«Большая Британия: Записки о путешествиях по англоязычным странам в 1866–1867 годах»

Между Мельбурном и Кинетоном, где я сделал первую остановку, железная дорога пролегает через холмистые, редко поросшие лесом пространства, свободные от подлеска и обильно покрытые травой. Позволив глазам убедить себя в том, что выгоревшая трава — это созревающий урожай пшеницы или овса, я нашел сходство с пейзажами лесной полосы Сассекса, хотя листва эвкалиптов жиже, чем листва английских дубов.

Совершая конную прогулку из Кинетона в Карлсруэ, Пасторию и уножья «Водораздельного хребта», я застал сельскохозяйственную общину за усердными хлопотами по уборке урожая и глубоко взволнованной великим вопросом о чертополохе. Женщины и крошечные дети работали в поле, в то время как мужчины находились в Кинетоне, безуспешно пытаясь нанять жнецов из Мельбурна менее чем за 2 фунта 10 шиллингов или 3 фунта в неделю с содержанием. Вопрос с чертополохом был не менее серьезным; «инспекторы по борьбе с чертополохом», избранные в соответствии с «Законом о предотвращении распространения чертополоха», приступили к своим обязанностям, и хотя каждый соглашался со знакомым в том, что чертополох на участке соседа представляет собой бедствие, тем не менее он вовсе не желал подвергаться штрафу за то, что не выпалывает сорняки у себя. Виной всему, говорят они, климат: он слишком благоприятен, и английские семена прекрасно прижились. Как ни велики были разговоры о чертополохе, поля в плодородном Кинетонском районе были чистыми, как на ухоженной английской ферме, и демонстрировали самые явные признаки личной заботы мелкого фермера.

Каждая из посещенных мною сельскохозяйственных деревень в Австралии представляла собой полноценное самоуправляемое образование. Колониальные англичане, освободившись от преград, которые чинят местному самоуправлению в Британии заинтересованные землевладельцы, во всех поселениях приняли законы, в соответствии с которыми любая деревня должна быть возведена в ранг муниципалитета по подписании петиции пятьюдесятью деревенскими жителями (число варьируется в разных колониях), если только в течение определенного времени большее число людей не подпишет петицию противоположного содержания.

После короткого визита в оживленный золотодобывающий городок Каслмейн я поспешил поездом в Сандхерст — город с большими претензиями, занимающий место бывшего шахтерского лагеря в Бендиго. На ровном участке пути между двумя крупными городами мой поезд пронесся сквозь закрытые шлагбаумы, к счастью, без ущерба. На следующий день газета Melbourne Argus писала, что столкновение стало результатом того, что стрелочник вообразил, будто поезда должны ждать его, а не он поездов, поэтому он «закрыл шлагбаумы, вывесил сигнал опасности и отправился в соседнюю лавку выпить». По возвращении из Эчуки я не обнаружил, что он был уволен.

Когда рабочих рук не хватает, а жизни ценны не только для их обладателя, но и для всего общества, можно было бы ожидать осторожности во избежание несчастных случаев; однако во всех молодых странах наблюдается определенная безрассудность, и даже в Канзасе она не проявляется столь ярко, как в Виктории и Новом Южном Уэльсе.

Сандхерст, подобно Каслмейну, раскинулся по холмам и долинам на много миль: старатели следовали за золотоносными жилами и застраивали пригороды у каждой россыпной шахты, вместо того чтобы обеспечивать себя припасами из центрального пункта. Масштабы выработанного золотого прииска показались мне более впечатляющими, чем прииски вокруг Плейсервиля, но в Калифорнии многие старые разработки скрыты за виноградниками.

В Сандхерсте я не обнаружил ни великолепных ресторанов Вирджиния-Сити, ни игорных залов Хотики; а единственным намеком на развлечения среди старателей был питейный зал, где с дюжина бородатых мужчин в красных рубахах по очереди танцевали с четырьмя благовоспитанными и скромными на вид немецкими девушками, которым, как сообщил мне констебль у входа, платил хозяин этого заведения. Мой отель — «Шамрокс», которым владели новоиоркские ирландцы, — оказался типичным американским заведением; впрочем, цивилизация старателей везде американская, и этот факт объясняется тем, что американский элемент преобладал на первых открытых приисках — в Калифорнии.

Должно быть, власти опасались бунтов старателей, раз Сандхерстский правительственный резерват был обнесен рвом, удивительно похожим на крепостной, и частоколом, который пугающе напоминал маорийский пах. Утром я пробрался сквозь эти заграждения, обнаружил полицейский участок, а в нем — мирового судью, к которому у меня было рекомендательное письмо. Он ничего не знал о «Гампионе Дике», друге Хэнка Монка, однако познакомил меня со своим смышленым китайским клерком и поведал много интересного о желтокожих старателях. Неприязнь между английскими старателями и китайцами нисколько не утихла. На выработанных приисках Каслмейна и Сандхерста последние хозяйничают вовсю, и я видел сотни тех, кто спокойно и споро мыл породу в старом русле Бендиго-Крик, находя себе вполне сытное пропитание на объедках белых. Настолько преуспели они в этом деле, что несколько европейцев недавно стали следовать их примеру, а старый француз, скончавшийся здесь недавно и из-за своего упорного труда на истощенных приисках всегда считавшийся безобидным идиотом, оставил после себя состояние в двадцать тысяч фунтов, заработанное мытьем породы в компании с китайцами.

Дух, породивший антикитайские бунты в Балларате, не угас и в Квинсленде, в чем я убедился во время своего пребывания в Сиднее. На приисках Крокодайл-Крик в Северном Квинсленде, куда в последнее время направилось множество китайцев из Нового Южного Уэльса, на неделе после моего прибытия в Австралию произошли страшные беспорядки. Английские старатели объявили о своем намерении «устроить взбучку» китайцам и принялись «захватывать их участки» — то есть нарушать границы горных наделов, поскольку в Квинсленде китайцы почувствовали себя достаточно сильными, чтобы приобретать участки в собственность. Китайцы терпели грабеж несколько дней, но в конце концов один старатель, который утром продал им участок за 50 фунтов, в тот же день вколотил колышки в мягкий грунт, а затем захватил участок под предлогом, что он не был должным образом «размечен». Этого владелец-китаец стерпеть уже не смог и зарубил старателя топориком на месте. Англичане немедленно подожгли китайский квартал и даже напали на английского кучера за то, что он вез китайцев в своем экипаже. Рассказывают, будто некоторые старатели на севере Квинсленда держали бладхаундов с целью охоты на китайцев ради забавы, подобно тому как хулиганы на родине травят кошек терьерами.

На более старых золотых приисках, таких как Сандхерст и Каслмейн, ненависть англичан к китайцам дремлет, но от этого она не становится слабее, даже будучи свободной от физического насилия. Женщина в булочной лавке возле Сандхерста, куда я зашел купить булочку к обеду, содрогнулась, рассказывая мне об одном-двух недавних браках между ирландскими «Бидди» и кем-то из богатейших китайцев.

Человек, на которого направлена вся эта ненависть и подозрение, отнюдь не является дурно воспитанным негодяем или злодеем. Начальник полиции в Сандхерсте говорит мне, что китайцы — «лучшие из граждан»; депутат викторианского парламента, проживающий на самом краю их квартала в Джилонге, отзывался о желтокожих людях как о «благовоспитанных и бережливых»; генеральный регистратор сообщил мне, что среди китайцев совершается меньше преступлений, больших или малых, чем среди любого равного по численности числа англичан в колонии.

Китайцам в Виктории не отказывают в гражданских правах, как это было в Калифорнии. Их показания принимаются в судах против показаний белых; они могут получить натурализацию, после чего получают право голоса. Около двадцати или тридцати из них из 30 000 человек были натурализованы в Виктории к настоящему времени.

То, что китайцы в Австралии рассматривают свое пребывание на золотых приисках как сугубо временное, ясно из характера их ресторанов, которые поразительно уступают заведениям Сан-Франциско. Лучший из них в колониях находится около Каслмейна, но даже он мал и беден. Акульи плавники — неслыханная роскошь, а за жареным щенком пришлось бы обращаться по предварительному заказу. «Шелковичные черви, обжаренные в касторовом масле» — таково колониальное представление о китайском деликатесе; однако знаменитый морской огурец водится в водах Квинсленда и в заливе Карпентария.

К северу от Сандхерста местность, известная как Элизиум-Флэтс, становится ровной и поросла лесом отдельными рощами, напоминая прерии Висконсина и Иллинойса с их дубовыми колками. На расстоянии пятидесяти миль от Эчуки дорога выходит из леса на обширную прерию, пересекая которую я наблюдал поразительный мираж из воды и деревьев на различных ступенчатых уровнях. Из другого окна купе вагона (печально жаркого и душного после американских вагонов) я видел сухую редкую желтую траву, охваченную огнем на протяжении дюжины миль. Дым от этих «бушевых пожаров» порой простирается на сотни миль в море. Когда мы плыли на пароходе из Сиднея к мысу Вильсон по пути в Мельбурн, напротив Вуллонгонга, вблизи Ботани-Бей, мы прошли сквозь полосу дыма шириной около мили и не теряли ее из виду, пока она плотной бурой массой лежала на поверхности моря, вплоть до огибания мыса Лорд-Хоу, находившегося в двухстах милях к югу.

Пожары на этих великих равнинах возникают из-за падения тлеющих фитилей, которые роняют путешественники во время езды, покуривая трубки на австралийский манер, либо из-за распространения огня от их стоянок. Колонисты придумывают самые изощренные истории, чтобы рассеять наши сомнения в их осторожности, и в Эчуке мне рассказывали, что недавние пожары были вызваны концентрацией солнечных лучей на участках травы вследствие случайного превращения валявшихся без присмотра пивных бутылок в зажигательные стекла. Каковы бы ни были их причины, пожары в сочетании с жарой превратили занятие сельским хозяйством на Муррее в лотерею. За неделю до моего визита спелый овес в Эчуке был срезан горячим ветром до состояния стерни, и говорят, что фермеры рассчитывают на успех лишь одного урожая из трех сезонов. С другой стороны, викторианские абрикосы, сморщенные от горячего ветра, при протыкании их плотной кожицы оказываются комками засахаренного нектара.

Бросив вызов солнцу, я отправился к берегам реки Муррей, не без некоторого сожаления об отсутствии непрерывных уличных веранд, которые в Мельбурне образуют первый шаг к итальянской площади. В вопросах характеристики неизвестного края легко обмануться мелочами. Перед тем как добраться до этих мест, я прочитал: «Steam-packet Hotel, Esplanade, Echuca» («Отель пароходства, Эспланада, Эчука»); и хотя опыт поездок по Огайо приучил меня не доверять «пароходам», я почему-то уверовал, что Муррей должен оказаться как минимум вторым Миссури, если не Верхним Миссисипи. «Эспланада» оказалась мифом, а «флотилия» «пароходов» выстроилась длинным рядам на грязи, поскольку в такую летнюю погоду не было воды, на которой они могли бы держаться на плаву. Муррей в феврале представляет собой лишенную течения канаву, которая в Америке, будучи вообще известной и названной, сошла бы за реку десятого разряда.

Протяженность Святого Лаврентия составляет 2200 миль, а его приток, Оттава, длиной 1000 миль, сам принимает приток — Гатино, протяженность русла которого равна 420 милям. На расстоянии 217 миль от места слияния с Оттавой река Гатино все еще имеет ширину 1000 футов. В Олбери, который даже зимой является верхним пунктом судоходства на Муррее, вы находитесь всего в каких-то 600 или 700 милях по реке от открытого моря, то есть примерно на таком же расстоянии, как от Мемфиса в Теннесси до устья Миссисипи.

Тем не менее в течение шести месяцев в году Муррей является важной для транспортировки шерсти рекой. Железная дорога до Эчуки перехватила речную систему в пользу викторианцев, и Мельбурн превратился в порт внутренних областей Нового Южного Уэльса и даже Квинсленда. «Риверина коммерчески присоединена» к Виктории, заявил премьер-министр Нового Южного Уэльса во время моего пребывания в этой колонии, а под «Ривериной» понимается та часть Нового Южного Уэльса, которая лежит между реками Лахлан, Маррамбиджи и Муррей к северу от Эчуки.

Вернувшись в гостиницу, чтобы укрыться от солнца, я взял в руки газету Riverina Herald, издающуюся в Эчуке; из ее двадцати четырех колонок девятнадцать с половиной посвящены извечным овцам в том или ином виде. Изображение золотого руна Ясона красуется в верхней части заголовка; «шерсть» — первое слово в первой строчке основного текста газеты. Более половины объявлений представляют собой рекламу шерстоторговцев либо счастливых обладателей средств, излечивающих чесотку. Одно дезинфицирующее средство засвидетельствовано ни много ни мало семнадцатью инспекторами; другое нахваливают в объявлении, сообщающем овцеводам, что в случаях копытной гнили рекламодатель придерживается принципа «нет излечения — нет платы». Одна фирма делает «щедрые авансы под предстоящий настриг»; другая готова сделать то же самое под «пастбищные залоги». Торговцы овечьими товарами, не обращая внимания на ассоциации, рекламируют в одной строке хлеб и мазь от копытной гнили, галеты и раствор для купания овец; а последнее объявление на первой странице — это реклама «агента по продаже жира». Основная часть газеты содержит жалобы на судей недавней выставки шерсти и рассказ о подъеме коряги «длиной 120 футов и охватом 33 фута» новым «коряжником», работающим над расчисткой реки для сплава следующего настрига шерсти. Целые колонки петитов заполнены списками «задержанного скота» с кратким описанием всех заблудившихся животных каждого округа. Терминология отличительных меток поражает воображение. Кто, не будучи уроженцем этих мест, сможет многое понять из такого описания: «Сине-белая корова, рога полумесяцем, 22 на внешнем бедре, IL на внешних ребрах»? Или из такого: «Чалый бык-производитель, обрублен кончик внешнего уха, J. C. поверх 4 на внешнем бедре, вроде соединенных H. G. возле паха и крупа»? Вот это тоже сложно: «Ласточкин хвост, внешний ухо, [перевернутая буква D] и неразборчиво поверх F на внешних ребрах, PT на внешнем бедре». Вопрос «Что такое синий чалый бык?» возник у меня. Опять же, что за феномен: «Белая корова, прописная литера А на внешнем плече»? Заметка рассказывает о сожжении «окрестностей Гамбира на сумму 10 000 фунтов стерлингов», а реклама револьверов Кольта и шарлатанских лекарств завершает полосу. Газета показывает, что колонисты здесь, как и в Новой Зеландии, в массе своей проявили мудрость, приняв поэтические туземные названия местностей и даже используя их для городов, улиц и кораблей. Среди лайнеров компании Panama такие суда, как Rahaia и Maitoura, носят названия рек, а Rechiné и Kaikoura — названия горных хребтов; колониальные же суденышки по большей части имеют привычные маорийские или австралийские названия, например: Rangitoto — «холм холмов» и Rangitiri — «великий и добрый». Новозеландские колонисты в этом отношении удачливее австралийских: Вонгавонга, Ярраярра и Вулумулу звучат непривлекательно, а некоторые австралийские деревни носят еще более странные наименования. Ниндуинба — это станция в южном Квинсленде; Яллак-а-яллак, Боронгоронг, Бундурамонжи, Джаббараббара, Турорулонг, Ялла-и-пура, Янак-а-Янак, Уид Керрик, Вулонгу-вонг-вринан, Вури Яллоак и Борхонигерк — станции в Виктории. Единственная передовица в Herald посвящена мясной проблеме, но в письме читателя содержится описание рождественских празднеств в Мельбурне, в котором немало веселья за счет «неакклиматизированных новичков», как называют новоприбывших в колонии. Автор с восторгом отзывается о спешке в Рождество из жарких, сухих, пыльных улиц к «золотым полям волнующейся пшеницы». «Открытый характер Королевского парка» помешал многим экскурсантам устроить там пикник, как они первоначально планировали; но мы читаем дальше и обнаруживаем, что опасались вовсе не холода, а страшного горячего ветра, который налетал с северо-западных равнин и выжигал каждую травинку, все живое на открытых пространствах. Мы слышим об обедах на Рождество, съеденных на траве в Ричмонде в тенистом укрытии эвкалиптового леса, однако в ботаническом саду «растения сильно пострадали от изнуряющей жары». Впрочем, «погода в День подарков была несколько более благоприятной для развлечений на свежем воздухе», так как термометр показывал всего 98° в тени.

Появится ли когда-нибудь новозеландский или австралийский бард, который напишет о бледных первоцветах, что в сентябре начинают выглядывать из-под тающих снегов и заставлять людей с нетерпением ждать палящей жары и долгих декабрьских дней? Как ни странно, единственное английское стихотворение, которое австралийский юноша может читать без смеха над свойственным старой стране заблуждением, связывающим морозы с январем, а жаркую погоду с июлем, — это «Времена года» Томпсона, ибо в его пространных описаниях смены времен года в Англии от весны к лету, от осени к зиме месяц назван лишь однажды: «розовоногий Май» никак не может «крадучись появиться с румянцем» в Австралии, где маю соответствует наш ноябрь.

Во второй половине дня я снова рискнул выйти наружу и побрел в эвкалиптовый лес на берегах реки Кампаспе, не веря сообщениям о свирепости викторианских буньипов и аллигаторов, которые в последнее время напугали скваттеров, обитавших у речек. Черные деревья на фоне белой пыли и желтой травы выглядели непривлекательно, а палящий зной вскоре приучил меня ненавидеть лишенные тени ветви и облезлую кору неизбежных эвкалиптов. Во время моего визита дождей не было уже девять недель, и термометр (на ветру) достиг 116° в тени, однако в самом зное не было ничего угнетающего; казалось, он лишь иссушает соки тела и ослепляет своей интенсивной яркостью. Я быстро пришел к согласию с недавно прибывшим ирландским садовником, который сказал моему знакомому, что Австралия — странная страна, поскольку он не замечает, чтобы термометр «хотя бы малейшим образом влиял на жару». Этот зной полезен для здоровья, и лихорадки в Риверине неизвестны: разложение вредных веществ, как животных, так и растительных, задерживается летом из-за засухи. Это жаркий год, ибо 12 января термометр даже в Мельбурнской обсерватории зафиксировал 108° в тени, а в Вентворте, возле слияния Муррея и Дарлинга, было зарегистрировано 123° в тени.

По мере того как день клонился к вечеру и если не жара, то по крайней мере солнце шло на убыль, птицы-колокольчики прекращали свое мелодичное перезвонное пение, и лес оглашался лишь непрекращающимся стрекотанием древесного сверчка, чье пение напоминало козодоя наших английских лесов. Австралийские пейзажи лучше всего смотрятся в красном свете закатов в жаркую погоду, когда темная перистая листва эвкалиптов выделяется в изысканном рельефе на фоне огненных туманов, образующих небо, а желтая земля, приобретая коричневатый оттенок в зловещем зареве, отражает свет, напоминающий тот, что зимой отражается от английских снегов. На закате воцарился штиль, но когда я повернул обратно к дому, налетел горячий ветер и снова стих, в то время как деревья с тревожным вздохом погружались в сон, словно опасаясь завтрашнего шквала.

За ночью тяжелой духоты последовал безветренный рассвет, и палящее солнце возвратилось во всей своей красноте, чтобы вновь выжечь землю, еще не остывшую от вчерашнего зноя. Англичан необходимо подкупать огромными барышами, прежде чем они согласятся на непрерывный труд в таком климате, сколь бы здоровым он ни был.

ГЛАВА IV. АРИСТОКРАТИЯ СКВАТТЕРОВ.

«Кто такой колониальный консерватор?» — этот вопрос часто задавали моему викторианскому другу во время его пребывания в Лондоне. Его ответ, как он рассказывал, всегда звучал так: «Это государственный деятель, у которого есть четыре пункта Народной хартии и который хочет их сохранить», однако в Виктории термин «консерватор» выражает настроение не столько какой-то политической партии, сколько всех людей, у которых есть хоть что-то, что можно потерять. Те, у кого что-то есть, возражают против предоставления права голоса в управлении тем, у кого нет ничего; те, у кого много, возражают против политического равенства с теми, у кого меньше; и, не довольствуясь достижением огромной победы в виде установления для верхней палаты имущественного ценза в 5000 фунтов и избирательного права при владении недвижимостью стоимостью 100 фунтов в собственность или 300 фунтов в аренду, плутократия замышляет атаки на Законодательное собрание.

Демократия стойко держится, отвергая любые имущественные цензы, хотя ценз образованности пользуется всеобщей поддержкой, за исключением тех немногих, кто не умеет читать и писать. Однажды, когда я ехал из Мельбурна в Сандридж в компании с колониальным купцом, он спросил нашего кучера: «Ну-ка, скажи мне откровенно: ты считаешь, что эти негодники, которые околачиваются здесь у берега, должны иметь право голоса?» — «Нет, не считаю». — «Ах, ты бы предпочел ввести регистрационный сбор в 5 шиллингов, не так ли?» Ответ прозвучал достаточно резко. «Пять шиллингов для вас — сущие пустяки; для меня это деньги, а для моего брата — сумма и вовсе непосильная. Я бы поступил так: заявил, что те, кто не умеет читать, не должны голосовать, вот и всё. Это отсеяло бы лодырей».

Плутократическая партия теряет, а не приобретает позиции в Виктории; гораздо вероятнее, что нынешнее поколение станет свидетелем упразднения верхней палаты, чем дождется введения ограничений на всеобщее избирательное право для мужчин, существующее в нижней палате; однако есть одна ветвь плутократии, которая ведет активную борьбу во всех колониях и претендует на контроль над обществом, — это пастбищные арендаторы коронных земель, или аристократия скваттеров.

Слово «скваттер» претерпело значительное изменение значения со времен, когда оно обозначало тех, кто захватывал государственные земли и строил на них свои жилища. Еще в 1837 году скваттеры определялись главным судьей Нового Южного Уэльса как лица, занимающие земли без законного титула и подлежащие штрафу при обнаружении. Описывалось, что они живут бартером рома с каторжниками на краденое имущество и сами неизменно являются либо каторжниками, либо «отбывшими срок».

Внезапно избавившись от этих низких ассоциаций, это слово стало применяться к скотоводам, которые гнали свои стада в неосвоенные внутренние районы, а оттуда — к тем из них, кто получал от короны в аренду пастбищные земли.

Скваттер — это набоб Мельбурна и Сиднея, неисчерпаемый кладезь богатства. Он покровительствует балам, променад-концертам, выставкам цветов; он является оплотом великих клубов, радостью лавочников, добрым ангелом отелей; без него невозможно поддерживать оперу, а жокей-клубы естественным образом прекратят свое существование.

Ни скваттеры, ни горожане не согласятся с тем, что подобный взгляд на положение первых абсолютно верен. Викторианские скваттеры говорят вам, что они разорены конфискацией, но что их соседи в Новом Южном Уэльсе, имеющие аренду, живут более процветающе; в Новом Южном Уэльсе вам рассказывают об уничтожении скваттеров «свободным выбором участков», какового нет в Квинсленде — «райском уголке скваттеров»; однако в Квинсленде скваттеры жалуются, что они никогда не зарабатывали своим личным трудом даже на прожиточный минимум, не говоря уже о процентах на капитал. «Ни один из нас из десяти не платежеспособен», — говорят они.

Сходные безапелляционные утверждения исходят от горожан с противоположной стороны. Скваттеры, порой заявляют они, вполне могут претендовать на роль великой земельной аристократии, ибо им присущи все пороки господствующего класса за исключением его великодушных пороков. Их обвиняют в том, что они накапливают огромные сокровища, ведя при этом крайне скудный образ жизни и внося в государственную казну меньше средств, чем внесли бы такое же количество механиков, ради того чтобы в преклонные годы вернуться в Англию и там транжирить то, что они выжали из почвы Виктории или Нового Южного Уэльса.

Занятие всех коронных земель скваттерами препятствовало строительству железных дорог с оплатой землей по американской системе; но главным изо всех бедствий, связанных со скваттерством, является тенденция к сосредоточению в одних руках всей земли и всего пастбищного богатства страны, что представляет собой предельную опасность перед лицом демократических институтов, подобных тем, что существуют в Виктории и Новом Южном Уэльсе. Помня о том, что мануфактур немного, разрастание городов показывает, как людей оттесняли от земли; значительно больше половины населения Виктории проживает в пределах муниципальных городов.

Несколько лет назад тысяча человек владели на условиях номинальной арендной платы сорока миллионами акров из сорока трех с половиной миллионов — за исключением гор и болот, — из которых состоит Виктория. Верно, что площадь земель, удерживаемых таким образом, теперь сократилась до тридцати миллионов, но, с другой стороны, скваттеры накупили огромные участки, которые ранее находились в пределах их «ран», на капитал, нажитый на скваттерстве, и, зная местность лучше, чем кто-либо другой мог её знать, вполне естественно выбрали всю самую ценную землю.

Колониальная демократия в 1860 году и в последующие годы осознала угрозу, исходившую от земельной монополии, и начала искать средства для её искоренения, а заодно и для уничтожения системы держания от короны, ибо странно то, что в то время как в Англии, кажется, зарождается народное движение в пользу национализации земли, в наиболее демократичной из австралийских колоний тенденция направлена скорее от владения землей на условиях аренды у короны к индивидуальной земельной собственности на правах фрихольда, а не наоборот. Тем не менее здесь, в Виктория, было чистое поле для начала, поскольку земля уже принадлежала государству — первому из принципов, охватываемых понятием национализированной земли. В Америке же мы видим, что при аналогичном преимуществе государственного владения территориями, которые всё ещё в четырнадцать раз превосходят по размерам Французскую империю, наблюдается мало тенденций или вовсе нет никаких к агитации за сохранение государственной собственности. Короче говоря, владение на правах фрихольда, саксонский институт, судя по всему, дорога англосаксонской расе. План национальной земли скорее пришелся бы по душе кельтским расам: горцу, который помнит клановую систему, ирландцу, который сожалеет о септах.

С тех пор как радикалы пришли к власти как здесь, так и в Новом Южном Уэльсе, они провели один за другим законы, поощряющие сельскохозяйственных поселенцев на условиях фрихольда за счет скотоводов-скваттеров. План «свободного выбора», действующий ныне в Новом Южном Уэльсе, позволяет сельскохозяйственному поселенцу покупать, но по фиксированной цене, фрихольд на участок земли — при условии, что он составляет более сорока акров и менее 320, — где ему угодно, даже посреди «рана» скваттера, если он сразу вступает во владение и начинает обрабатывать землю; а Земельный акт 1862 года предусматривает, что система скваттерских лицензий полностью прекратится к 1869 году. Забывая, что в каждом договоре правительство оставляло за собой право расторгнуть соглашение с целью продажи земли, скваттеры жалуются, что свободный выбор — это не что иное, как конфискация, и что они находятся во власти шайки скотокрадов и конокрадов, которые рыщут по стране, преследуя их «раны», как «призраки», занимая лучшие земли на их «ранах», «выбирая самые сливки земли» и выпасая где попало, на самой сочной траве, овец и скот, украденные ими по дороге. Лучшие из них, по их словам, — не более чем «фермеры-какаду», живущие впроголодь за счет того, что им удается выкорчевать и вырастить. С другой стороны, принцип «свободного выбора» в глубинке смягчается возможностью богатого скваттера наложить арест на скот бедного мелкого фрихольдера всякий раз, когда он заявляет, что тот бредет по его «рану»; поистине фраза «Загоните их в загон, а если не можете, откупитесь» стала весьма популярной. Скваттер также защищен в Виктории такими положениями, как то, что его «улучшения», если они превышают 40 фунтов стерлингов на сорок акров, покрывают акр земли за каждый фунт стерлингов. Скваттеры сами скупают земли в больших количествах и тем самым извлекают выгоду из свободного выбора. Постороннему наблюдателю кажется, что об интересах скваттера позаботились по крайней мере в достаточной степени, помня о жизненной необходимости немедленных действий. В 1865 году Виктория, при всей своей малости, не продала и десятой части своей земли.

В лице своих свободных поселенцев Виктория приобретет класс граждан, политические взгляды которых будут резко контрастировать с сильными антинародными настроениями скваттеров и которые, вместо того чтобы проводить жизнь в качестве отсутствующих владельцев, останутся — они и их дети — на земле и потратят всё заработанное внутри колонии, в то время как их сыновья пополнят ряды её рабочей силы.

С тех пор как земля была открыта хотя бы в ограниченной степени, Виктория внезапно перестала быть страной, импортирующей пшеницу, и превратилась в страну-экспортера пшеницы, а процветающие сельскохозяйственные общины, такие как Серис, Клунес, Кинетон, возникают повсюду, выращивая пшеницу вместо шерсти, в то время как широкое распространение, которое получил в Виктории принцип местного самоуправления в форме окружных советов, дорожных управлений и деревенских муниципалитетов, позволяет совместить в счастливой стране все преимущества мелкого и крупного земледелия при несравненной системе мелких земельных участков и кооперации владельцев ради улучшений.

ГЛАВА V. КОЛОНИАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ.

Оплата труда членов парламента со стороны государства была главным вопросом дебатов в Нижней палате значительную часть времени, проведенного мной в Мельбурне, и, несмотря на все усилия викторианской демократии, законопроект был отклонен. Возражение, высказываемое на родине, будто оплата унижает Палату в глазах народа, никогда не могло бы возникнуть в новой стране, где практичная нация рассматривает жалование как плату за выполненную работу и упрямо отказывается верить в то, что работа может быть выполнена без оплаты в том или ином виде. В этих колониях причины в пользу оплаты гораздо весомее, чем в Канаде или Америке, ибо в то время как их сельская местность или города в равной степени разделяют трудности поиска представителей, которые согласятся проехать сотни и тысячи миль до Оттавы или Вашингтона, в Австралиях парламент заседает в городах, где проживает от одной шестой до одной четверти всего населения, и при системе без оплаты власть целиком сосредоточивается в руках Мельбурна, Сиднея, Перта, Брисбена, Аделаиды и Хобарта. Мало того, что эти города выбирают исключительно собственных граждан, сельские районы, часто не имея возможности найти в своих пределах людей, у которых есть время и деньги, позволяющие им присутствовать на заседаниях в столице в течение всей сессии, выбирают своими представителями городских торговцев.

Оплате членов парламента было противопоставлено предложение лидера партии скваттеров в Верхней палате провести его через это собрание, если Нижняя палата введет принцип персонального представительства; однако возражали, что при такой системе католики, составляющие пятую часть населения, могли бы, если бы захотели, избрать пятую часть членов. То, что они должны иметь возможность сделать это, судя по всему, никогда не приходило в голову ни друзьям, ни врагам. Католики, имевшие долгий период власти при правительстве О'Шонесси, были в конце концов изгнаны за назначение на должности в полиции исключительно ирландцев. «Я всегда говорил, что это министерство вылетит на спине у полицейского», — такован был комментарий острослова из оппозиции. Нынешнее министерство, шотландское по своему духу, было вознесено во власть благодаря широкой коалиции против ирландских католиков, которых в Палате лишь горстка.

Тема национального образования, стоявшая перед колонией во время моего визита, также выдвинула католиков на передний план, поскольку во всех их церквах было зачитано епископское послание, грозившее подвергнуть церковному порицанию католических учителей в обычных школах и родителей посещающих их детей. «Безбожное образование» здесь столь же мало популярно, как бывало на родине, и англиканские и католические священнослужители настаивают, что их народу предлагают платить высокую цену за образование, участвовать в котором противоречило бы их совести; но миряне кажутся менее обеспокоенными, чем их пастыри. Говорили, что причиной отказа католического епископа давать показания перед Комиссией по образованию было то, что он боялся следующего вопроса: «Известно ли вам, что половина католических детей в стране посещает школы, которые вы осуждаете?»

Пожалуй, самым странным зрелищем, представленным колониальной политикой во время моего визита, было то, как викторианская Верхняя палата осознанно перешла в комитет для рассмотрения собственной конституции с целью внесения законопроекта о её собственной реформе или же для размышлений, как говорили её враги, о саморазрушении. Придет ли удар изнутри или извне, существует полная вероятность того, что Верхняя палата вскоре исчезнет и будет последовав совету Милтона и Франклина иметь лишь одну палату. Весьма вероятно, что за этим шагом последует требование викторианцев разрешить им самим выбирать своего губернатора при условии его утверждения королевой, дабы сделать невозможным отправку в колонию нуждающихся людей для выкачивания из неё средств, как это бывало в прошлом. Австралийцы смотрят на щедрые расходы губернатора как на проявление собственной щедрости, но на скупость с его стороны — как на грабеж самих себя.

Жители Виктории имеют уникальное преимущество перед американскими демократами, поскольку не связаны по рукам и ногам конституцией древности и славы. Перекраивание конституции здесь идет непрерывно; новое общество постоянно меняет форму своих политических институтов, чтобы идти в ногу с последними веяниями национальной мысли; в Америке же партия свободы, занятая в данный момент переделкой изношенной конституции в пользу свободы, даже сейчас не смеет провозгласить своей целью национальное благо, а придерживается старых лозунгов и заявляет, что идет по стопам Джорджа Вашингтона.

Дух викторианской демократии не является американским. В нем есть тот вызывающий способ заботиться о себе и игнорировать соседей, который свойственен основателям английских плантаций во всех частях света; тот дух, который побудил принять в 1852 году акт, запрещающий допуск в колонию каторжников в течение трех лет после получения ими помилования; но английская раса здесь не латинизирована так, как в Америке. Если бы это было так, австралийская демократия не казалась бы столь «шокирующей» для скваттеров. Демократия, подобно мормонизму, была бы ничем, если бы обнаружилась среди французов или чернокожих людей, но она с первого взгляда кажется весьма ужасной, когда улыбается вам из-за пары румяных йоркширских щек.

Политические различия между Австралией и Америкой не больше социальных. Австралийское общество напоминает английское среднее общество; у людей в вопросах литературы и религии вкусы и чувства схожи с теми, что царят в таких общинах, как Бирмингем или Манчестер. С другой стороны, пороки Америки — это пороки аристократий; её добродетели — добродетели земельной республики. Лавка и фабрика по-прежнему занимают второе место; пшеница и зерно остаются преобладающими силами. Во всех австралийских колониях земля выходит на первый план во второй раз при системе мелких землевладений, за исключением Квинсленда, где она никогда не переставала править, причем при олигархической форме общества и правительства; но сомнительно, учитывая размеры Мельбурна, сможет ли земельная демократия когда-либо переголосовать горожан в Виктории.

Одним из обвинений, выдвигаемых против колониальной демократии, было то, что способные и выдающиеся люди подвергаются остракизму. Что до меня, то я обнаружил собравшихся в Мельбурне — в Университете, в Обсерватории, в Ботаническом саду и в правительственных учреждениях — людей высочайших научных достижений, привлеченных со всех концов света и соблазненных в Австралию щедрыми окладами, вотированными демократией. Государственные деятели всех колоний вполне достойны постов, которые они занимают. Мистер Макалистер в Квинсленде и мистер Мартин в Сиднеи являются отличными ораторами. Мистер Паркес, чья биография стала бы типичной историей успешного колониста и который пробился с позиции бирмингемского ремесленника-свободного переселенца до поста колониального секретаря Нового Южного Уэльса, — чрезвычайно способный писатель и глубокий мыслитель. Депутации деловых качеств нынешнего колониального казначея Нового Южного Уэльса поразительны; а мистер Хигинботам, генеральный атторней Виктории, обладает запасом опыта и силой предвидения, с которыми едва ли сравнится кто-либо на родине. Многие министры во всех колониях — это люди, поднявшиеся из низов, и забавно наблюдать с напускным ужасом, с каким их прошлое вспоминают те, кто привез с собой родословную из старой страны. Один правительственный чиновник в одной из колоний сказал мне, что три последних министра во главе его ведомства были «настолько низко в социальной иерархии, что моя жена не могла навещать их жен».

Классовая вражда и политическая рознь достигают гораздо большего накала и пускают гораздо более глубокие корни в частную жизнь в Виктории, чем в любой другой англоязычной стране, которую я видел. Выдающиеся политические деятели избегаемы своими оппонентами на улицах и в клубах; и вместо того, чтобы иметь возможность расходиться во взглядах на политику и при этом оставаться друзьями, как на старой родине, я видел людей в Виктории, отказывавшихся садиться за обед с государственным деятелем, с чьими взглядами по земельным вопросам они случайно расходились. Один человек как-то раз торжественно предостерег меня от обеда с тихим, суровым старым джентльменом на том основании, что тот был «крайне опасным радикалом — настоящим подстрекателем».

При таком обращении неудивительно, что демократические министры и члены парламента чрезвычайно дорожат своим достоинством, а колониальные парламенты на деле не только так же надменны, как и родительское собрание в Вестминстере, но и часто отстаивают свои привилегии самыми произвольными средствами. За несколько недель до моего прибытия в Мельбурн один из сотрудников газеты «Аргус» был выдан владельцами для умиротворения разъяренной Палаты. Получив его, встал великий вопрос о том, что с ним делать, и его поместили в подвал с решетчатым окном, изначально построенный для узников Палаты, но временно использовавшийся как угольный бункер. Такой переполох был вызван предполагаемой варварстью этой процедуры, что узника перевели в прекрасную комнату наверху, где он каждый день давал обеды. Его оппоненты говорили, что главная сложность заключалась в том, чтобы избавиться от него, ибо он казался навсегда обосновавшимся в здании парламента, и что, когда они приказали освободить его, его друзья настаивали, чтобы это произошло не раньше, чем его отнесут обратно в подвальную камеру для угля, которую он занимал в первый день, и сфотографируют там «через тюремные решетки» как «мученика Палаты».

Хотя и Виктория, и Новый Южный Уэльс являются демократическими, между этими двумя демократиями существует огромная разница. В Новом Южном Уэльсе я обнаружил не столько демократическую, сколько смешанную страну, содержащую большой и богатый класс с аристократическими предрассудками, но управляемую крайне демократическим большинством — страну, отчасти похожую на штат Мэриленд. С другой стороны, интерес, вызываемый политическим состоянием Виктории, чрезвычайно велик, поскольку оно, вероятно, представляет точное представление «в миниатюре» о состоянии общества, которое будет существовать в Англии после того, как будет сделано множество шагов к социальной демократии, но до того, как нация в целом станет полностью демократической.

Одной из лучших черт колониальной демократии является её искренность в деле образования. В Англии одной из наших худших национальных особенностей является то, что, каково бы ни было наше положение, мы либо довольствуемся предоставлением детям «образования», совершенно лишенного какой-либо реальной тренировки ума или помощи мозгу в его развитии, либо даем им школьное обучение, являющееся лишь подготовкой к адвокатуре или церкви, ибо у нас всегда считалось, что быть стряпчим или викарием гораздо важнее, чем быть мудрым или счастливым. Это, конечно, является следствием отчасти энергии расы, а отчасти нашей аристократической формы общества, которая побуждает каждого члена класса постоянно пытаться пробиться в класс, стоящий непосредственно выше него по благосостоянию или положению. В колониях, как и в Соединенных Штатах, демократическая форма, которую приняло общество, повлекла за собой континентальный образ мыслей в вопросах образования, так что кажется, будто форма общества влияет на этот вопрос гораздо сильнее, чем энергия расы, которая в этих новых странах скорее возрастает, чем падает. Англичанин говорит: «Если я отправлю Дика в хорошую школу и наскребу достаточно денег, чтобы пристроить его к какой-нибудь профессии, пусть даже он не заработает много, по крайней мере он будет джентльменом». Австралийский или демократический англичанин говорит: «Том должен получить хорошее образование и выжать из него максимум; но я не позволю ему слоняться в сукне и ничего не зарабатывать, так что никаких профессий для него; пусть лучше зарабатывает деньги, как я, и, возможно, раздобудет еще несколько акров земли».

Делая скидку на разреженность населения в буше, образование в Виктории чрезвычайно распространено среди детей и успешно направляется местными комитетами, хотя члены правлений часто сами лишены каких-либо знаний, кроме тех, которые подсказывают им, что образование принесет их детям пользу. Мистер Гири, школьный инспектор, рассказал членам Комиссии, что он инспектировал школу, где ни один член местного комитета не умел писать; но эти отцы-иммигранты честно исполняют свой долг перед детьми вопреки всему своему невежеству, и есть все шансы на то, что школы будут расти и развиваться до тех пор, пока их влияние в пользу свободы не станет в Виктории столь же заметным, сколь оно когда-либо было в Массачусетсе. Образование имеет большое преимущество в странах с широкими политическими правами: в колониях, как и в Америке, по всей стране витает дух политической жизни, а газеты и публичные собрания продолжают образование на протяжении всей жизни, которая в Англии прекращается в двенадцать лет и уступает место перегону овец в загоны и крикам на грачей в пшеничном поле.

В состоянии викторианских школ нет ничего такого, что указывало бы на то, каким будет тип следующего поколения, но есть много оснований полагать, что нынешняя дезорганизация колониального общества прекратится лишь с достижением полной демократии или абсолютного равенства условий, которые должны быть порождены уже полностью демократическими институтами чуть более чем за поколение. Класс скваттеров исчезнет по мере того, как земледелие вытеснит овцеводство, а городская демократия, со своей стороны, примет тон мужественной независимости вместо хвастовства и бахвальства, когда образование сделает их тем, чем они не являются в настоящее время, — ровней богатым фермерам.

Справедливо отмечалось, что одной из худших опасностей демократии является подавляющее влияние общественного мнения на индивидуальность, и многие писавшие об Америке предполагали, что эта тенденция уже проявилась там. Во время своего пребывания в Соединенных Штатах я пришел к противоположному мнению и уверовал, что ни в одной стране мира эксцентричность, как моральная, так и религиозная, не развита столь пышно, как в Америке, и ни в одной стране индивидуальность не сильна в такой степени; но, приписывая смешению чужеродной крови это кажущееся аномальным отклонение от предполагаемой демократической формы общества, я с трепетом ждал перспективы увидеть подавляющую силу мнения большинства, представленную во всей её отвратительности в демократических колониях. Я был так же далек от обнаружения этого монстра, как и в Америке, ибо вскоре обнаружил, что, хотя в Австралии может быть мало интеллектуального брожения, там наблюдается поразительное разнообразие манер.

В наших колониях нет и следа того умножения вероисповеданий, которое характеризует Америку и которое, как говорят, повсеместно является результатом отмены государственных церквей. В Виктории восемьдесят процентов белых принадлежат либо к епископалам, либо к католикам, либо к пресвитерианам, а почти все остальные — к хорошо известным английским церквам; ничего не слышно о таких сектах, как те сотни, что возникли в Новой Англии, — гопкинсианах, универсалистах, осгудитах, роджеринах, «вышедших из общин» (come-outers), сторонниках ненасилия и т. п. Австралийский демократ любит молиться так, как молился его отец до него, и крайне консервативен в своих церковных делах. Возможно, именно отсутствие в Австралии восторженной религии объясняет недостаток у сельских жителей той особой мягкости манер, которая отличает фермера в Америке. Климат может оказывать влияние на голос; влияние пуритан и квакеров в ранней истории тринадцати штатов, когда манеры формировались, а национальная жизнь складывалась к благу или во вред, могло навсегда повлиять на потомков первых поселенцев; но повсюду в Америке я замечал, что самое безупречное достоинство и спокойствие манер обнаруживались в тех районах, где страстные религиозные системы имели наибольшее влияние.

В колониях в настоящее время нет и следа той любви к общим идеям, которая уводит Америку прочь от Англии в философии и ставит её вместе с латинской и кельтской расами на сторону Франции. Говорят, что эта тенденция следует за демократией, но было бы правильнее сказать, что сама демократия — одна из таких общих идей. Демократия в колониях в настоящее время является случайностью и не более того; она покоится не на основе рассуждений, а на факте. Первые поселенцы были деятельными, суетливыми людьми примерно равного ранга или благосостояния, никто из которых не мог терпеть чьего-либо руководства. Единственным выходом из трудного положения было принятие правила «Все мы равны, и большинство управляет»; но нет никакого понимания природы демократии, как несчастные китайцы давным-давно обнаружили. Колониальные демократы понимают «демократию» так же мало, как и партия, берущая это название в Соединенных Штатах; но в колониях в настоящее время нет такой партии, как великая Республиканская партия Америки.

Демократия не может вечно оставаться случайностью в Австралии: будучи однажды посаженной, она никогда не упускает возможности пустить корни; но даже в Америке её рост был чрезвычайно медленным. В настоящее время в Виктории и Новом Южном Уэльсе существует всеобщее признание мужчинами факта существования равенства условий наряду с непрекращающимся бунтом со стороны их жен с целью сокрушить демократию и вновь ввести старое общество «колониального двора» и проистекающие из него классовые деления. Следствием этого различия является то, что женщины в основном заняты проталкиванием себя локтями; в то время как среди их мужей нет ничего похожего на претензию на стиль, культуру или богатство, которыми претендент не обладает, по той причине, что ни один колонист-мужчина не допускает возможности существования социального превосходства. Подобно американскому «демократу», австралиец согласится с тем, что ниже него может быть любое количество ступеней, до тех пор пока вы позволяете ему оставаться на вершине; но ни один республиканец не может быть тверже в вопросе собственного равенства с лучшими.

Нет никаких признаков того, что в Австралии, как и в Америке, возникнет центр оппозиции господствующему большинству; но нет столь же малейших свидетельств того, что большинство станет даже неосознанно злоупотреблять своей властью. Вошло в моду говорить, что для того, чтобы государство было интеллектуально великим и благородным, в нем должен существовать ядро оппозиции господствующим принципам времени и места, и что самые лучшие и благородные умы, самые плодотворные интеллекты неизменно принадлежали людям, составлявшим часть такой группы. Можно сомневаться, не является ли эта предполагаемая необходимость оппозиции общественной воле характерной чертой ужасно несовершенного состояния общества и правительства. Главным образом потому, что мир никогда не имел опыта национальной жизни, одновременно пульсирующей биением сердец всего народа и полностью толерантной не только в законе, но и в мнениях к настроениям, наиболее расходящимся со взглядами большинства — твердой в преследовании уже постигнутых истин, но готовой с жадностью ухватиться за новые; одаренной любовью к порядку, но готовой приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, — люди продолжают смотреть с самодовольством на колоссальную растрату интеллектуальной силы, которая происходит, когда зерно истины, подобное содержащемуся в доктринах пуритан, получает развитие и признание лишь спустя столетия.

Австралия начнет этот эксперимент для мира, не отягощенная рабством.

ГЛАВА VI. ПРОТЕКЦИОНИЗМ.

Величайшим из всех демократических камней преткновения называют протекционизм.

«Поддерживайте отечественную индустрию!» — пишут колониальные лавочники; «Проявите патриотизм и покупайте колониальные товары!» — выведено огромными буквами на витрине магазина в Каслмейне. В Англии, как нам говорят, некоторые недобросовестные торговцы пишут «Из Парижа» на своих английских товарах, но подобная нечестность в Виктории принимает иной оборот; там мы видим надпись «Гарантированно колониального производства», помещенную поверх импортных изделий, ибо многие платят более высокую цену за колониальный продукт, который заведомо не лучше иностранного — такова мания на отечественную индустрию и ненависть к «антиподной доктрине свободной торговли».

Многие бывшие колонисты, живущие на родине, убеждают себя и, к сожалению, убеждают также общественность в Англии, будто протекционисты в колониях слабы. Настолько это не соответствует действительности ни в Виктории, ни в Новом Южном Уэльсе, что в первой колонии я обнаружил: в Нижней палате сторонники свободной торговли составляли лишь три одиннадцатых Ассамблеи, а в Новом Южном Уэльсе пастбищные арендаторы короны, пожалуй, выступают в одиночку в своей поддержке свободной торговли. Некоторые скваттеры доходят до того, что заявляют, будто никто из публичных деятелей колоний на самом деле не верит в преимущества протекционизма, но они нечестно принимают этот принцип и берутся действовать в соответствии с ним, находясь у власти, чтобы обеспечить голоса невежественного большинства рабочих, которые сами убеждены, что протекционизм означает высокие зарплаты.

Создается впечатление, будто мы, сторонники свободной торговли, стали почти столь же фанатичными поборниками свободной торговли, сколь наши прежние оппоненты были поборниками протекционизма. Подобно тому как они обычно говорили: «Мы правы; зачем спорить о вопросе?», так и теперь, сталкиваясь с поддержкой протекционизма всеми величайшими умами в Америке и всеми первыми государственными деятелями Австралий, мы заявляем новоанглийским и австралийским политикам, что не будем обсуждать с ними протекционизм, поскольку среди людей интеллигентных и образованных не может быть двух мнений на этот счет. Мы не желаем слышать никаких оправданий «национального безумия», говорим мы.

Если, отбросив предрассудки, мы согласимся спорить с австралийским или американским протекционистом, мы окажемся в затруднении. Все обычные аргументы против принуждения людей актом парламента потреблять более дорогой или неполноценный товар признаются сразу же, как только приводятся. Если вы пытаетесь доказать, что протекционизм поддерживается теми, чьим личным интересам он служит, вам показывают сообразительных австралийских старателей и расчетливых западных фермеров в Америке — людей, чьи карманные интересы полностью противоположны протекционизму и которые тем не менее почти единодушно поддерживают его. Старатель в Балларате защищал передо мной протекционизм следующим образом: он сказал, что знает: при протекционистском тарифе ему приходится платить за куртку и бумазейные брюки дороже, чем было бы в противном случае, но он предпочитает делать это, поскольку тем самым способствует созданию в колонии таких ремесел, как пошив одежды, в которых его брат и другие мужчины, физически слишком слабые, чтобы быть старателями, могут заработать честный пропитание. Короче говоря, самоотверженный протекционизм австралийских старателей по своему характеру похож на тот, который оказали бы глазировщикам города горожане, если бы разбили свои окна, чтобы обеспечить работой своих сограждан: «Мы знаем, что несем убытки, но людям надо жить», — говорят они. В то же время они отрицают, что убытки будут долговечными. Старатель говорит вам, что он не возражал бы против продолжающихся карманных убытков, но что, по сути, это, что в старой стране было бы карманным убытком, в такой новой стране, как его, сводится лишь к тому, что служит сдерживающим фактором для иммиграции. Поскольку зарплата в Виктории составляет 5 шиллингов в день, а в Англии — 3 шиллинга в день, рабочие естественным образом стекались бы в Викторию из Англии до тех пор, пока зарплата в Мельбурне не упала бы до 3 шиллингов 6 пенсов или 4 шиллингов. Здесь вступает в силу запретительная мера, и за счет увеличения стоимости жизни в Виктории, сокращения маржи предметов роскоши австралийского ремесленника и снижения его зарплаты до 4 шиллингов она уменьшает искушение к иммиграции и, следовательно, сам приток.

Западные фермеры в Америке, как я слышал, защищают протекционизм на гораздо более широких основаниях: они признают, что свободная торговля способствовала бы максимально быстрому заселению их страны иностранными иммигрантами; но это, говорят они, крайне нежелательный результат. Они предпочитают платить тяжелый налог в виде повышенной цены на всё, что они потребляют, и в виде более высокой стоимости труда, чем видеть свою страну денационализированной наплывом ирландцев или немцев или свои политические институты поставленными под угрозу еще большим увеличением размеров и мощи Нью-Йорка. Один старик сказал мне: «Я не хочу, чтобы американцы в 1900 году исчислялись 200 миллионами, но я хочу, чтобы они были счастливы».

Американские протекционисты указывают на опасность, которой подверглись бы их соотечественники, если бы городское население не поспевало за сельским. Поселенцы устремились бы на Запад и выпили соки плодородной земли, возделывая её год за годом без пара, без удобрений, а затем, когда земля через несколько лет истощилась бы, им некуда было бы обратиться в поисках удобрений, в которых нуждается почва. Если бы они зависели исключительно от сельского хозяйства, они прокатились бы волной по стране, оставляя после себя истощенную, обезлюдевшую, заросшую джунглями почву, открытую для будущего заселения — когда её земли восстановят свое плодородие — какой-нибудь другой и более дальновидной расой. Прибрежные земли большинства древних стран истощены, густо заросли кустарником и необитаемы. В этом факте кроется сила нашей матросской расы: пересекая моря, мы занимаем побережья и шаг за шагом прокладываем себе путь в глубь страны, где мы не стали бы пытаться показаться, если бы древнее население оказало нам сопротивление на берегах. В Индии, на Цейлоне мы встретили выносливую расу высокогорья и внутренних районов лишь после того, как уже закрепились на побережье с надежной базой для снабжения. Участь, постигшая эти страны, — это та участь, которую колонисты ожидают для себя самих, если протекционистская система не будет осуществлена во всей своей полноте. Точно так же американцы указывают на разорение Вирджинии и на призыв «рабство» отвечают: «Рабство — это всего лишь сельское хозяйство».