«История, нравы и обычаи индейских наций»

Однажды во время своих странствий я повстречал индейца с сыном; первый, хоть и не был падок на выпивку, на сей раз выпил немного спиртного с кем-то из знакомых, последствия чего теперь и ощущал. Шагая впереди меня по тропе, он вдруг отскочил назад и в сторону со словами: «О! какая чудовищная змея!» На мой вопрос, где лежит змея, он указал на что-то со словами: «Да вон там, поперек тропы!» «Змея! — сказал я, — это всего лишь обгоревший черный стволик, упавший на землю». Однако его не удавалось переубедить; он твердил, что это змея и ничто иное; поэтому, чтобы обойти ее, он сошел с тропы и вернулся на нее несколько дальше. Пропутешествовав вместе около двух часов, в течение которых он почти ничего не говорил, мы остановились на ночлег. Проснувшись около полуночи, я увидел его сидящим и курящим трубку, погруженным, судя по всему, в глубокие мысли. Я спросил его, почему он не ложится спать? На что он ответил: «О, мой друг! столько всего толпится у меня в голове! Я совершенно потерял счет мыслям!»

Хеквельдер. «И о чем же ты думаешь?»

Индеец. «Ты сказал, что это была не змея, которой я испугался и которая лежала поперек тропы?»

Хеквельдер. «Я так и сказал; и, право же, это было не что иное, как опаленный черным пламенем лесного пожара молодой стволик».

Индеец. «Ты в этом уверен?»

Хеквельдер. «Да; и я тогда кричал тебе, чтобы ты посмотрел, как я на нем стою; и если у тебя все еще есть сомнения, спроси своего сына и двух идущих со мной индейцев, и они скажут тебе то же самое».

Индеец. «О странно! А я принял ее за необычайно большую змею, которая двигалась так, будто собиралась меня укусить! — Не могу прийти в себя от удивления, что выпитое мной спиртное, которого, впрочем, было немного, могло так меня обмануть! Но я думаю, что теперь понял, почему индейцы так часто убивают друг друга в пьяном виде, едва ли понимая, что они делают; а когда им потом рассказывают о том, что они натворили, они списывают все на находившееся в них в тот момент спиртное и говорят, что это сделало спиртное. Я подумал, что раз на сей раз я увидел живую змею в мертвой деревяшке, то в другой раз я могу принять человека, возможно, кого-то из собственной семьи, за медведя или какого-нибудь другого свирепого зверя и убить его. Можешь ли ты, мой друг, сказать мне, что содержится в безоне, что так сбивает с толку и так преображает вещи? Неужели это невидимый дух? Это должно быть что-то живое; или у белых людей есть среди них колдуны, которые подмешивают что-то в спиртное, чтобы обмануть тех, кто его пьет? Пьют ли белые люди то же самое спиртное, что дают индейцам? Убивают ли они тоже людей в пьяном виде и откусывают ли друг другу носы, как это делают индейцы? Кто научил белых людей готовить столь пагубный безон?»

Я ответил на все эти вопросы и на несколько других, заданных мне, наилучшим из доступных мне способов, на что он возразил, и наш разговор продолжился следующим образом:

Индеец. «Что ж, если, как ты говоришь, злой дух не может быть изобретателем этого напитка; если в некоторых случаях он умеренно используется среди вас в качестве лекарства, и если ваши враки могут приготовить из него или с помощью небольшого его количества некие целебные бесоны, всё же я должен верить, что когда он действует так, как ты видел, тут не обойтись без злого духа — либо он подмешивает что-то дурное без ведома тех, кто его готовит, либо у вас есть колдуны, умеющие его околдовывать. — Быть может, они делают это лишь с тем, что предназначено для индейцев; ибо дьявол не друг индейцам, так как они не хотят поклоняться ему так, как они поклоняются доброму духу, и поэтому я верю, что он добавляет что-то в бесон с целью их уничтожения».

Хеквельд. «Что дьявол может делать с этим напитком, я не могу сказать; но я верю, что он причастен ко всему дурному. Когда индейцы убивают друг друга, откусывают друг у друга носы или совершают столь нечестивые поступки, он, без сомнения, весьма доволен; ибо, как сказал сам Бог, он — губитель и убийца».

Индеец. «Ну что ж, теперь мы думаем одинаково, и отныне он больше никогда не обманет меня и не соблазнит выпить его бесон!»

Среди белых торговцев, которым выгодно спаивать индейцев, чтобы приобретать их пушнину по более дешевой цене, распространено мнение, будто те непременно хотят крепких напитков и не станут вступать в сделку, если не будут уверены, что получат их. Я признаю, что мне доводилось видеть подобные случаи; но я мог бы также назвать множество таких, которые известны мне по собственному опыту, когда индейцы не только отказывались от спиртного, но в течение нескольких дней сопротивлялись всем попыткам принудить их хотя бы попробовать его, прекрасно сознавая, как и те, кто им его предлагал, что стоить им лишь приложиться к нему губами, — такова была их слабость в этом отношении, — как неизбежно последует опьянение.

Я могу, пожалуй, предложить правдоподобное объяснение того, почему индейцы так любят спиртные напитки. Причина, как я полагаю, заключается в том, что они питаются почти исключительно свежим мясом и зелеными овощами, такими как кукуруза, тыквы, кабачки, картофель, огурцы, дыни, фасоль и т. д., из-за чего у них в желудках возникает тяга к какой-нибудь приправе, особенно (как это часто бывает) когда они долгое время обходится без соли. В таких случаях они с одинаковым рвением набрасываются на любые кислые вещества: уксус, если им удается его добыть, они пьют в значительных количествах и ничтоже сумняшеся проходят тридцать или сорок миль в поисках клюквы, независимо от того, в сезоне она или нет. Они также собирают дикие яблоки, дикий виноград и другие кислые и даже горькие на вкус плоды в качестве замены соли, а весной обдирают кору с деревьев, выделяющих кисловатый сок, который они слизывают с величайшей жадностью. Если они долгое время обходились без соли и им посчастливится раздобыть ее немного, они проглатывают за раз столовую ложку этого минерального вещества, к которому, по их словам, одинаково испытывают тягу как они сами, так и их лошади.

Индейцы прекрасно осознают всю степень падения, до которой они дошли из-за злоупотребления крепкими напитками, и всякий раз, когда заходит речь об этом, неизменно упрекают белых за то, что те вовлекли их в эту пагубную привычку. Я легко мог бы доказать, насколько виновны в этом отношении белые, если бы стал рассказывать множество анекдотов, которые я предпочитаю предать забвению. Следующего будет вполне достаточно, чтобы опровергнуть тех неискренних торговцев, которые стремятся переложить вину с себя на бедных, введенных в заблуждение индейцев.

В 1769 году некий индеец из Саскуэханны, прибывший в Вифлеем (Бетлхем) со своими сыновьями для продажи пушнины, был встречен торговцем из соседнего городка, который обратился к нему со словами: «Ну что же! Томас, я поистине верю, что ты обратился в моравяне». — «Моравяне! — ответил индеец. — С чего ты это взял?» — «Потому что, — возразил тот, — прежде ты приходил к нам продавать свои шкуры и пушнину, а теперь сбываешь их моравянам». — «Вот как! — отозвался индеец. — Теперь я тебя хорошо понимаю и знаю, что ты хочешь сказать. А теперь послушай меня. Послушай, мой друг! Когда я прихожу в это место со своими шкурами и пушницей для торговли, здешние люди добры, они дают мне вдоволь хорошей еды и расплачиваются деньгами или всем, что мне нужно, и никто ни слова не говорит мне о питье рома — да я и сам его не прошу! Когда же я прихожу к тебе с пушниной, все кричат мне: "Поди сюда, Томас! Вот ром, пей от души, пей! Тебе от этого не будет вреда". Всё это делается с целью меня обмануть. Когда ты получаешь от меня всё, что тебе нужно, ты называешь меня пьяной собакой и выгоняешь пинком из комнаты. Вот так! Именно так вы обманываете индейцев, когда они приходят к вам торговать. Так что теперь ты знаешь: когда ты увидишь, что я снова иду в твой город, можешь сказать друг другу: "А вот и Томас снова идет! Он больше не моравянский брат, ибо идет к нам, чтобы напиться, чтобы быть обманутым, чтобы его вытолкали из дома и назвали пьяной собакой!"»

ГЛАВА XXXVII. ПОХОРОНЫ.

Я полагаю, что до сих пор не было дано достаточно подробного описания того, как североамериканские индейцы проводят похороны своих умерших. Капитан Карвер сообщает нам, что надоуэсси, среди которых он находился, держали эти церемонии в секрете и не давали ему возможности присутствовать при них. Лоскиэль, хотя он черпал сведения из журналов наших миссионеров, подошел к этой теме довольно поверхностно. Поэтому я рискую повториться лишь в незначительной степени, описывая то, что видел сам, и надеюсь, что подробности, которые я собираюсь изложить, не покажутся лишенными интереса.

Хорошо известно, что индейцы выказывают глубокое уважение к памяти умерших и предают их останки земле с подобающими церемониями. Эти церемонии, однако, не во всех случаях одинаковы, а варьируются в зависимости от обстоятельств и положения покойного; ибо ранг и богатство удостаиваются отличий даже после смерти как у дикарей, так и у цивилизованных народов. Этому, пожалуй, легко найти объяснение. Когда умирает великий вождь, его смерть считается национальной утратой; разумеется, все должны присоединиться к общему выражению своей скорби. Богатый человек, с другой стороны, имел при жизни много друзей, которые не могут приличия ради бросить его в тот момент, когда из его тела вылетел дух; к тому же его состояние обеспечивает средства для пышного поминовения на похоронах, принять участие в котором, как можно легко догадаться, желают многие. Таким образом, социальные различия обнаруживаются даже в естественном состоянии, где полное равенство, если оно вообще где-либо существует, можно было бы с наибольшей вероятностью ожидать найти. Хотя земля и ее плоды являются общими для всех индейцев, тем не менее каждому человеку дозволяется наслаждаться плодами своего труда, и это порождает богатство; и хотя в их социальном устройстве не существует наследственного или даже выборного ранга, однако, поскольку власть следует за мужеством и талантами, те, за кем обычно признается наличие этих качеств, занимают положение выше остальных, и таким образом устанавливается различие рангов. Политики и философы могут рассуждать об этих фактах как им угодно; приводимые мною описания взяты из природы, и я оставляю более способным людям, чем я сам, делать из них надлежащие выводы.

При смерти главного вождя селение оглашается из конца в конец громкими стенаниями женщин, среди которых те, что сидят у тела, выделяются пронзительностью своих криков и неистовым выражением своей скорби. Эта сцена оплакивания покойного тела продолжается день и ночь, пока оно не будет предано земле, причем плакальщицы время от времени сменяются другими женщинами.

Эти почести «оплакивания у тела» воздаются всем: бедным и скромным людям, равно как богатым, великим и могущественным; разница заключается лишь в количестве плакальщиц: у рядового индейца их немного, помимо его ближайших родственников и друзей, а порой и вовсе только они. Женщины (несмотря на всё то, что говорилось об их предполагаемом подчиненном положении и о том, что они низведены до рабского ранга) не удостаиваются после смерти меньшего уважения, чем мужчины, и величайшие почести воздаются останкам жен прославленных воинов или старых вождей, особенно если они сами происходили из знатного рода, что, как бы странно это ни казалось, не является безразличным для индейцев, любящих чтить заслуги своих великих людей в их родственниках. Я присутствовал в 1762 году на похоронах женщины высочайшего ранга и уважения, жены доблестного делаварского вождя Сингаска; поскольку при ее погребении были возданы все почести, которые приняты в таких случаях, я надеюсь, что подробное описание этой церемонии не покажется излишним.

В тот момент, когда она скончалась, о ее смерти было возвещено по всему селению специально назначенными для этого женщинами, которые ходили по улицам с криками: «Ее больше нет! ее больше нет!» Место внезапно представило собой картину всеобщего траура; отовсюду доносились крики и стенания; это было поистине выражением общего чувства по поводу общей утраты.

День прошел таким образом среди скорби и опустошения. На следующее утро, между девятью и десятью часами, двое советников пришли объявить мистеру Томасу Калхуну, индейскому торговцу, и мне, что нас просят присутствовать и помочь на похоронах, которые вскоре должны были состояться. Вследствие этого мы направились к дому усопшей, где нашли ее тело лежащим в гробу (изготовленном плотником мистера Калхуна), одетым и раскрашенным по высшему индейскому разряду. Ее одежды, совершенно новые, были украшены рядами серебряных брошей, один ряд примыкал к другому. По рукавам ее новой рубашки с оборками шли широкие серебряные наручные подвески от плеча до самого запястья, на котором находились ленты, образующие нечто вроде рукавиц, сплетенных вместе из вампума точно так же, как пояса, которые они используют при произнесении речей. Ее длинные заплетенные волосы скреплялись широкими серебряными лентами, одна лента примыкала к другой, но не одинакового размера, а сужаясь от головы книзу и сходясь на нижнем конце в острие. На шее висели пять широких поясов из вампума, связанных на концы вместе, каждый размером меньше предыдущего, причем самый большой доходил ниже ее груди, следующий по величине доставал до нее на расстоянии нескольких дюймов, и так далее, а самый верхний был наименьшим. Ее алые леггинсы были украшены нашитыми разноцветными лентами, а внешние края отделаны мелкими бусинами также различных цветов. Ее мокасины были украшены самыми поразительными фигурами, вышитыми по коже цветными иглами дикобраза, по краям которых вокруг щиколоток было закреплено множество маленьких круглых серебряных бубенчиков размером примерно с ружейную пулю. Все эти вещи вместе с киноварной краской, искусно нанесенной так, чтобы выгодно представить ее в наилучшем виде, украшали ее особу таким образом, что с этим, пожалуй, ничто подобное не могло сравниться.

Когда зрители удалились, из дома вынесли множество предметов и разложили их в гробу везде, где было место для их размещения, среди которых были новая рубашка, выделанная оленья шкура для обуви, пара ножниц, иголки, нитки, нож, оловянный таз и ложка, пинта и другие подобные вещи, а также множество безделушек и прочих мелких предметов, которые она любила при жизни. Затем крышка была закреплена на гробу тремя ремнями, а поперек него близко друг к другу были положены три красивые круглые жерди длиной пять или шесть футов и одна посередине, которые также были закреплены ремнями, нарезанными из дубленой лосиной шкуры; а небольшой мешочек с киноварной краской и кусок фланели, чтобы накладывать ее, были затем засунуты в гроб через отверстие, прорезанное у его изголовья. Это отверстие, как говорят индейцы, служит для того, чтобы дух покойного мог входить и выходить по своему усмотрению, пока не найдет место своего будущего обитания.

Когда всё было готово, носильщикам гроба предложили занять свои места. Мистер Калхун и я были поставлены у передней жерди, две женщины — у средней, и два мужчины — у жерди в хвосте. Несколько женщин из дома, находившегося примерно в тридцати ярдах оттуда, теперь двинулись в путь, неся к месту захоронения большие котлы, блюда, ложки и сушеное лосиное мясо в корзинах, и по сигналу к нашему движению с телом женщины, исполнявшие роль главных плакальщиц, огласили воздух своими пронзительными криками. Порядок процессии был следующим: впереди шел предводитель или проводник — от места нашего нахождения до места погребения. Далее следовал гроб, а вплотную за ним — Сингаска, муж усопшей. За ним шли главные военные вожди и советники племени, после которых следовали мужчины всех рангов и званий. Затем шли женщины и дети, а напоследок — двое крепких мужчин, несших на спинах тюки с товарами европейского производства. Главные плакальщицы со стороны женщин, не присоединившись к рядам, двигались своим путем справа, на расстоянии примерно пятнадцати или двадцати ярдов от нас, но всегда напротив гроба. Поскольку гроб приходилось нести на силе наших рук на расстояние около двухсот ярдов, и он низко свисал между носильщиками, нам приходилось несколько раз отдыхать в пути, и всякий раз, когда мы останавливались, абсолютно все замирали до тех пор, пока мы снова не трогались в путь.

Добравшись до могилы, нам велели остановиться, после чего крышку гроба снова сняли и тело предстало взорам. Затем вся процессия образовала подобие полулунного круга с южной стороны могилы и уселась на земле. Внутри этого круга, на расстоянии примерно пятнадцати ярдов от могилы, было сооружено простое сиденье для мистера Калхуна и меня, в то время как убитый горем Сингаска уединился на некотором расстоянии, где его видели плачущим с опущенной к земле головой. Женщины-плакальщицы уселись в беспорядке недалеко друг от друга среди низкого кустарника, находившегося на расстоянии двенадцати-пятнадцати ярдов к востоку от могилы.

В таком положении мы оставались в течение более чем двух часов; из какого бы то ни было угла не раздавалось ни звука, хотя собравшихся было очень много; никто также не сдвинулся со своего места, чтобы взглянуть на тело, которое было слегка прикрыто чистой белой простыней. Все казались погруженными в глубокие раздумья и торжественный траур. То там, то сям из среды женщин-плакальщиц доносились вздохи и всхлипывания, издаваемые так, чтобы не тревожить собрание; казалось, это делалось скорее для того, чтобы поддерживать чувство скорби живым подобающим случаю образом. Таково было впечатление, произведенное на нас этим долгим молчанием.

Наконец, около часа пополудни, шестеро мужчин выступили вперед, чтобы накрыть гроб крышкой и опустить тело в могилу, как вдруг три женщины-плакальщицы сорвались со своих мест и, протиснувшись между этими мужчинами и гробом, громко призывали покойную «встать, идти с ними и не оставлять их». Они даже хватались за ее руки и ноги; поначалу казалось, будто они ласкают ее, но затем они стали тянуть с большей силой, словно собирались убежать с телом, продолжая при этом кричать: «Встань, встань! Иди с нами! Не оставляй нас! Не бросай нас!» Наконец они удалились, дергая себя за одежды, вырывая волосы и издавая громкие крики и стенания со всеми признаками неистового отчаяния. Усевшись на землю, они продолжали в том же духе кричать, всхлипывать и дергать траву и кусты, словно их разум был совершенно помрачен и они не ведали, что творят.

Как только эти женщины закончили свою часть церемонии, занявшую около пятнадцати минут, шестеро мужчин, которых те прервали и которые оставались на расстоянии примерно пяти футов от гроба, снова выступили вперед и исполнили свой долг. Они опустили гроб в землю и положили поверх могилы вплотную друг к другу две тонкие жерди диаметром около четырех дюймов, с которых была снята кора, после чего удалились. Затем муж усопшей приблизился очень медленным шагом и, подойдя к могиле, прошел по ней по этим жердям, после чего двинулся дальше тем же манером на просторную прилегающую прерию, которая начиналась с этого места.

Когда овдовевший вождь удалился настолько, что уже не мог слышать происходящего у могилы, двое мужчин принесли разукрашенный столб, на котором были выведены различные фигуры, символизирующие положение покойной в обществе и то, что она была женой доблестного воина, и передали его третьему — человеку известному, — который установил его так, чтобы он опирался на гроб у изголовья могилы, проявив большую заботу о том, чтобы определенная часть рисунков была обращена на восток, к восходу солнца; затем, пока он удерживал столб вертикально и в правильном положении, несколько женщин засыпали могилу мотыгами и, уложив поверх сухие листья и куски коры так, чтобы свежей земли не было видно, удалились, а несколько мужчин с заранее заготовленными для этого брусьями огородили могилу примерно по грудь, чтобы оградить ее от приближения диких зверей.

По завершении всей работы, занявшей около часа, мистер Калхун и я рассчитывали, что нам разрешат пойти домой, как нам и хотелось, особенно когда мы увидели быстро приближающуюся с запада грозу; однако индейцы, заподозрив наши намерения, вскоре подошли с шестами и одеялами и за несколько минут соорудили для нас укрытие.

Буря, хоть и непродолжительная, была страшной; дождевая вода текла ручьями; тем не менее все нашли способ обезопасить себя на время ее продолжения, а находясь на территории прерии, мы были вне всякой опасности от вырываемых с корнем или сдуваемых на нас деревьев. Наш лагерь теперь походил на селение или скорее на военный стан — столь великово было число возведенных укрытий.

К счастью, муж усопшей благополучно добрался до лагеря, и теперь, когда буря миновала, всем подали еду, приготовленную на некотором расстоянии от этого места. После окончания трапезы предметы торговли, доставленные двумя мужчинами с хвоста процессии, были разбиты на свертки и распределены среди всех присутствующих. Ни один человек, от мала до велика, не был обойден вниманием, и каждый вкусил от щедрого дара. Разница делалась лишь в том, что те, кто оказал наибольшие услуги, получили самые ценные подарки, и мы были очень рады видеть женщин-плакальщиц хорошо вознагражденными, поскольку им и впрямь выпала тяжелая задача. Девочкам помладше подарили малоценные вещицы вроде лент для подвязок, тесьмы, иголок, бусин и тому подобного; девочки постарше получили пару ножниц, иголки с нитками и ярд-другой ленты. Мальчикам достался нож, варган, шилья или что-то подобное по ценности. Некоторые из взрослых получили новый костюм, состоящий из одеяла, рубашки, набедренной повязки и леггинсов общей стоимостью около восьми долларов; а женщины (я имею в виду тех, кто оказал существенные услуги) — одеяло, рубашки с оборками, судру (шерстяную ткань) и леггинсы общей стоимостью от десяти до двенадцати долларов. Мистеру Калхуну и мне преподнесли по шелковому кашне и паре леггинсов. Товары, распределенные по этому случаю, были оценены мистеру Калхуном в двести долларов; большая их часть была взята из его лавки тем же утром.

После того как мы пробыли в таком заключении более шести часов, процессия завершилась, и мы с мистер Калхуном вместе с остальными удалились по своим домам. В сумерках к могиле отнесли котел с едой и водрузили его на нее, и то же самое делалось каждый вечер в течение трех недель, по истечении которых, как полагали, странница нашла место своего обитания. В течение этого времени стенания женщин-плакальщиц были слышны каждый вечер, хотя и не столь громкие и бурные, как прежде.

Таким образом я описал на основе записей, сделанных мной в то время, церемонии, происходящие у делаварских индейцев при смерти человека высокого ранга и уважения среди них. Похороны лиц низшего звания проводятся с меньшей помпой и меньшими затратами. Когда наследники покойного не могут позволить себе нанять плакальщиц, эту обязанность выполняют их ближайшие родственники и друзья. Но «оплакивание у тела» — это церемония, от которой невозможно отказаться.

Всегда принято, когда умирает индеец, к какому бы рангу или состоянию он ни принадлежал, класть в гроб или могилу множество вещей, принадлежавших покойному, чтобы они были у него, когда понадобятся. Я видел бутылку рома или виски, поставленную в изголовье гроба, и объяснялось это тем, что покойный любил спиртное при жизни и будет рад глотку, когда почувствует усталость в своем путешествии в мир духов.

Когда индеец умирает вдали от дома, принимаются большие меры предосторожности, чтобы могила была хорошо укреплена воткнутыми кольями и положенными на нее бревнами для предотвращения доступа волков к телу; когда время и обстоятельства не позволяют этого, как, например, во время странствий индейцев, тело заворачивают в древесную кору и таким образом опускают в могилу. Если смерть случается на их охотничьих станах, они изготавливают нечто вроде гроба, насколько это возможно, или накрывают тело сверху, чтобы земля не проседала на него, а затем обносят могилу оградой из кольев.

Воинов, павших в бою, по возможности оттаскивают в сторону и хоронят, чтобы враг не снял с них скальпы, а также чтобы тот не узнал числа убитых. В таких случаях они выкатывают из ложа старое бревно и роют могилу настолько глубоко, чтобы возвращенное на место бревно не давило слишком сильно на тело. Если видна хоть какая-то свежая земля, они прикрывают ее гнилым деревом, хворостом или листьями, чтобы нельзя было обнаружить это место. Если у них недостаточно времени для этого или число их мертвецов слишком велико, они бросают тела друг на друга между большими бревнами и насыпают на них любое гнилое дерево или иной мусор. Они никогда, если могут этому помочь, не оставляют своих мертвецов на растерзание диким зверям.

Когда индейцам приходится говорить об умершем человеке, они никогда не упоминают его или ее по имени, дабы не возобновлять скорбь семьи или друзей. Они говорят: «Тот, кто был нашим советником или вождем», «Та, что была женой нашего друга»; либо они ссылаются на какое-то конкретное обстоятельство, например на то, что покойный находился с ними в определенное время или в определенном месте, или совершил некий конкретный поступок, или произнес конкретные слова, которые все помнят, так что каждый понимает, о ком идет речь. Я часто с волнением наблюдал эту замечательную деликатность, которая определенно делает честь их сердцам и показывает, что они от природы открыты для нежнейших чувств человечности.

ГЛАВА XXXVIII. ДРУЖБА.

Те, кто считает, будто дружбе индейца нельзя доверять, глубоко заблуждаются и весьма мало смыслят в истинном характере этих людей природы. Они, правду сказать, мстительны к своим врагам, к тем, кто намеренно причиняет им вред, оскорбляет, обижает или относится к ним с презрением. Действительно, можно сказать, что страсть к мести сильна в них до такой степени, что не знает границ. Происходит это однако не от дурного или злобного нрава, а от буйства природных чувств, не сдерживаемых общественными институтами и непокоренных силой откровенной религии. Нежные и благородные страсти действуют в них не менее мощно, чем страсти противоположного свойства, и они столь же горячи и искренни в своей дружбе, сколь мстительны в своей вражде. Более того, я осмелюсь утверждать, что среди них найдутся те, кто в случае крайней необходимости отдал бы жизнь за друга; я мог бы заполнить множество страниц примерами индейской дружбы и верности не только друг к другу, но и к людям других народов и иного цвета кожи. Как часто, когда между ними и белыми назревали войны, они предупреждали тех из наших приграничных поселенцев, к кому они были расположены, что приближаются опасные времена, и советовали им позаботиться о собственной безопасности, не обращая внимания на ревность, которую такое поведение могло вызвать среди их собственного народа! Как часто они даже охраняли их и сопровождали через самые опасные места, пока те не достигали безопасного пункта! Как часто они находили способы удержать врага от нанесения удара, как они это называют, то есть от перехода к внезапным беспорядочным убийствам приграничных белых, до тех пор пока их друзья или те, кого они считали таковыми, не оказывались вне всякой опасности!

Все эти факты хорошо знакомы каждому, кто жил среди индейцев или по соседству с ними, и я полагаю, будет трудно найти хоть один случай, когда они предали настоящего друга или бросили его в час опасности, имея возможность выручить или спасти его. Слово «друг» для слуха индейца не несет того расплывчатого и почти неопределенного значения, какое оно имеет у нас; это вовсе не простое комплиментарное или светское выражение, а подразумевает решительную готовность стоять за человека, удостоенного этого звания, при любых обстоятельствах и угрозу тем, кто попытается причинить ему вред; одного взгляда на двух людей, которые признаны или объявлены друзьями, достаточно, чтобы удержать кого бы то ни было от оскорблений в адрес любого из них. Когда индеец считает, что у него есть основания подозревать человека в злых умыслах против его друга, ему достаточно выразительно произнести: «Это мой друг, и если кто-нибудь попытается обидеть его, я сделаю с ним то, что у меня на уме». Это равносильно заявлению, что он будет стоять за его защиту с риском для собственной жизни. Этот язык хорошо понятен индейцам, которые знают, что им придется сражаться с отважным воином, если они предпримет что-либо против его друга. Этим путем предотвращается немало кровопролитий; ибо хорошо известно, что индеец никогда не предлагает свою дружбу понапрасну. Многие белые люди, и я в том числе, испытали на себе пользу их могущественной, а также великодушной защиты.

Когда весной 1774 года разразилась война между вирджинцами с одной стороны и шауни и минго с другой из-за убийств, совершенных первыми над последними, и разъяренные друзья пострадавших решили перебить каждого белого человека в их краях, вождь шауни Силверхилз, взяв с собой другого индейца, из дружбы взялся сопроводить нескольких белых торговцев оттуда в Олбани, на расстояние около двухсот миль, прекрасно сознавая при этом, что рискует собственной жизнью из-за озлобленных индейцев и бродяг-белых, если встретит таковых по дороге, как это в действительности и случилось на его обратном пути. Я уже говорил, как он был вознагражден за этот благородный поступок дружбы и самопожертвования.

В 1779 году печально известный Грти со своей шайкой убийц-минго численностью в девять человек столкнулся с миссионером Цейсбергером на тропе, ведущей из Гошакинга в Гнаденхюттен; их целью было взять этого достойного мужа в плен; а если не удастся захватить его живым, убить и отвезти его скальп в Детройт. Они уже собирались схватить его, когда два отважных молодых делавара по воле провидения ступили на тропу в тот критический момент и в мгновение ока преградили путь, чтобы защитить доброго миссионера ценой своей жизни. Их решительное поведение возымело желаемый успех, и его жизнь была спасена. Его спасители впоследствии заявляли, что у них не было иных мотивов так рисковать ради него, кроме того, что он был другом их народа и почитался ими за доброго человека.

Но к чему мне говорить о других, когда я сам столь часто испытывал на себе пользу индейской защиты и дружбы. Позвольте мне подкрепить свои утверждения на сей счет собственным личным свидетельством.

В 1777 году, в разгар Войны за независимость, когда несколько индейских племен выступили на стороне британцев и сеяли смерть и опустошение вдоль нашей незащищенной границы, я довольно опрометчиво решил совершить путешествие в глубь страны навестить своих друзей. Капитан Белый Глаз, индейский герой, чей характер я уже описывал, проживал в то время в семнадцати милях от места моего жительства. Услышав о моем решении, он немедленно поспешил ко мне вместе со своим другом капитаном Вингенундом (о коем у меня вскоре еще представится случай упомянуть подробнее) и несколькими своими юношами с целью сопроводить меня в Питтсбург, заявив, «что он не позволит мне ехать, пока сандускайские воины находятся в военных походах, без надлежащего сопровождения и его самого по боку». Он настоял на том, чтобы сопровождать меня, и мы отправились в путь вместе. В один из дней, когда мы продвигались вперед, наши лазутчики обнаружили подозрительный след. Белый Глаз, ехавший впереди меня, поинтересовался, не испытываю ли я страха? Я ответил, что пока он со мной, я не чувствую никакого страха. На это он тут же возразил: «Ты прав; ибо пока я не повержен ниц к твоим стопам, никто не причинит тебе вреда». — «И даже после этого нет, — добавил Вингенунд, ехавший позади меня; — прежде чем это случится, я должен быть также повержен и лечь рядом с нашим другом Когетагехтоном». Я поверил им и по сей день верю, что эти великие люди были искренни и что если бы их подвергли испытанию, они проявили бы это, подобно другому индейскому другу, спасшему мне жизнь весной 1781 года. Из-за бревна в кустах, где он был укрыт, он заметил враждебного индейца в тот самый момент, когда тот прицеливался в меня из ружья. Быстрее молнии он вскочил между нами и подставил свое тело под мушкетный выстрел, который вот-вот должен был грянуть, когда нападавший по счастью отступился, опасаясь задеть индейца, чье тело таким образом надежно защитило меня при неминуемом риске для его собственной жизни. Капитан Белый Глаз в 1774 году точно так же спас жизнь Давиду Данкану, мирному вестнику, которого он сопровождал. Не считаясь с собственной жизнью, он бросился на враждебного шауни, целившегося в нашего посланника из-за куста, и заставил его отступить.

Я мог бы перечислить множество других подобных поступков, но полагаю, что показал достаточно для своей цели. Мистер Цейсбергер полностью разделил мое мнение о том, что невозможно отказать индейцам в похвале за твердую привязанность и искреннюю дружбу. Автор вовсе не имеет в виду, что все доведут это чувство до такой же степени героизма; но несомненно то, что среди них есть много таких, чья сильная привязанность и мужественная гордость побудят их рискнуть жизнью в защиту своих друзей. И поистине нет такого индейца, который бы не покраснел от упрека в том, что, похваляясь, будто некий человек является его другом, он повел себя как трус, когда его дружба подверглась испытанию, и уклонился от того, чтобы рискнуть собственной жизнью, когда имелся хотя бы шанс спасти жизнь человека, которого он, как заявлял, любит.

Неправда, будто дружбу индейца, как некоторые полагают, необходимо покупать подарками и будто она длится лишь до тех пор, пока дары продолжают щедро расточаться перед ними. Их привязанности, напротив, совершенно бескорыстны. Я признаю, что они с удовольствием принимают подарок из рук друга. Они рассматривают подарки как знаки доброго расположения дарителя к ним. По их мнению, они не могут исходить от врага, и тот, кто дружелюбен к ним, должен любить их, по их разумению. Обязательства перед ними не являются тягостными, они любят признавать их, и какими бы ни были их недостатки, неблагодарность не входит в их число.

Воистину дружбу индейца легко приобрести, если искать ее с чистой совестью. Но всякий, кто пожелает ею завладеть, должен непременно относиться к ним на ногах абсолютного равенства. Они весьма ревностно относятся к белым, которые, по их мнению, претендуют на то, чтобы считать себя существами высшего порядка, и слишком часто обращаются с ними с грубым незаслуженным презрением. Эту черту они прощают редко, тогда как, с другой стороны, чувствуют себя польщенными, когда белый человек не брезгует относиться к ним как к детям единого Творца. И разум, и человечность сходятся в том, чтобы научить нас такому поведению, но должен с сожалением сказать, что разуму и человечности в подобных случаях уделяется слишком мало внимания. Надеюсь, мне будет дозволено немного распространиться на эту тему; возможно, это окажется полезным для некоторых белых людей в будущем.

Индейцы, как я уже отмечал ранее, являются превосходными физиогномистами. Если к ним обращаются или вступают в деловые отношения несколько белых, пусть даже они и не понимают звучащей речи, они весьма точно различают по лицу тех, кто презирает их цвет кожи, и тех, кем движет более благородное чувство, и в этом они редко ошибаются. Они в упор рассматривают всю компанию кругом и читают, так сказать, в душах составляющих ее индивидов. Они отмечают тех, кого считают своими друзьями, и тех, кого полагают своими врагами, и непременно запоминают их на вечные времена. Но чего же ожидать тем, если война или какие-то иные обстоятельства отдадут их во власть индейцев, которые, полагаясь на их мнимое незнание нашего языка, не стесняются даже в их присутствии применять к ним прозвища вроде «собаки», «черные д—лы» и тому подобное? Разве не будут эти бедные люди в какой-то мере оправданы, считая таких лиц решительно враждебными их расе? Подобные случаи происходили, к сожалению, чересчур часто, и дикарей обвиняли в том, что они обращаются как с врагами с теми, кто так жестоко уязвил их тончайшие чувства! Множество белых людей было предано смерти таким образом, и они сами навлекли на себя свою участь собственной неосмотрительностью. С другой стороны, индейцы не преминули заметить тех, кто в тот момент осуждал подобное непристойное поведение и укорял своих товарищей за использование столь неподобающих речей. Посреди войны этих благожелательных христиан почитали за друзей, хотя они, возможно, уже и забыли о гуманном поведении, которому были обязаны столь любезным обращением.

Их рассуждения в таких случаях просты, но для них всегда убедительны. Они просто применяют свое неизменное правило, которое, полагаю, я уже упоминал, что «добро никогда не может проистекать из зла или зло из добра, и что добро и зло, подобно разнородным субстанциям, никогда не смогут соединиться или слиться воедино». Насколько это правило основано на глубоком знании человеческой природы, не мне судить; несомненно то, что они придерживаются его почти при каждом удобном случае. Если человек дурно с ними обходится, они неизменно приписывают это его дурному сердцу; это действует злой дух внутри него; следовательно, он дурной человек. Если же, напротив, кто-то выказывает им доброту, они говорят, что его побуждает к этому поступок «добрый дух внутри него», и что у него доброе сердце; ибо если бы это было не так, он не стал бы делать добра. Невозможно выбить их из этого круга рассуждений и убедить в том, что проявленная к ним дружба может быть притворной и исходить из корыстных побуждений; до такой степени они убеждены в истинности своего общего принципа: «добро не может исходить из злого источника».

Поведение европейцев по отношению к ним, особенно за последние пятьдесят или шестьдесят лет, однако достаточно убедило их в том, что люди способны лицемерить и что любезные речи и даже поступки видимой дружбы не всегда проистекают из дружеских мотивов, но что злой дух порой таится под личиной доброго. Оттого, когда они говорят о белых в целом, они без колебаний называют их фальшивой, лживой расой; но тем не менее верно и то, что в отношении отдельных людей они часто забывают это общее впечатление и возвращаются к своему собственному честному принципу; и если белый человек ведет себя с ними просто с обычной человечностью, к их простым сердцам по-прежнему легко найти подход. Таковы те звери, те дикари, от которых, по словам некоторых людей, не следует ожидать никакой верности и с которыми не нужно соблюдать никакой верности; таковы те варварские народы, как их называют, которых Бог тем не менее сотворил законными владельцами и господами этой прекрасной страны; но которые в не столь отдаленном будущем, вероятно, станут жить, отчасти жить лишь в ее истории.

Моя цель в этой главе — доказать, что эти люди восприимчивы к благороднейшим и чистейшим чувствам истинной дружбы. Мало того, что путем долгого проживания среди них я обрел полнейшую убежденность в этой истине; я знаю, что от меня ждут фактов, а не мнений. Возможно, я мог бы удовлетвориться уже приведенными доказательствами, но я показал лишь силу и мне еще предстоит продемонстрировать постоянство их привязанностей; и хотя в истории, которую я собираюсь рассказать, друг был вынужден видеть, как его товарищ погибает мучительной смертью, не имея возможности спасти его от самой страшной казни, которую только могут измыслить месть и жестокость, мы не меньше удивимся тому, что он упорствует в своих дружеских чувствах при обстоятельствах, более чем любые другие способных (особенно для индейца) не только полностью искоренить эти чувства, но и превратить их в эмоции ненависти и мести.

Мне жаль, что я так часто вынужден возвращаться к обстоятельству жестокого убийства христианских индейцев на реке Сандуски в 1782 году шайкой бандитов под предводительством некоего Уильямсона. Не удовлетворяясь этим ужасным злодеянием, та же шайка недолго спустя выступила к Сандуски, куда, судя по всему, им сообщили, бежала оставшаяся часть той несчастной общины, с тем чтобы учинить над ними такое же беспорядочное убийство. Но Провидение распорядилось так, что те уже покинули это место, обнаружив, что не могут оставаться в безопасности, так как их мистеры были забраны у них и увезены в Детройт по приказу британского правительства, так что они остались совершенно беззащитными. Убийцы по прибытии испытали глубокое разочарование, обнаружив лишь пустые хижины. Тогда они направили свой путь к враждебным индейским селениям, где, будучи вопреки их ожиданиям яростно атакованы, Уильямсон и его шайка воспользовались темной ночью и бежали, и весь отряд спасся, за исключением одного полковника Кроуфорда и еще одного человека, которые, будучи схвачены индейцами, были с триумфом отведены в их селение, где первый был приговорен к смерти через сожжение, и это наказание было исполнено со всей жестокостью, какую только мог изобрести гнев. Другой был затребован шауни и отправлен к ним для наказания.

Пока велись приготовления к приведению в исполнение этого страшного приговора, несчастный Кроуфорд вспомнил, что делаварский вождь Вингенунд, о котором я упоминал в начале этой главы, был его другом в более счастливые времена; он несколько раз принимал его у себя дома и выказывал те знаки внимания, которые так приятны бедным презираемым индейцам. Лучик надежды пронзил его душу, и он попросил, чтобы за Вингенундом, жившим на некотором расстоянии от селения, послали. Его просьбу удовлетворили, и к вождю был отправлен гонец, который — неохотно, правда, но без колебаний — подчинился призыву и немедленно явился к роковому месту.

Этот великий и добрый муж был не только одним из храбрейших и известнейших воинов, но и одним из самых любезных людей делаварской нации. С твердым несгикаемым духом он сочетал человечность, доброту и всеобщее благорасположение; превосходные качества его сердца снижали ему имя Вингенунд, что на языке ленапе означает «любимец». Он держался в стороне от трагической сцены, которой предстояло разыграться, чтобы в молчании и уединении оплакивать судьбу своего виновного друга, предотвратить которую, как он прекрасно знал, было не в его власти. Теперь же его призвали сыграть скорбную, а также сложную роль; глаза его разъяренных соотечественников были устремлены на него; он был индейцем и делаваром; он был вождем того народа, чьи беззащитные члены были столь жестоко убиты без разбору возраста и пола, и чья невинная кровь взывала о самом решительном отмщении. Мог ли он встать на сторону вождя низких убийц? Мог ли он полностью забыть чувства давнего товарищества и предаться исключительно чувствам индейца и патриота? Прекрасно сознавая, что в положении, в коем он оказался, последнее должно по меньшей мере казаться преобладающим, он призвал на помощь твердость и достоинство индейского воина, приблизился к полковнику Кроуфорду и в молчании стал ждать сообщений, с которыми тот к нему обратился. Между ними состоялся следующий диалог.

Кроуф. Ты помнишь меня, Вингенунд?

Винген. Полагаю, что да; разве вы не полковник Кроуфорд?

Кроуф. Я самый. Как поживаете? Я рад видеть вас, капитан.

Винген. (смущенно) Вот как! Да, поистине.

Кроуф. Помните ли вы ту дружбу, что всегда существовала между нами, и то, что мы всегда были рады видеть друг друга?

Винген. Я помню всё это. Я помню, что мы выпили вместе немало чаш пунша. Я помню также иные дела доброты, которые вы для меня сделали.

Кроуф. Тогда я надеюсь, что прежняя дружба по-прежнему между нами сохраняется.

Винген. Она, конечно же, оставалась бы прежней, будь вы на своем должном месте, а не здесь.

Кроуф. А почему не здесь, капитан? Я надеюсь, вы не бросили бы друга в беде. Сейчас как раз время проявить себя ради меня, как поступил бы я для вас, окажись вы на моем месте.

Винген. Полковник Кроуфорд! Вы поставили себя в положение, которое делает невозможным для меня и других ваших друзей сделать что-либо для вас.

Кроуф. Каким образом, капитан Вингенунд?

Винген. Примкнув к тому отвратительному человеку Уильямсону и его шайке; человеку, который буквально на днях умертвил столь многих моравянских индейцев, зная, что они друзья; зная, что он ничем не рискует, убивая народ, который не станет воевать и чьим единственным делом была молитва.

Кроуф. Вингенунд, уверяю вас, будь я в то время с ним, этого бы не случилось; не я один, но все ваши друзья и все добрые люди, где бы они ни находились, осуждают поступки подобного рода.

Винген. Пусть так; однако эти друзья, эти добрые люди не помешали ему отправиться снова, чтобы перебить оставшуюся часть тех безобидных, но глупых моравянских индейцев! Я говорю — глупых, потому что они поверили белым предпочтительнее нас. Мы часто говорили им, что однажды эти люди, которые называют себя их друзьями, поступят с ними именно так! Мы говорили им, что нельзя верить тому, что произносят белые люди; что их сладкие обещания предназначены лишь для того, чтобы завлечь нас, дабы им было легче нас убить, как они убили множество индейцев до того, как убили этих моравян.

Кроуфорд. Мне жаль слышать, что вы так говорите; что касается того, что Уильямсон снова отправился в путь, когда стало известно, что он твердо решил на это, я пошел с ним, чтобы помешать ему совершить новые убийства.

Вингенунд. Этому, полковник, индейцы не поверили бы, даже если бы я сам им об этом сказал.

Кроуфорд. И почему же они не поверили бы?

Вингенунд. Потому что было бы не в вашей власти помешать ему делать то, что ему угодно.

Кроуфорд. Не в моей власти! Разве кто-нибудь из индейцев-моравян был убит или ранен с тех пор, как мы выступили в поход?

Вингенунд. Никто; но вы сначала направились к их селению, и, найдя его пустым и заброшенным, свернули на тропу, ведущую к нам? Если бы вы разыскивали только воинов, вы бы туда не пошли. Наши лазутчики пристально следили за вами. Они видели вас, когда вы собирались с силами на другом берегу Огайо; они видели, как вы переправились через эту реку; они видели, где вы разбили лагерь на ночь; они видели, как вы свернули с тропы к заброшенному моравскому селению; они знали, что вы отклоняетесь от пути; за вашими шагами постоянно следили, и вам позволяли спокойно продвигаться до тех пор, пока вы не достигли места, где на вас напали.

Кроуфорд. Что они намерены со мной сделать? Можете ли вы сказать мне?

Вингенунд. Я говорю вам это с горечью, полковник. Поскольку Уильямсон и все его трусливое войско бежали ночью под свист пуль наших воинов, убедившись, что теперь им противостоят не моравяне, а люди, умеющие сражаться, и с такими они иметь дело не желают; я говорю, что, поскольку он спасся, а они захватили вас, они отомстят вам вместо него.

Кроуфорд. И неужели нет никакой возможности предотвратить это? Не можете ли вы придумать способ вызволить меня? Вы будете, друг мой, щедро вознаграждены, если поспособствуете спасению моей жизни.

Вингенунд. Если бы Уильямсон был захвачен вместе с вами, я и некоторые друзья, воспользовавшись тем, что вы мне рассказали, возможно, смогли бы преуспеть в том, чтобы спасти вас, но при нынешнем положении дел ни один человек не осмелится вмешаться в вашу пользу. Сам король Англии, если бы он явился на это место, со всем своим богатством и сокровищами не смог бы добиться этой цели. Кровь невинных моравян, более половины из которых — женщины и дети, жестоко и бессмысленно убитых, громко взывает о мести. Родственники погибших, которые находятся среди нас, кричат и готовы к мести. Народ, к которому они принадлежали, свершит месть. Шауни, наши внуки, попросили выдать вашего товарища по несчастью; над ним они учинят месть. Все народы, связанные с нами, кричат: «Месть! месть!» Моравяне, уничтожить которых вы отправились, бежали; вместо того чтобы отомстить за своихбратьев, это оскорбление стало общенациональным, и сам народ обязан свершить МЕСТЬ!

Кроуфорд. Значит, моя участь решена, и я должен готовиться встретить смерть в ее худшей форме?

Вингенунд. Да, полковник! — Мне жаль это слышать; но я ничего не могу для вас сделать. Если бы вы следовали индейскому принципу, гласящему, что, как добро и зло не могут ужиться в одном сердце, так и добрый человек не должен водиться с дурной компанией, вы не оказались бы в столь плачевном положении. Теперь, когда уже слишком поздно, после того как Уильямсон бросил вас, вы видите, каким скверным человеком он должен быть! Вам не остается ничего другого, как встретить свою участь как храбрый человек. Прощайте, полковник Кроуфорд! они идут; я удалюсь в уединенное место.

Мне уверяли уважаемые индейцы, что по окончании этого разговора, который был пересказан мне самим Вингенундом, а также другими, и он, и Кроуфорд залились слезами; затем они тепло попрощались друг с другом, и вождь немедленно «скрылся в кустах», как выражаются индейцы, или, на его собственном языке, удалился в уединенное место. Впоследствии он никогда не говорил об участи своего несчастного друга без сильных эмоций скорби, свидетелем которых я был несколько раз. Однажды, когда он впервые приехал в Детройт после страданий Кроуфорда, я слышал, как стоявшие неподалеку джентльмены в его собственном присутствии упрекали его за то, что он не спас жизнь столь ценному человеку, который к тому же был его близким другом, о чем он часто им рассказывал. Он спокойно выслушал их упрек и, сначала повернувшись ко мне, сказал на своем языке: «Эти люди говорят как глупцы», а затем, обратившись к ним, ответил по-английски: «Если бы сам король Георг, если бы ваш король был на месте со всеми своими кораблями, груженными товарами и сокровищами, он не смог бы выкупить моего друга или спасти его жизнь от ярости справедливо разгневанного множества». Он больше не упоминал о поступке, который стал причиной смерти Кроуфорда, и было легко заметить, что по этому печальному предмету скорбь была чувством, преобладающим в его душе. Однако его очень задело это несправедливое обвинение со стороны людей, которые, как он, возможно, думал, на его месте поступили бы совсем иначе. Ибо давайте подумаем, в какой ситуации он оказался в тот тяжелый и критический момент. Он был индейцем из племени делаваров и весьма выдающейся личностью среди своего народа. Оскорбление было общенациональным и носителем самого злодейского характера, поскольку оно было бессмысленным и совершенно ничем не спровоцированным. Можно было ожидать, что он разделит со всеми остальными своими соотечественниками сильное стремление к мести, которое они испытывали. Правда, он был другом Кроуфорда, и между ними происходили различные проявления общительности и дружбы. Но, вне всякого сомнения, в то время он считал его по крайней мере не врагом своего народа и цвета кожи, а если тот и был врагом, то он мог ожидать от него, что он будет, подобно ему самому, честным, открытым, благородным противником. Но когда он обнаруживает, что тот связался с теми, кто ведет войну на истребление против индейской расы, убивая хладнокровно и без разбора возраста или пола даже тех, кто соединил свою судьбу с судьбой белых и сказал христианам: «Ваш народ будет нашим народом, а ваш Бог — нашим Богом», разве не было здесь достаточных оснований для того, чтобы заставить его разувериться во всех прежних заверениях такого человека и превратить его попранную дружбу в самую свирепую вражду и горьчайшую ярость? Вместо этого мы видим, как он до конца упорствует в своей привязанности к человеку, который, мягко говоря, перестал ее заслуживать; мы видим, как он перед лицом своих разъяренных соотечественников открыто заявляет об этой дружбе, не заботясь о ревности, которую он может вызвать; мы видим, как он не только воздерживается от участия в национальной мести, но, словно покидая свой пост, ищет уединенного места, чтобы оплакать смерть того, кого, несмотря ни на что, он все еще любил и не стыдился называть своим другом.

Дружбу невозможно подвергнуть более суровому испытанию, и пример Вингенунда доказывает, какие глубокие корни может пустить это чувство в душе индейца, когда даже такие обстоятельства, в каких оказался вождь, не способны искоренить его.

ГЛАВА XXXIX. ПРОПОВЕДНИКИ И ПРОРОКИ.

Было время, когда проповедники и пророки индейцев, должным образом используя безграничное влияние, которое давали им народные суеверия, могли бы возбудить среди этих народов такой дух всеобщего сопротивления посягательствам европейцев, который позволил бы им по крайней мере оказать достойное сопротивление захватчикам и, возможно, вернуть себе беспрепятственное владение своей страной. Вместо того чтобы следовать очевидному пути, который указывали разум и природа; вместо того чтобы объединиться как единый народ в защиту своих естественных прав, они прислушались к коварным внушениям своих врагов, которые слишком хорошо понимали искусство сеять между ними неединство и рознь. Лишь после того, как Канада после неоднократной борьбы была окончательно отвоевана у французов объединенными силами Великобритании и ее колоний, они начали осознавать свое отчаянное положение — весь этот северный континент теперь находился во владении одной великой и могущественной нации, против которой пытаться сопротивляться было бесполезно. И все же именно в этот момент их пророки, движимые амбициозными мотивом, стали пытаться своей красноречивостью вернуть их к независимым настроениям и сформировать среди них подлинный национальный дух; но было уже слишком поздно. Единственным разумным средством, остававшимся у них для предотвращения полного уничтожения, было принятие религии и нравов своих завоевателей и отказ от дикого образа жизни ради удобств цивилизованного общества; но лишь немногие из них осознавали это; напрасно миссионеры отправлялись к ним, которые средь величайших лишений и опасностей изо всех сил старались смягчить их бедствия утешениями христианской веры и указать им путь спасения в этом мире и в следующем; знамя Христа следовало сравнительно небольшое число людей, и те подвергались преследованиям со стороны своих друзей — или, по крайней мере, тех, кто должен был ими быть, — а также со стороны своих врагов. Среди препятствий, с которыми сталкивались миссионеры, сильное противодействие со стороны пророков индейских народов было далеко не последним.

Я знал нескольких таких проповедников и пророков во время моего пребывания в индейской стране и имел достаточно возможностей наблюдать за теми средствами, с помощью которых они воздействовали на умы своих слушателей. Я ограничусь здесь упоминанием лишь нескольких наиболее примечательных из них.

В 1762 году жил знаменитый проповедник из племени делаваров, который проживал в Каяхаге, близ озера Эри, и разъезжал по стране среди индейцев, пытаясь убедить их в том, что он был назначен великим Духом наставлять их в том, что угодно ему, и указывать им на прегрешения, которыми они навлекли на себя его гнев, а также на способы, с помощью которых они смогут вновь обрести его благосклонность в будущем. Как он утверждал, по указанию великого Духа он нарисовал нечто вроде карты на куске оленьей кожи, несколько выделанной наподобие пергамента, которую он назвал «великой Книгой или Писанием». Это, говорил он, ему было приказано показать индейцам, чтобы они могли увидеть положение, в котором Маннитто изначально их разместил, бедствия, которые они навлекли на себя пренебрежением своим долгом, и единственный путь, который теперь оставался у них, чтобы вернуть утраченное. Эту карту он держал перед собой во время проповеди, то и дело указывая на определенные знаки и места на ней и давая пояснения по ходу дела.

Размер этой карты составлял около пятнадцати дюймов в квадрат или, пожалуй, несколько больше. Внутренний квадрат был образован проведенными внутри линиями длиной около восьми дюймов каждая, однако две из этих линий не смыкались примерно на полдюйма по углам. Поперек этих внутренних линий были проведены другие длиной около дюйма с различными другими линиями и знаками, и все это должно было представлять собой прочную неприступную преграду, мешающую тем, кто находится снаружи, войти во внутреннее пространство иначе как через место, предназначенное для этой цели. Когда карту держали так, как он предписывал, незамкнутые углы располагались с левой стороны, прямо напротив друг друга, причем один находился на юго-юго-восток, а ближайший к нему — на северо-северо-восток. Объясняя или описывая конкретные точки на этой карте и постоянно указывая пальцами на место, которое он описывал, он называл пространство внутри внутренних линий «райскими кущами» или местом, предназначенным великим Духом для обитания индейцев в будущей жизни; пространство, оставленное открытым на юго-восточном углу, он называл «аллеей», которая предназначалась для входа индейцев в этот рай, но которая теперь находилась во владении белых людей, вследствие чего великий Дух впоследствии велел сделать другую «аллею» на противоположной стороне, войти в которую, однако, было и трудно, и опасно, поскольку на их пути было множество препятствий, помимо глубокого рва, ведущего в пропасть внизу, через который им приходилось перепрыгивать; но злой дух держал на самом этом месте постоянную стражу за индейцами, и всякого, кого он схватывал, уже никогда не удавалось вырваться от него, и тот уносился в его владения, где не было ничего, кроме крайней нищеты; где земля была выжжена жарой из-за отсутствия дождя, ни один фрукт не дозревал до совершенства, дичь почти голодала из-за нехватки пастбищ, и где злой дух по своему усмотрению превращал людей в лошадей и собак, чтобы ездить на них верхом и брать их с собой на охоту и во все свои походы.