питали друг относительно друга. Но прогресс усовершенствований, сведя две страны в тесный и интимный контакт, рассеял эти глупые предрассудки и научил каждый народ восхищаться и — что еще более важно — уважать друг друга. И чем больше контакт, тем больше уважение. Ибо что бы ни изволили утверждать теологи, достоверно известно, что человечество в целом имеет куда больше добродетели, чем порока, и что в каждой стране хорошие поступки происходят чаще дурных. Воистину, если бы это было иначе, преобладание зла давно уничтожило бы человеческий род и не оставило бы даже единого человека, который оплакивал бы вырождение своего вида. Дополнительным доказательством этого служит тот факт, что чем больше нации общаются друг с другом и чем больше они видят и знают своих собратьев, тем быстрее исчезают древние вражды. Происходит это потому, что расширенный опыт доказывает: человечество не так радикально дурно, как нас с младенчества учат верить. Но если бы пороки действительно были частіше добродетелей, следствием являлось бы то, что возрастающее слияние общества увеличивало бы наше дурное мнение о других; ибо хотя мы можем любить собственные пороки, мы, как правило, не любим пороки наших соседей. Однако столь далеко от этого актуальное следствие, что всегда обнаруживалось: те, чье обширное знание позволяет им лучше всего быть знакомыми с общим ходом человеческих поступков, являются как раз теми, кто придерживается наиболее благоприятного о них взгляда. Величайший наблюдатель и самый глубокий мыслитель неизменно выступает наиболее снисходительным судьей. Именно одинокий мизантроп, вынашивающий в себе свои мнимые обиды, наиболее склонен преуменьшать хорошие качества нашей природы и преувеличивать плохие. Или же это какой-нибудь глупый и невежественный монах, проживающий свое существование в праздном уединении, льстящий собственному тщеславию осуждением пороков других; и так исступленно браня радости жизни, он мстит тому обществу, от которого по собственному суеверию оказался отречен. Таков сорт людей, которые наиболее настойчиво настаивают на разложении нашей природы и на том вырождении, в которое мы впали. Колоссальное зло, порожденное подобными мнениями, хорошо понимают те, кто изучал историю стран, в коих они распространены и были распространены. Оттого среди бесчисленных благ, извлекаемых из прогрессирующего знания, немногие столь же важны, как те улучшенные средства сообщения, [369] которые, увеличивая частоту, с коей нации и индивиды вступают в контакт, в чрезвычайной степени скорректировали их предрассудки, повысили мнение, которое каждый составляет друг о друге, уменьшили их взаимную враждебность и тем самым, распространяя более благоприятный взгляд на нашу общую природу, стимулировали нас развивать те беспредельные ресурсы человеческого рассудка, само существование которых некогда считалось едва ли не ересью.

Это как раз то, что произошло в современной Европе. Французский и английский народы силой одного лишь возросшего контакта научились думать друг о друге более благоприятно и отбросить то глупое презрение, в котором обе нации некогда предавались. В этом, как и во всех случаях, чем лучше одна цивилизованная страна знакома с другой, тем больше она найдет поводов для уважения и подражания. Ибо из всех причин национальной ненависти невежество — самая мощная. Когда вы увеличиваете контакт, вы устраняете невежество и тем самым уменьшаете ненависть. [370] Это истинная связь милосердия; и она стоит всех уроков, которые моралисты и духовники способны преподать. Они преследовали свое призвание веками, не производя ни малейшего эффекта в деле уменьшения частоты войн. Но можно сказать без малейшего преувеличения, что каждая новая проложенная железная дорога и каждый свежий пароход, пересекающий пролив, являются дополнительными гарантиями сохранения того долгого и нерасторжимого мира, который на протяжении сорока лет связывал воедино судьбы и интересы двух цивилизованнейших наций Земли.

Таким образом, насколько мне позволяют мои знания, я постарался указать причины, которые привели к сокращению религиозных преследований и войн — двух величайших зол, которыми люди до сих пор ухитрялись терзать своих собратьев. Вопрос об упадке религиозных преследований я затронул лишь вкратце, поскольку он будет более подробно рассмотрено в последующей части этого тома. Тем не менее, было высказано достаточно, чтобы доказать, сколь по сути это интеллектуальный процесс и сколь мало пользы в данном вопросе может принести деятельность нравственных чувств. Причины упадка воинственного духа я исследовал с изрядной и, возможно, для некоторых читателей утомительной подробностью, и результатом этого исследования стал вывод о том, что данный упадок объясняется ростом интеллектуальных классов, которым военные классы неизбежно противостоят. Углубляя исследование еще немного, мы посредством дальнейшего анализа установили существование трех огромных, хотя и второстепенных причин, ускоривших общее движение. Это изобретение порока, открытия политической экономии и открытие усовершенствованных средств передвижения. Таковы три великих способа, или канала, посредством которых прогресс знания ослабил старый воинственный дух; и путь, которым они осуществили это, был, я надеюсь, указан со всей ясностью. Факты и аргументы, которые я привел, были, могу сказать с чистой совестью, подвергнуты тщательному и неоднократному анализу; и я совершенно не вижу никаких оснований для того, чтобы их достоверность можно было подвергнуть сомнению. Что они покажутся неприятными определенным кругам, я прекрасно осознаю; но неприятный характер какого-либо утверждения едва ли может считаться доказательством его ложности. Источники, из которых были почерпнуты свидетельства, указаны в полном объеме, а аргументы, надеюсь, изложены справедливо. И из них вытекает важнейший вывод. Из них мы обязаны заключить, что два древнейших, величайших, наиболее укоренившихся и широко распространенных зла, какие только были известны человечеству, постоянно, хотя в целом и медленно, убывают; и что это убывание совершается вовсе не благодаря нравственным чувствам или нравственным поучениям, а исключительно благодаря активности человеческого интеллекта и тем изобретениям и открытиям, которые человек на протяжении долгого ряда сменяющих друг друга веков сумел совершить.

Поскольку же в двух важнейших явлениях, которые представляет развитие общества, нравственные законы неуклонно и неизменно подчинялись законам интеллектуальным, возникает веское предположение, что в менее значительных делах имел место тот же процесс. Доказать это во всей полноте и возвести тем самым предположение в степень абсолютной достоверности означало бы написать не введение в историю, а саму историю. Читатель должен поэтому довольствоваться пока тем, что, как я сознаю, является лишь приближением к доказательству; полное же доказательство неизбежно откладывается до последующих томов этого труда, в которых я обязуюсь показать, что прогресс, совершенный Европой от варварства к цивилизации, целиком и полностью обязан ее интеллектуальной активности; что передовые страны уже в течение нескольких веков продвинулись достаточно далеко, чтобы стряхнуть с себя влияние тех физических факторов, которые на более ранней стадии могли нарушать их развитие; и что хотя нравственные факторы все еще сильны и по-прежнему вызывают временные потрясения, они представляют собой лишь отклонения, которые, если сравнить долгие периоды времени, уравновешивают друг друга и таким образом в общей сумме полностью исчезают. Так что в широком и всеобъемлющем взгляде изменения у любого цивилизованного народа в своей совокупности зависят исключительно от трех вещей: во-первых, от объема знаний, которыми обладают его наиболее способные люди; во-вторых, от направления, которое принимают эти знания, то есть от рода предметов, к которым они относятся; в-третьих, и прежде всего, от степени распространения этих знаний и свободы, с которой они проникают во все слои общества.

Таковы три главных двигателя каждого цивилизованного государства; и хотя их действие то и дело нарушается пороками или добродетелями влиятельных индивидов, эти нравственные чувства взаимно корректируются, а средний показатель за долгие периоды остается неизменным. В силу причин, нам неведомых, нравственные качества, несомненно, постоянно варьируются; так что у одного человека или даже в одном поколении будет наблюдаться избыток благих намерений, в другом — избыток дурных. Но у нас нет оснований полагать, что в соотношении тех, кто от природы обладает благими намерениями, и тех, в ком дурные кажутся присущими от рождения, произошли какие-либо перманентные изменения. В том, что можно назвать врожденной и изначальной моралью человечества, никакого прогресса, насколько нам известно, не наблюдается. Из различных страстей, с которыми мы рождаемся, одни преобладают в одно время, другие — в другое; но опыт учит нас, что, поскольку они всегда противоположны друг другу, они удерживаются в равновесии силой своего собственного противодействия. Активность одного побуждения корректируется активностью другого. Ибо каждому пороку соответствует своя добродетель. Жестокость уравновешивается благожелательностью; страданием возбуждается сострадание; несправедливость одних вызывает милосердие других; новые беды встречают новые средства защиты, и даже самые чудовищные преступления, какие только бывали известны, не оставляют после себя никакого неизгладимого впечатления. Опустошение стран и истребление людей — это потери, которые неизменно восполняются, и по прошествии нескольких веков от них не остается и следа. Гигантские преступления Александра или Наполеона спустя какое-то время теряют всякое действие, и дела мира возвращаются к своему прежнему уровню. Таковы прилив и отлив истории, вечное движение, которому мы подвержены в силу законов нашей природы. Над всем этим возвышается гораздо более мощное движение; и по мере того как катится волна, то наступая, то отступая, среди ее бесконечных колебаний остается одна-единственная вещь, которая длится вечно. Действия дурных людей порождают лишь временное зло, действия хороших людей — лишь временное благо; и в конце концов добро и зло полностью затихают, нейтрализуются последующими поколениями, поглощаются непрерывными движениями грядущих веков. Но открытия великих людей никогда не покидают нас; они бессмертны, они содержат те вечные истины, которые переживают крушение империй, переживают борьбу враждующих вероучений и видят закат сменяющих друг друга религий. У всех них свои различные меры и свои различные критерии; один набор мнений для одной эпохи, другой — для другой. Они проходят, как сон; они подобны ткани сновидения, от которой не остается и следа. Остаются лишь открытия гения: именно им мы обязаны всем, что имеем ныне, они принадлежат всем векам и всем временам; никогда не юные и никогда не старые, они несут в себе семена собственной жизни; они струятся в вечном и неумирающем потоке; они по сути своей кумулятивны и, давая начало тем дополнениям, которые они получают впоследствии, они тем самым влияют на самое отдаленное потомство и по прошествии веков производят больший эффект, чем были способны произвести даже в момент своего обнародования.