«Великобритания и американская гражданская война»

Это притворное отречение от любой существенной связи между американской борьбой и британскими институтами продолжалось недолго. Месяц спустя газета «Saturday Review» разразилась презрительной критикой в адрес «беспорядочной демократии» Севера [1330]. Менее политизированные журналы последовали ее примеру. Журнал «Economist» посчитал, что жители Англии теперь убедятся в глупости подражания Америке, и что те, кто выступал за всеобщее избирательное право, испытают «смесь тревоги, благодарности и стыда [1331]» Вскоре У. Г. Рассел писал из Вашингтона: «...мир увидит во всем этом лишь крах республиканских институтов во времена испытаний, о чем свидетельствует вся история, — та история, которую Америка тщетно думала исправить и восстановить на новых основаниях и принципах [1332]». «Британские поклонники американских институтов, — писала «Saturday Review», — рискуют потерять последний предлог для предпочтения Республики устаревшей и тиранической монархии Англии... Теперь выясняется, что мирное завершение сецессии стало невозможным, и придется обнаружить какое-то новое основание для превосходства, по которому мистера Бьюкенена или мистера Линкольна можно было бы с выгодой противопоставить королеве Виктории [1333]».

Эти высказывания предшествовали известию о фактическом начале войны и могут рассматриваться скорее как насмешки над Брайтом и его последователями, чем как попытки преподать урок общественности. Подобных выражений не найти в письмах ведущих официальных лиц, хотя второстепенные чинники иногда предавались им [1334]. Еще в июне 1861 года Адамс заявлял, что, хотя некоторые в Англии приветствовали разделение Америки как предостережение своим соотечественникам, очевидно, что лишь немногие еще рассматривали дело Севера как тождественное всемирному прогрессу свободных институтов [1335]. Судя по всему, он был разочарован тем, что последователи Брайта не проявляют большего мужества и не требуют публичной поддержки Севера как ведущего борьбу за их собственные интересы дома. Они действительно хранили странное молчание, будучи, без сомнения, подавлены американскими событиями и разочарованы. Требовалось также время, чтобы разжечь накал чувств по американскому вопросу и ясно увидеть затронутые проблемы. Аристократическая Британия первой заявила об определенном уроке, который следует извлечь, тем самым проявив бойцовские качества британской демократии. На протяжении 1861 года комментарии были относительно мягкими. В июле журнал «Blackwood's» заявлял:

"It is precisely because we do not share the admiration of America for her own institutions and political tendencies that we do not now see in the impending change an event altogether to be deplored. In those institutions and tendencies we saw what our own might be if the most dangerous elements of our Constitution should become dominant. We saw democracy rampant, with no restriction upon its caprices. We saw a policy which received its impulses always from below ... nor need we affect particularly to lament the exhibition of the weak point of a Constitution ... the disruption of which leaves entirely untouched the laws and usages which America owes to England, and which have contributed so powerfully to her prosperity...."

"With a rival Government on the frontier ... with great principles to be not vapoured about but put to the proof we should probably see the natural aristocracy rise from the dead level of the Republic, raising the national character with its own elevation[1336]."

В том же месяце «Quarterly», всегда более спокойный, логичный и убедительный, чем «Blackwood's», опубликовал статью «Демократия на скамье подсудимых [1337]». «Пример Америки поддерживал жизнь в партии прогресса, как он ее и породил»; теперь же «она пала от дряхления преждевременной старости». Если Англия после такого примера позволит втянуть себя в демократию, она «погибнет от того ослепленного безумия, которое не способно развеять ни одно предупреждение».

Адамс жаловался, что немногие британские друзья прогресса отождествляют дело Севера со своим собственным, но это справедливо и в отношении американцев. «Atlantic Monthly» за июль 1861 года обсуждал британское отношение исключительно в терминах поставок хлопка. Но вскоре в британской прессе появилось столько поучений об «уроке» Америки, что аристократические усилия добиться выгоды у себя дома стали очевидны для всех [1338]. Журнал «Economist» морализировал по поводу «неиспытанного» характера американских институтов и государственных деятелей, причем последние были обычно столь же невежественны, как и «массы», которых они представляли, а будучи более интеллектуальными, заслуживали еще большего презрения из-за своего «добровольного морального падения» до уровня избирателей [1339]. «Высший и правящий класс, — писал Брайт Самнеру, — с удовлетворением наблюдает за тем, что „демократия может попасть в беду, войну, долги и налоги, как это сделала аристократия для этой страны [1340]“». Таким образом, Брайт не мог отрицать удар по демократии; не мог этого сделать и «Spectator», упрекавший соотечественников за отсутствие сочувствия к Северу: «Новая Англия будет оправдана, говоря, что антирасистские симпатии Старой Англии — это пустые сентиментальные притворства, раз она может спокойно затыкать себе уши хлопком от криков рабов и компенсировать свое мягкое сожаление по поводу нового импульса, данного рабству, живым удовлетворением от парализующего удара, которому подверглась Демократия [1341]».

"In that reconstruction of political philosophy which the American calamities are likely to inaugurate, the value of the popular element will be reduced to its due proportions.... The true guarantee of freedom will be looked for more in the equilibrium of classes than in the equality of individuals.... We may hope, at last, that the delusive confusion between freedom and democracy is finally banished from the minds of Englishmen[1342]."

«Подлинный секрет, — писал Мотли, — ликования, которое проявляется в „Times“ и других органах по поводу наших невзгод и бедствий, заключается в их ненависти не столько к Америке, сколько к демократии в Англии [1343]». Это едва ли было секретом на страницах уже цитируемых журналов. Но в «Times» еще не появлялось подобных интерпретаций, и предположение Мотли было оправдано как для нее, так и для других ведущих ежедневных газет. Обзоры и еженедельники на время возглавили атаку — возможно, это одна из причин медлительности с ответом Брайта и его сторонников. Не все обзоры присоединились к обычному анализу. «Edinburgh» сначала видел в рабстве единственную причину американского спора [1344], затем приписал его неизбежному краху в мощи федеральной системы правления, не упоминая демократию как находящуюся под вопросом [1345]. «Blackwood's» вновь и вновь подводил к своему аргументу:

"Independent of motives of humanity, we are glad that the end of the Union seems more likely to be ridiculous than terrible.... But for our own benefit and the instruction of the world we wish to see the faults, so specious and so fatal, of their political system exposed, in the most effective way.... And the venerable Lincoln, the respectable Seward, the raving editors, the gibbering mob, and the swift-footed warriors of Bull's Run, are no malicious tricks of fortune played off on an unwary nation, but are all of them the legitimate offspring of the great Republic ... dandled and nursed--one might say coddled--by Fortune, the spoiled child Democracy, after playing strange pranks before high heaven, and figuring in odd and unexpected disguises, dies as sheerly from lack of vitality as the oldest of worn-out despotisms.... In the hope that this contest may end in the extinction of mob rule, we become reconciled to the much slighter amount of suffering that war inflicts on America[1346]."

Столь же откровенны были немногие общественные деятели, рано принявшие сторону Юга. Бересфорд Хоуп перед «достойной аудиторией» использовал оскорбительный для Севера язык, заискивая перед Югом и рисуя последнего полностью восхитительным за его аристократические тенденции. За это он был резко раскритикован газетой «Spectator» [1347]. Более степенно граф Шрусбери провозгласил: «Я вижу в Америке испытание демократии и ее провал. Я верю, что распад Союза неизбежен, и что люди, стоящие передо мной, доживут до установления аристократии в Америке [1348]». Во всех странах и во все времена находятся люди, слишком спешащие с ранними пророчествами о текущих событиях, но в подобных высказываниях проявляется не только обычное желание оказаться в лучах славы достоверного знания и мудрости, но и счастливое убеждение в том, что события в Америке ведут к краху британских радикалов. Если они не хотят быть бездеятельными, радикалы должны дать отпор. 4 декабря в Рочдейле, где, как утверждала газета «Times», ему была гарантирована сочувствующая аудитория по чисто личным соображениям, Брайт возобновил исповедание веры в Американскую Республику и воспел привычные хвалы ее великим достижениям [1349]. Сражение в Англии по поводу американской демократии завязалось; вызов, брошенный аристократической Англией, был принят.

Но помимо крайних фракций на обоих концах спектра существовала группа, занимавшая срединную позицию и еще не уверенная в историческом значении американского краха. К этой группе принадлежал Гладстон, еще не определившийся в своей политической философии и сожалевший — впрочем, по-видимому, тщетно, — об ударе по демократии. Он изложил свои мысли в письме Бруму, несомненно надеясь повлиять на точку зрения «Edinburgh».

"This has without doubt been a deplorable year for poor 'Democracy' and never has the old woman been at a heavier discount since 1793. I see no discredit to the founders of the American constitution in the main fact of the rupture. On the contrary it was a great achievement to strike off by the will and wit of man a constitution for two millions of men scattered along a seaboard, which has lasted until they have become more than thirty millions and have covered a whole continent. But the freaks, pranks, and follies, not to say worse, with which the rupture has been met in the Northern States, down to Mr. Chase's financial (not exposition but) exposure have really given as I have said the old lady in question such a heavy blow and great discouragement that I hope you will in the first vigour of your action be a little merciful and human lest you murder her outright[1350]."

На эту среднюю группу англичан и их моральные концепции американский министр Адамс поначалу возлагал свои надежды, не веря в 1861 году, что проблемы демократии или торговых выгод уведут Великобританию от справедливых правил поведения. Даже во время кризиса вокруг «Трента» он твердо придерживался этого мнения:

"Much as the commercial and manufacturing interests may be disposed to view the tariff as the source of all our evils, and much as the aristocratic classes may endeavour to make democracy responsible for them, the inexorable logic of events is contradicting each and every assertion based on these notions, and proving that the American struggle is, after all, the ever-recurring one in human affairs between right and wrong, between labour and capital, between liberty and absolutism. When such an issue comes to be presented to the people of Great Britain, stripped of all the disguises which have been thrown over it, it is not difficult to predict at least which side it will not consent to take[1351].

Апрель 1861 года ознаменовался началом аристократического вызова американской демократии, а декабрь — его принятием Брайтом. На протяжении 1862 года он практически забросил свое место в парламенте и посвятил себя разжиганию рабочих и радикальных настроений в пользу Севера. В январе 1862 года на митинге в Нью-Холле на Эджвер-роуд ежедневная пресса подверглась осуждению, причем событие сочли достаточно значимым, чтобы о нем сообщил Адамс. Резолюция была принята:

"That in the opinion of this meeting, considering the ill-disguised efforts of the Times and other misleading journals to misrepresent public opinion here on all American questions ... to decry democratic institutions under the trials to which the Republic is exposed, it is the duty of the working-men especially as unrepresented in the National Senate to express their sympathy with the United States in their gigantic struggle for the preservation of the Union[1352]...."

Ежедневная пресса, по сути, теперь более открыто включалась в полемику. Газета «Morning Post», с убеждением заявляя о своем мнении, что воссоединение в Америке невозможно, добавляла:

"... if the Government of the United States should succeed in reannexing them [the Southern States] to its still extensive dominions, Democracy will have achieved its grandest triumph since the world began. It will have demonstrated to the ample satisfaction of its present and future proselytes that it is even more puissant in war than in peace; that it can navigate not only the smooth seas of unendangered prosperity, but can ride safely through the fiercest tempests that would engulf every other craft laden with human destinies; that it can descend to the darkest depths of adversity, and rise from them all the stronger for the descent.... And who can doubt that Democracy will be more arrogant, more aggressive, more levelling and vulgarizing, if that be possible, than it ever had been before[1353]."

К середине лета 1862 года Адамс был еще более убежден, чем в 1861 году, что политическая борьба в Англии имеет важное значение для отношения к Америке. Даже предполагаемый нейтралитет «Fraser's Magazine» казался превращающимся в одностороннее представление «урока» Америки. Защита Севера Миллем, появившаяся в февральском номере, вскоре сменилась в июле первой из серии статей «Всеобщее избирательное право в Соединенных Штатах и его последствия», изображавших войну как результат правления толпы и предсказывавших военный деспотизм как ее неизбежное следствие. Либералы теряли силы, писал Адамс:

"That the American difficulties have materially contributed to this result cannot be doubted. The fact that many of the leading Liberals are the declared friends of the United States is a decided disadvantage in the contest now going on. The predominating passion here is the desire for the ultimate subdivision of America into many separate States which will neutralize each other. This is most visible among the conservative class of the Aristocracy who dread the growth of liberal opinions and who habitually regard America as the nursery of them[1354]."

От всей этой полемики лидеры правительства держались в стороне, по крайней мере в публичных высказываниях мнений. В частном порядке Рассел замечал Палмерстону: «Я читал книгу о Джефферсоне за авторством Де Витта, которая одновременно интересна и поучительна. Она показывает, как Великая республика Вашингтона выродилась в демократию Джефферсона. Теперь они пожинают плоды [1355]». Было ли это простым совпадением или за этим крылся глубокий смысл в передовице предполагаемого «органа» Палмерстона — «Morning Post»:

"That any Englishman has looked forward with pleasure to the calamities of America is notoriously and demonstrably

false. But we have no hesitation in admitting that many thoughtful Englishmen who have watched, in the policy of the United States during the last twenty years, the foreshadowing of a democratic tyranny compared with which the most corrupt despotisms of the Old World appear realms of idyllic happiness and peace, have gratefully recognized the finger of Providence in the strife by which they have been so frightfully rent asunder[1356]...."

В октябре тяжелая артиллерия консерваторов снова была пущена в ход, на этот раз с более четким диагнозом, чем прежде. «В течение очень долгого времени, — писала „Quarterly“, — определенная партия среди нас, великие поклонники Америки... предпочитала вести свои английские битвы на американской почве». Теперь американское правительство «позорно и бесславно потерпело крах» по всем фронтам. Очевидно, что «политическое равенство — это не просто глупость, это химера [1357]». Наконец, в ноябре «Times» открыто заняла ту позицию, которую ее обвинители объявляли основой ее редакционных выступлений чуть ли не с самого начала Гражданской войны.

"These are the consequences of a cheap and simple form of government, having a rural attorney for Sovereign and a city attorney for Prime Minister. We have already said that if such a terrible exposure of incapacity had happened in England we should at the earliest moment possible have sent the incapables about their business, and put ourselves in the hands of better men...."

"This Republic has been so often proposed to us as a model for imitation that we should be unpardonable not to mark how it works now, when for the first time it has some work to do. We believe that if the English system of Parliamentary action had existed in America, the war could not have occurred, but we are quite sure that such Ministers would have long since been changed[1358]."

В дополнение к тому, что консерваторы звонили во все колокола по поводу краха демократии, открытые друзья Юга также пространно рассуждали о «джентльменских» чертах южных лидеров и общества. Это было частой темой статей в «The Index» в первые недели его издания. К этому вскоре добавился образ северной демократии как состоящей из «иммигрантского элемента» и управляемой им, который являлся источником «огромного прироста населения за последние тридцать лет» из революционных зон Европы. «Немцы, венгры, ирландцы принесли с собой нечто большее, чем крепкие руки, они импортировали и свои теории равенства... Революционная партия, представляющая их, в данный момент хозяйничает в штатах Севера, где предается всей своей привычной распущенности [1359]». Этот факт, жаловался «The Index», недостаточно освещался в английской прессе. Совсем иначе выглядела картина, нарисованная Энтони Троллопом после поездки по западным штатам:

"... this man has his romance, his high poetic feeling, and above all his manly dignity. Visit him, and you will find him without coat or waistcoat, unshorn, in ragged blue trousers and old flannel shirt, too often bearing on his lantern jaws the signs of ague and sickness; but he will stand upright before you and speak to you with all the ease of a lettered gentleman in his own library. All the odious incivility of the republican servant has been banished. He is his own master, standing on his own threshold, and finds no need to assert his equality by rudeness. He is delighted to see you, and bids you sit down on his battered bench, without dreaming of any such apology as an English cotter offers to a Lady Bountiful when she calls. He has worked out his independence, and shows it in every easy movement of his body. He tells you of it unconsciously in every tone of his voice. You will always find in his cabin some newspaper, some book, some token of advance in education. When he questions you about the old country he astonishes you by the extent of his knowledge. I defy you not to feel that he is superior to the race from whence he has sprung in England or in Ireland."

"It is always the same story. With us there is no level of society. Men stand on a long staircase, but the crowd congregates near the bottom, and the lower steps are very broad. In America men stand upon a common platform, but the platform is raised above the ground, though it does not approach in height the top of our staircase. If we take the average altitude in the two countries, we shall find that the American heads are the more elevated of the two[1360]."

Сравнение дат показывает, что единодушие консервативных и аристократических высказываний о провале американской демократии и ее уроке для Англии было наиболее заметным и открытым в тот момент, когда правительство всерьез рассматривало предложение о посредничестве в войне. Между тем появилась прокламация об эмансипации сентября 1862 года. Она не сразу повлияла на правительственный курс, если не считать негативного отношения к Северу, и дала повод для проюжных криков о «войне рабов». Действительно, радикалы поначалу были подавлены ею; но когда прошли месяцы без признаков войны рабов и когда вторая прокламация об эмансипации от января 1863 года еще более подтвердила моральную цель Севера, английским сторонникам демократии добавилась мощная опора. Многочисленные «адреса» к Линкольну свидетельствовали как о возродившемся моральном энтузиазме в отношении дела аболиционизма, так и часто сочетались с восхвалением американских политических институтов. Большой массовый митинг в Эксетер-холле 29 января 1863 года описывался корреспондентом американской газеты как черпающий свои силы главным образом из всеобщего недовольства низших слоев английского народа своим существующим положением под короной:

"The descendants of the Roundhead commoners, chafing under the limitations of the franchise, burdensome taxation, the contempt with which they are regarded by the lords of the soil, the grievous effects of the laws of entail and primogeniture, whereby they are kept poor and rendered liable to starvation and pauperism--these have looked to America as the model democracy which proves the poor man's capacity for self-government." The meeting was called for seven o'clock but at half after five the hall was filled, and at six crowded. A second hall was filled and outdoor meetings of two thousand people organized in Exeter Street. "All working-class England was up in arms, not so much against slavery as against British oligarchy[1361]."

Корреспондент также сообщал о слухах, что эта встреча заставила руководство «Times» проявить озабоченность и принять решение действовать осторожнее. Без сомнения, это было преувеличением политического характера и влияния митинга, но несомненно то, что политический элемент присутствовал там, соединив руки с антирабовладельческим энтузиазмом. Также примечательно, что последнее уверенное и энергичное выражение «провала» демократии из источников, претендующих на нейтралитет, появилось сразу после митинга в Сент-Джеймс-холле, но неизбежно было написано до его проведения. Журнал «Blackwood's» в своем номере за февраль 1863 года заявлял, как и прежде: «Каждый здравомыслящий человек в этой стране теперь признает... что мы уже зашли в деле демократии так далеко, как это безопасно... В этом великая моральная польза, которую мы извлекли из событий в Америке». Джон Блэквуд был близким другом Делейна, редактора «Times», и разделял схожие взгляды на политические вопросы; но «Times» внезапно стала осторожнее в извлечении английских политических уроков из Америки. По правде говоря, атака теперь перешла к радикалам, и ораторское искусство Брайта пользовалось огромным спросом [1362]. Теперь он перешел от оборонительной позиции восхваления Севера к наступательной — атаке на южную аристократию не только за то, что она желала увековечить африканское рабство, но и за то, что она стремилась сделать все рабочие классы столь же покорными ей, сколь и негр [1363]. Теперь задачей радикалов было поддерживать пламя борьбы, и они преуспевали. Бигелоу полагал, что Соединенные Штаты вполне могут осознать свою возможность в этой полемике и оказать помощь своим друзьям:

"After all, this struggle of ours both at home and abroad is but a struggle between the principle of popular government and government by a privileged class. The people therefore all the world over are in a species of solidarity which it is our duty and interest to cultivate to the utmost[1364]."

Но Адамс дал противоположный совет. Сочувствуя демократическому движению в Англии, которое теперь, к его некоторому удивлению, развивалось, он тем не менее опасался, что крайности, в которые вдаются Брайт и другие в поддержке Севера, могут вызвать нежелательную реакцию со стороны правительства. Особенно он опасался того, чтобы Соединенные Штаты не предоставили повода для обвинений во вмешательстве в британский политический спор. Примечательно, что хотя многие адреса к Линкольну были пересланы им и многие были напечатаны в ежегодном издании дипломатической переписки, те из них, которые появлялись таким образом, касались почти исключительно эмансипации. Тем не менее Адамс также пересылал адреса и речи, в которых педалировалась тема американской демократии. Митинг в Эдинбурге 19 февраля нашел отражение в аспекте эмансипации в документах Соединенных Штатов [1365], но главная мысль этого митинга — демократия — отражена не была. Там провозглашалось, что британская пресса искажает положение дел в Америке, «поскольку будущее свободных политических институтов, как оно обрисовано в Американской декларации независимости и в конституциях северных штатов, станет постоянным аргументом против расширения избирательных прав и пользования справедливыми политическими правами среди нас, а также удобным аргументом в пользу сохранения господства наших аристократических партий [1366]». Волна демократических настроений в Англии быстро нарастала. 26 марта Адамс писал Сьюарду по поводу недавних дебатов в парламенте, что этот орган стал гораздо более рассудительным в высказываниях об Америке, чем был до 1862 года. «От вашего внимания не ускользнет тот факт, что теперь этот вопрос приобретает форму, которую едва ли предвидели руководители [„Times“], когда они впервые предприняли попытку направить британскую мысль к свержению свободных институтов в Америке [1367]».

Вечером того дня, когда это было написано, состоялось самое масштабное, самое откровенное и наиболее обличительное по отношению к аристократии собрание в поддержку дела Севера. Это было грандиозное собрание тред-юнионов Лондона в Сент-Джеймс-холле 26 марта, которое обычно считается кульминационным усилием в турне Брайта по Англии в поддержку дела демократии, хотя его истоки несколько окутаны тайной. Социалистическая традиция утверждает, что Карл Маркс зародил идею этого митинга и отвечал за его организацию [1368]. Пресса в целом сообщала о нем как о «митинге Брайта». Адамс писал Сьюарду о давлении, которое оказывал на него профессор Бисли из Лондонского университета с требованием направить представителя от американского министерства, причем Бисли распространялся о важности и высоком авторитете тред-юнионов. Адамс возражал против этого, но в конце концов отправил своего сына посидеть в зале и доложить о ходе заседаний.

Каким бы ни было его происхождение, не было никаких сомнений в том, что это был самый важный из всех просеверных митингов, проведенных в Англии во время Гражданской войны, и что его главной темой было «Америка ведет борьбу за демократию». За исключением нескольких выдающихся ораторов, собравшиеся состояли почти исключительно из трех тысяч отобранных представителей лондонских тред-юнионов. Адамс передал Сьюарду отчет своего сына о митинге, его характере, составе, именах ораторов и их решительных выражениях дружбы к Северу [1369], но опять же примечательно, что четкий анализ Генри Адамсом истинного значения митинга не был напечатан в опубликованной дипломатической переписке. Отдав должное речам Брайта и Бисли и прокомментировав утверждения прессы о том, что «необычное количество людей там собралось лишь из любопытства послушать мистера Брайта», Генри Адамс продолжал: «Что это было не так, должно было быть очевидно для каждого присутствующего. На самом деле настоящее дело вечера началось только после его ухода». Затем последовали выступления и внесение резолюций «мистером Хауэллом, каменщиком... мистером Оджерсом, сапожником... мистером Мантцем, наборщиком... мистером Креймером, столяром, который яростно выступал против лорда Палмерстона... мистером Коннолли, плотником...» и другими трудящимися, все из которых заявляли, «что успех свободных институтов в Америке — это политический вопрос глубочайшего значения в Англии, и что они не потерпят никакого вмешательства, неблагоприятного для Севера». Никто, подчеркивался в отчете, «не мог сомневаться в том, что имелось в виду».

"The meeting was a demonstration of democratic strength and no concealment of this fact was made. If it did not have a direct political bearing on internal politics in England it needed little of doing so. There was not even a profession of faith in the government of England as at present constituted. Every hostile allusion to the Aristocracy, the Church, the opinions of the 'privileged classes,' was received with warm cheers. Every allusion to the republican institutions of America, the right of suffrage, the right of self-taxation, the 'sunlight' of republican influence, was caught up by the audience with vehement applause. It may therefore be considered as fairly and authoritatively announced that the class of skilled workmen in London--that is the leaders of the pure popular movement in England--have announced by an act almost without precedent in their history, the principle that they make common cause with the Americans who are struggling for the restoration of the Union and that all their power and influence shall be used on behalf of the North[1370]."

Самые едкие обвинительные слова Брайта в адрес «Привилегии» и его призыв к рабочим объединить усилия со своими товарищами в Америке были приведены в предыдущей главе [1371]. Очевидно, что этот призыв, хотя и встреченный с энтузиазмом за его ораторский блеск, был излишним. Он был лишь красноречивым выражением того, что таилось в умах его аудитории. Для американского министра результатом стало то, что он возобновил предупреждения против проявления слишком сильного восхищения поддержкой политического радикализма в Англии. Митинг, писал он, сразу же вызвал тревогу в парламенте и граничил:

"... much too closely upon the minatory in the domestic politics of this Kingdom to make it easy to recognize or sympathize with by Foreign Governments.... Hence it seems to me of the greatest consequence that the treatment of all present questions between the two nations should be regulated by a provident forecast of what may follow it [the political struggle in England] hereafter. I am not sure that some parties here would not now be willing even to take the risk of a war in order the more effectually to turn the scale against us, and thus, as they think, to crush the rising spirit of their own population. That this is only a feeling at present and has not yet risen to the dignity of a policy may be true enough; but that does not the less impose upon the Government at home a duty so to shape its actions as, if possible, to defeat all such calculations and dissipate such hopes.... We owe this duty not less to the great body of those who in this kingdom are friends to us and our institutions, than to ourselves[1372]."

ДЖОН БРАЙТ (С фотографии, сделанной в позе, в которой он обычно выступал) (Из книги Тревельяна «Жизнь Джона Брайта»)

Таким образом, Адамс советовал своему правительству действовать осторожно в отношении демократической агитации в Англии. Месяц спустя он принял делегацию во главе с Брайтом, пришедшую вручить ему резолюции, принятые на митинге тред-юнионов. Делегация выразила опасения, что в отношениях между Великобританией и Америкой неизбежен разрыв и что это окажет пагубное влияние на чаяния рабочего класса Европы. Адамс ответил в общих выражениях признательности за высказанные митингом симпатии, но тщательно избегал конкретных комментариев по поводу его демократической цели. «Он был слишком благоразумен, — писала „Times“, сообщая о делегации, — чтобы оценивать важность конкретной демонстрации, к которой привлекалось его внимание...» — и его ответ удостоился благоприятного комментария [1373]. Этот ответ, писал Адамс, «похоже, возымел успокаивающее действие [1374]». Между тем Брайт продолжал свою проповедь английскому народу, хотя и смягчил тон яростных обвинений против «привилегии» и ограничился заявлением об интересе не имеющих избирательных прав к американскому конфликту. В речи перед Лондонским обществом союза и эмансипации 16 июня он заявил в отношении «двадцати миллионов людей в этой стране», до сих пор не представленных в парламенте: «Я говорю, что они имеют интерес, почти столь же великий и прямой, как если бы они жили в Массачусетсе или Нью-Йорке, в той грандиозной борьбе за свободу, которая сейчас сотрясает весь североамериканский континент [1375]».

"His is a political fanaticism. He used to idolize the Constitution of the United States as the one great dominant Democracy of the world. He believes in it still, and, if it must go, he is ready to idolize its memory. For this he gives up all his most cherished notions and all his less absorbing principles...."

"Yet Mr. Bright is consistent. He has one master passion

and his breast, capacious as it is, can hold no more. That master passion is the love of that great dominant Democracy. He worshipped it while rising to its culminating point, and he is obliged to turn right round to worship it while setting. He did not himself know, until tested by this great trial, how entirely his opinions as to war and peace, and slavery and freedom, and lust of conquest and hatred of oppression, were all the mere accidents which hung loosely upon him, and were capable of being detached at once in the interest of the ruling passion of his soul for that great dominant Democracy. Nor need we wonder; for if that great Democracy has been a failure, then men will say that the life of Mr. John Bright up to this time has been but a foolish dream[1376]."

Очевидно, речи Брайта вызывали тревогу и горечь; но в оценку будущего американской демократии закралось «если», вызванное не столько ходом войны, сколько нарастающим волнением демократической Англии. Цитируемая передовица «Times» появилась тогда, когда всеобщее мнение гласило, что Ли собирается закончить войну вторжением в Пенсильванию. В реакции, вызванной прибытием известий о Геттисберге и Виксбурге, Адамс снова предостерег свое правительство как от воинственной, так и от вмешивающейся позиции по отношению к Великобритании, но прямо заявил, что победа Севера имеет первостепенное значение в самой Европе. «У нас есть миссия, которую нужно выполнить. Она заключается в том, чтобы показать своим примером народу Англии в частности и всем нациям вообще ценность республиканских институтов». По-прежнему сохранялось всеобщее убеждение в некомпетентности этих институтов. «Самым большим триумфом было бы доказать тщетность этих расчетов. По сравнению с этим каков был бы выигрыш от любого столкновения с державами Европы [1377]»?

Странно, что при столь отчетливо выраженном разделении английских мнений по поводу американской демократии немногие в самой Америке осознавали значение британских дебатов. Дж. М. Форбс, находившийся с особой миссией в Англии, писал Линкольну по возвращении [1378]:

"Our friends abroad see it! John Bright and his glorious band of English Republicans see that we are fighting for Democracy or (to get rid of the technical name) for liberal institutions; the Democrats and the liberals of the old world are as much and as heartily with us as any supporters we have on this side.

Our enemies too see it in the same light; the Aristocrats and the Despots of the old world see that our quarrel is that of the People against an Aristocracy[1379]."

Но подобных высказываний немного, и эти немногие почти всегда исходили от людей, которые побывали за границей и таким образом вошли в прямой контакт с британскими политическими движениями. Тем временем отступление Ли из Пенсильвании вызвало такое же отступление в мнениях о провале демократии, ранее уверенно разделявшихся прессой, претендующей на нейтралитет. В сентябре, дойдя до этой точки обычным путем постепенного поворота лицом к реальности, «Times» хватило смелости отрицать, что у Англии есть какие-либо личные чувства или озабоченность по поводу демократии в Америке или что это имеет какое-то отношение к позиции Англии в войне [1380]. С тех пор ни «Times», ни одна из ведущих газет не сочли нужным с прежней силой возобновлять крики о «провале демократии», сколь бы упорно они ни провозглашали окончательную победу Юга. Аристократическое ликование сменилось тревогой, и казалось разумнее, если возможно, замять этот вопрос [1381]. Не таковы были радикалы, которые изо всех сил старались поддерживать этот вопрос живым в умах британской общественности и чьи лидеры с меньшей яростью, но с возросшей твердостью обсуждали его на каждом публичном митинге в пользу Севера [1382]. Многие консерваторы, как сообщал Адамс, теперь с беспокойством сижут на заборе, хотя и находят эту позу трудной из-за раздражения на насмешки Брайта [1383]. Звезда Брайта восходила. «В тот самый момент, когда война подойдет к концу, — писал Адамс, — и за ней последует восстановление Союза, это станет сигналом к реакции, которая сделает мистера Брайта, пожалуй, самым грозным общественным деятелем в Англии [1384]».

Продолжение полемики не было, однако, абсолютно односторонним. В молчании ежедневной прессы более рьяным и убежденным друзьям Юга казалось необходимым взять в руки дубинки. Отчасти этим объясняется создание Ассоциации независимости Юга и попытка провести публичные митинги в пользу Юга в первые месяцы 1864 года. Было потрачено много слов на «британскую проблему», затронутую в войне; теперь предстояло энергично поработать, чтобы закрепить ее [1385]. «The Index» бросился в яростное осуждение «Манчестерской школы, которую для удобства и правды впредь лучше называть Американской школой». Даже правительство подверглось нападкам за самодовольство перед лицом «американской опасности» и за сохранение в своем составе Милнера-Гибсона, который в недавней речи показал, что разделяет взгляды Брайта на демократию:

"That gentleman [Bright] could not be asked to enter the Cabinet in person. The country abhorred him; Parliament despised him; his inveterate habits of slander and vituperation,

his vulgarity, and his incurable want of veracity, had made him so hateful to the educated classes that it would have required no common courage to give him office; his insolent sneers at royalty would have made his appointment little less than a personal insult to the Queen; and his bad temper would have made him an intolerable colleague in the Council. But Mr. Bright had another self; a faithful shadow, which had no ideas, no soul, no other existence but what it borrowed from him, while its previous life and education had accustomed it to the society of statesmen and of gentlemen[1386]."

Подобные высказывания ничего не давали консервативному делу; они слишком очевидно были результатом испуга перед продвижением радикальных и просеверных настроений. Голдвин Смит в «Письме» Ассоциации независимости Юга с ясностью проанализировал ситуацию. Отвечая на критику страстного духа толпы северной прессы и народа, он обвинил «Times» в том, что она

"... pandered to the hatred of America among the upper classes of this country during the present war. Some of us at least had been taught by what we have lately seen not to shrink from an extension of the suffrage, if the only bad consequence of that measure of justice would be a change in government from the passions of the privileged class to the passions of the people.... History will not mistake the meaning of the loud cry of triumph which burst from the hearts of all who openly or secretly hated liberty and progress, at the fall, as they fondly supposed, of the Great Republic." British working men "are for the most part as well aware that the cause of those who are fighting for the right of labour is theirs, as any nobleman in your Association can be that the other cause in his[1387]."

К 1864 году вопрос о демократии как политической философии и как институте для Великобритании стремительно выходил на передний край политики. Во многом это было следствием американской Гражданской войны. Робак после провала своих усилий по посредничеству в 1863 году был одержим страхом перед тенденциями в Англии. «Я очень верю в своих соотечественников, — писал он, — но опыт Америки пугает меня. Я не стыжусь использовать слово „пугает“. Всю свою жизнь я смотрел на эту страну как на ту, что вот-вот решит великую проблему самоуправления, и теперь, на старости лет, надежды моей юности и зрелости разрушены, и я вынужден заново выстраивать свою политическую философию, и сомнения и нерешительность одолевают меня во всем [1388]». Более философски Мэтью Арнольд в 1864 году охарактеризовал правление аристократии как неизбежно уходящее в прошлое, но направил свои мысли на поиски какого-то срединного пути или метода — какого-то «влияния, которое может помочь нам предотвратить превращение английского народа по мере роста демократии в американизированный [1389]». «Больше не соблюдается никаких масок, — писал Адамс, — относительно желаний привилегированных классов. К мятежникам испытывают очень мало подлинного сочувствия. Истинный мотив вполне очевиден. Это страх перед распространением демократических настроений у себя дома в случае нашего успеха [1390]».

1864 год стал свидетелем быстрого отступления более разумных элементов консерваторов в провозглашении «урока» американской демократии — отступления, вызванного испугом перед энергией, с которой радикалы приняли вызов. Надежды консерваторов по-прежнему возлагались на победу Юга, и консервативная уверенность громко заявляла о себе. Даже гордость «Times» точностью своих новостей и военных прогнозов была подчинена цели поддержания мужества фракции, которую она представляла [1391]. Неудивительно поэтому, что Делейн, получив известие о прибытии Шермана к Саванне, почувствовал себя физически больным и написал Дасенту: «Американские новости — тяжелый удар как для нас, так и для Юга». На следующий день он добавил: «Я все еще тяжело переживаю из-за Шермана, но Чевери сделал все возможное, чтобы смягчить вред [1392]». «Смягчение» успехов Севера на полях сражений действительно предпринималось, но факты военной ситуации были слишком сильны для продолжения сокрытия. С января 1865 года лишь самые упрямые друзья Юга могли оставаться слепыми к приближающейся победе Севера. Лорд Актон, обожатель великого полководца Конфедерации, «разбил свое сердце из-за капитуляции Ли», но им также двигало глубокое понимание политического значения этой капитуляции [1393].

Все стороны в Англии были настолько уверены в том, что великая Гражданская война в Америке завершается победой Севера, что финальное событие дисконтировалось заранее, и быстро формировались линии для предстоящей английской политической борьбы по великому вопросу, объявленному затронутым в американском конфликте. Вновь при внесении в парламент предложения о расширении франчайза ультраконсерваторы попытались извлечь «урок» из Америки. Журнал «Quarterly» за апрель 1865 года утверждал, что даже теперь «масса образованных людей в Англии сохраняет симпатию к Югу, которую они лелеяли с тех пор, как конфликт приобрел определенные очертания». Америка явно направлялась в сторону военного деспотизма. Ее пример должен предостеречь Англию от шага в том же направлении. «Классы, правящие этой страной, находятся в меньшинстве» и должны остерегаться правления большинства. Но события опровергли пророчество о военном деспотизме. Убийство Линкольна дало возможность не только для всеобщего излияния выражений сочувствия, но и шанс радикалам превознести лидерство Линкольна в демократии [1394].

В июле в Великобритании проходили выборы в новый парламент. Ни один депутат, поддержавший дело Севера, не проиграл переизбрание, было избрано несколько дополнительных «друзей» Севера, а некоторые откровенные сторонники Юга потерпели поражение. Адамс счел это вопросом, заслуживающим особого внимания в Америке, и предсказал приближение новой эры в Англии:

"As it is, I cannot resist the belief that this period marks an era in the political movement of Great Britain. Pure old-fashioned conservatism has so far lost its hold on the confidence of the country that it will not appear in that guise any more. Unless some new and foreign element should interpose, I look for decided progress in enlarging the popular features of the constitution, and diminishing the influence of the aristocracy.... It is impossible not to perceive traces of the influence of our institutions upon all these changes.... The progress of the liberal cause, not in England alone, but all over the world, is, in a measure, in our hands[1395]."

«Либеральный прогресс» оказался даже более быстрым, чем ожидал Адамс. Палмерстон, болевший последние несколько месяцев, умер 18 октября 1865 года. Рассел сменил его во главе министерства и почти сразу же заявил о поддержке парламентской реформы, несмотря на то, что большинство в обеих палатах все еще выступало против такой меры. Отказ Рассела от своей прежней позиции «окончательности» в вопросе расширения избирательных прав точно отражал признание — пусть и неохотное — обеими политическими партиями необходимости реформ. Борьба, которая велась долго, но достигла решающего момента во время американской Гражданской войны, наконец завершилась поражением консерватизма, когда Ли капитулировал при Аппоматтоксе. Билль о реформе Рассела 1866 года был отклонен оппозицией тори в сочетании с небольшой фракцией вигов, которая отказалась отступиться от «принципа» аристократического правления — «правления мудрых», но тори, пришедшие к власти при Дерби, были вынуждены под давлением народных требований, доходивших до беспорядков, сами представить Билль о реформе. Мера Дизраэли, представленная с рядом «причудливых франчайзов», которые по сути стремились нейтрализовать предоставление права голоса британским рабочим, быстро подверглась столь едкой критике, что все запланированные выгоды для консерватизма были вскоре выброшены за борт, и был представлен столь радикальный билль, который позволял передать политическую власть рабочему классу [1396]. Билль о реформе 1867 года превратил Великобританию из государства с аристократическим правлением в демократическое. Родилась новая нация. Друзья Севера одержали победу.

Таким образом, в дополнение к игре дипломатических инцидентов, сопутствующим трениям, влиянию на торговые отношения, применению британского нейтралитета и общей политике правительства, для Великобритании существовал великий вопрос в исходе Гражданской войны — вопрос о принятии демократических институтов. Он на каждом шагу влиял на британское общественное отношение, порождая остроту и ожесточение тона с обеих сторон, не имевшие аналогов в выражениях нейтрального народа. В Америке это мало понимали, и американские писатели как во время войны, так и долгое время спустя уделяли этому мало внимания [1397]. Сразу по окончании войны Голдвин Смит, чьи слова во время конфликта были резки по отношению к аристократии, заявлял, что «земельная аристократия этой страны и духовенство государственной Церкви» были бы извинены, «если бы они могли лишь откровенно заявить, что желают крушения институтов, противоположных их собственным, вместо того чтобы говорить о своем сочувствии к слабым, своем уважении к национальной независимости и своей озабоченности торжеством свободной торговли [1398]». Это было сказано до того, как демократическая надежда в Англии осуществилась. Три года спустя тот же верный друг Севера, перебравшийся в Америку и занявший кафедру истории в Корнеллском университете, писал о британской аристократии в оправдание ее позиции: «Я жестко боролся с этими людьми; я верил и верю сейчас, что их поражение было необходимо для прогресса цивилизации. Но дерзну предположить, что мы поступили бы примерно так же, как они, если бы родились членами привилегированного сословия, а не воспитывались под благословенным влиянием равенства и справедливости [1399]».

Такие суждения и такие оправдания покажутся историку обоснованными. Но для американцев, воспринимавших Гражданскую войну как войну, которая велась прежде всего ради сохранения нации, вопрос о демократии в Англии казался не имеющим большого значения и мало способным оправдать как «холодный нейтралитет» правительства, так и тон прессы. Америке казалось, что Великобритания благоволит распаду Союза и уничтожению соперничающей державы. Национальность была главным вопросом для Севера; то, что демократия была вопросом в Америке, отрицалось, и в разгар конфликта ее невозможно было представить как жизненно важный вопрос, определявший британскую позицию. Билль о реформе 1867 года породил новую британскую нацию, нация, поносившая американские институты, умерла, и ее заменила «сестринская демократия», протягивающая руки Соединенным Штатам, но люди, выигравшие войну для Севера, долго оставались слепы к этому. Не в то поколение, когда американцы, погруженные в борьбу не на жизнь, а на смерть за национальное существование, чувствовали, что «кто не со мной, тот против меня», можно было принять по их истинной ценности для Севера в целом правильный нейтралитет британского правительства и искреннюю поддержку радикальной Англии. Почти полвека после американской Гражданской войны естественные чувства дружбы, основанные на узах крови и общем наследии литературы, истории и права, искажались горькими и преувеличенными воспоминаниями.

FOOTNOTES:

[1323] See my article, "The Point of View of the British Traveller in America," Pol. Sci. Quarterly, June, 1914.

[1324] Alexander Mackay, The Western World; or Travels in the United States in 1846-47.

[1325] Ibid., Fourth Edition, London, 1850, Vol. III, p. 24.

[1326] Hugh Seymour Tremenheere, The Constitution of the United States compared with Our Own, London, 1854.

[1327] e.g., William Kelly, Across the Rocky Mountains from New York to California, London, 1852. He made one acute observation on American democracy. "The division of parties is just the reverse in America to what it is in England. In England the stronghold of democracy is in the large towns, and aristocracy has its strongest supporters in the country. In America the ultra-democrat and leveller is the western farmer, and the aristocratic tendency is most visible amongst the manufacturers and merchants of the eastern cities." (p. 181.)

[1328] Monypenny, Disraeli, IV, pp. 293-4, states a Tory offer to support Palmerston on these lines.

[1329] Dodd, Jefferson Davis, p. 217.

[1330] March, 30, 1861.

[1331] March 16, 1861.

[1332] To John Bigelow, April 14, 1861. (Bigelow, Retrospections, I, p. 347.)

[1333] April 27, 1861.

[1334] Bunch wrote to Russell, May 15, 1861, that the war in America was the "natural result of the much vaunted system of government of the United States"; it had "crumbled to pieces," and this result had long been evident to the public mind of Europe. (F.O., Am., Vol. 780, No. 58.)

[1335] State Department, Eng., Vol. 77, No. 9. Adams to Seward, June 21, 1861.

[1336] I have made an effort to identify writers in Blackwood's, but am informed by the editors that it is impossible to do this for the period before 1870, old correspondence having been destroyed.

[1337] July, 1861.

[1338] The Atlantic Monthly for November, 1861, takes up the question, denying that democracy is in any sense "on trial" in America, so far as the permanence of American institutions is concerned. It still does not see clearly the real nature of the controversy in England.

[1339] Aug. 17, 1861.

[1340] Sept. 6, 1861. (Mass. Hist. Soc. Proceedings, XLVI, p. 94.)

[1341] Sept. 7, 1861.

[1342] Sept. 14, 1861.

[1343] Motley, Correspondence, II, p. 35. To his mother, Sept. 22, 1861.

[1344] April, 1861.

[1345] Oct., 1861.

[1346] Oct., 1861. Article, "Democracy teaching by Example."

[1347] Nov. 23, 1861.

[1348] Cited by Harris, The Trent Affair, p. 28.

[1349] Robertson, Speeches of John Bright, I, pp. 177 seq.

[1350] Gladstone Papers, Dec. 27, 1861.

[1351] State Dept., Eng., Vol. 78, No. 95. Adams to Seward, Dec. 27, 1861. As printed in U.S. Messages and Documents, 1862-63, Pt. I, p. 14. Adams' emphasis on the word "not" is unindicated, by the failure to use italics.

[1352] Ibid., No. 110. Enclosure. Adams to Seward, Jan. 31, 1862.

[1353] Feb. 22, 1862.

[1354] State Dept., Eng., Vol. 80, No. 206. Adams to Seward, Aug. 8, 1862. Of this period in 1862, Rhodes (IV, 78) writes that "the most significant and touching feature of the situation was that the cotton operative population was frankly on the side of the North." Lutz, Die Beziehungen zwischen Deutschland und den Vereinigten Staaten während des Sezessionskrieges, pp. 49-53, makes an interesting analysis of the German press, showing it also determined in its attitude by factional political idealisms in Germany.

[1355] Palmerston MS., Aug. 24, 1862.

[1356] Aug. 30, 1862.

[1357] October, 1862. "The Confederate Struggle and Recognition."

[1358] Nov. 4, 1862.

[1359] The Index, Nov. 20, 1862, p. 63. (Communication.)

[1360] Anthony Trollope, North America, London, 1862, Vol. I, p. 198. The work appeared in London in 1862, and was in its third edition by the end of the year. It was also published in New York in 1862 and in Philadelphia in 1863.

[1361] The Liberator, March 13, 1863, quoting a report in the New York Sunday Mercury.

[1362] Lord Salisbury is quoted in Vince, John Bright, p. 204, as stating that Bright "was the greatest master of English oratory that this generation--I may say several generations--has seen. I have met men who have heard Pitt and Fox, and in whose judgment their eloquence at its best was inferior to the finest efforts of John Bright. At a time when much speaking has depressed, has almost exterminated, eloquence, he maintained that robust, powerful and vigorous style in which he gave fitting expression to the burning and noble thoughts he desired to utter."

[1363] Speech at Rochdale, Feb. 3, 1863. (Robertson, Speeches of John Bright, I, pp. 234 seq.)

[1364] Bigelow to Seward, Feb. 6, 1863. (Bigelow, Retrospections, I, p. 600.)

[1365] U.S. Messages and Documents, 1863, Pt. I, p. 123.

[1366] State Dept., Eng., Adams to Seward. No. 334. Feb. 26, 1863. enclosing report of the Edinburgh meeting as printed in The Weekly Herald, Mercury and News, Feb. 21, 1863.

[1367] U.S. Messages and Documents, 1863, Pt. I, p. 157.

[1368] Spargo, Karl Marx, pp. 224-5. Spargo claims that Marx bent every effort to stir working men to a sense of class interest in the cause of the North and even went so far as to secure the presence of Bright at the meeting, as the most stirring orator of the day, though personally he regarded Bright "with an almost unspeakable loathing." On reading this statement I wrote to Mr. Spargo asking for evidence and received the reply that he believed the tradition unquestionably well founded, though "almost the only testimony available consists of a reference or two in one of his [Marx's] letters and the ample corroborative testimony of such friends as Lessner, Jung and others." This is scant historical proof; but some years later in a personal talk with Henry Adams, who was in 1863 his father's private secretary, and who attended and reported the meeting, the information was given that Henry Adams himself had then understood and always since believed Marx's to have been the guiding hand in organizing the meeting.

[1369] U.S. Messages and Documents, 1863, Pt. I, p. 162. (Adams to Seward, March 27, 1863.)

[1370] State Dept., Eng., Vol. 82, No. 358. Adams to Seward, March 27, 1863, enclosing report by Henry Adams. There was also enclosed the printed report, giving speeches at length, as printed by The Bee Hive, the organ of the London Trades Unions.

[1371] See ante, p. 132.

[1372] State Dept., Eng., Vol. 82, No. 360. Adams to Seward, April 2, 1863.

[1373] May 5, 1863.

[1374] U.S. Diplomatic Correspondence, 1863, Pt. I, p. 243. Adams to Seward, May 7, 1863.

[1375] Robertson, Speeches of John Bright, I, p. 264. In a letter to Bigelow, March 16, 1863, Bright estimated that there were seven millions of men of twenty-one years of age and upward in the United Kingdom, of whom slightly over one million had the vote. (Bigelow, Retrospections, I, p. 610.)