«Гувернер Моррис»

Трьмя годами ранее эти законопроекты достигли бы своей цели; но теперь они поспели как раз настолько не вовремя. Ожесточенная война длилась достаточно долго, чтобы полностью разрушить прежние дружеские чувства; а поскольку американцы однажды отведали «опасного удовольствия» свободы, однажды расправили плечи и предстали перед глазами мира собственными хозяевами, было очевидно, что они никогда не откажутся от своей свободы, с какими бы опасностями она ни была сопряжена, сколь бы легким ни было ярмо и сколь бы любезным ни было рабство, которым ее собирались заменить.

Через два дня после получения законопроектов Моррис составил и представил свой доклад, который был единогласно принят Конгрессом. Его суть можно понять из заключения, в котором объявлялось, что непреложными предварительными условиями для любого договора должны стать вывод всех британских флотов и армий и признание независимости Соединенных Штатов; завершался же доклад призывом к отдельным штатам без промедления предоставить свои квоты войск для предстоящей кампании.

Эта решительная позиция была занята в то время, когда у Америки еще не было союзников в войне; но десять дней спустя в Конгресс прибыли гонцы с копиями договора с Францией. Он был ратифицирован незамедлительно, и Моррис снова был назначен председателем комитета — на сей раз для выпуска обращения на эту тему к американскому народу в целом. Он сам написал это обращение, подробно объясняя характер кризиса и вкратце описывая приведшие к нему события; а вскоре после этого он подготовил от имени Конгресса очерк всех процедур в отношении британских комиссаров под названием «Замечания по поводу Американской революции», представив в нем мастерский очерк не только действий Конгресса в конкретном рассматриваемом вопросе, но также отчет о причинах войны, усилиях американцев по поддержанию мира и главных произошедших событиях, а также сравнение противоположных мотивов и целей спорящих сторон.

Моррис вошел в состав комитета, назначенного для приема французского министра господина Жерара. Сразу после этого он также был выбран Конгрессом для составления инструкций, подлежавших отправке Франклину, американскому министру при версальском дворе. В знак тесноты наших отношений с Францией его попросили показать эти инструкции господиному Жерару, что он соответственно и сделал; а некоторые интересные детали беседы между двумя людьми сохранились для нас в депешах Жерара французскому двору. Американцы всегда стремились предпринять завоевание Канады, хотя Вашингтон не считал этот план осуществимым; французы же решительно, хотя и тайно, противились этому, поскольку с самого начала их политика заключалась в том, чтобы Канада оставалась английской. Естественно, французы не желали видеть Америку превращенной в завоевывающую державу, представляющую угрозу для них самих, а также для испанцев и англичан; и их нельзя критиковать за такие чувства или упрекать в том, что они действуют исключительно из соображений собственной выгоды. Несомненно, их цели при вступлении в войну были смешанными; они, несомненно, желали принести пользу себе и навредить своему старому и успешному сопернику; но столь же несомненно, что ими двигал и благородный дух сочувствия и восхищения борющимися колонистами. Было бы, однако, безумием позволить этому сочувствию заслонить от них последствия, которые могли бы наступить для всех европейцев, имеющих владения в Америке, если бы американцы стали не только независимыми, но и агрессивными; и было бы слишком много ожидать от них такой дальновидности, чтобы они увидели: став независимыми, американцы по самой природе вещей просто обязаны быть агрессивными, и не могут не быть мощными и действенными орудиями — как в собственных рядах, так и своим примером — в деле освобождения всего западного континента от европейского контроля.

Соответственно, господин Жерар старался, правда безуспешно, убедить Морриса не упоминать вопрос о вторжении в Канаду в инструкциях Франклину. Он также предупредил американца об опасности тревожить Испанию проявлением желания посягнуть на ее территорию в долине Миссисипи, упомянув и осудив позицию, занятую несколькими членами Конгресса в том духе, что судоходство по Миссисипи должно в равной мере принадлежать англичанам и американцам.

Ответ Морриса показал, насколько даже самый интеллигентный американец того времени — особенно если он происходил из северных или восточных штатов — был не способен оценить судьбу своей страны. Он заявил, что его коллеги выступают за ограничение роста нашей страны на юге и западе и считают, что судоходство по Миссисипи от Огайо вниз должно принадлежать исключительно испанцам, иначе возникающие в долине Огайо и на берегах Великих озер западные поселения будут доминировать не только над Испанией, но и над Соединенными Штатами и в конце концов непременно станут независимыми. Далее он сказал, что по крайней мере некоторые из тех, кто стремился обеспечить судоходство по Миссисипи, руководствовались шкурными соображениями, имея денежные вложения в предприятия вдоль реки. Однако если в то время он не смог в полной мере постичь будущее своей страны, то позже он стал одним из первых на Севере, кто осознал его; и как только он это понял, он незамедлительно изменил свою позицию и стал самым ярым сторонником нашей территориальной экспансии.

Вместе с инструкциями Франклину Моррис направил брошюру под названием «Замечания о финансах Америки» для представления французскому министерству. Практически все, к чему сводилась эта брошюра, было отчаянным письмом с прошением, показывающим, что наш собственный народ не мог или не хотел ни платить налоги, ни подписываться на внутренний заем, так что мы остро нуждались в субсидии из-за рубежа. Создание подобного документа едва ли могло быть отрадной работой для гордого человека, желавшего гордиться своей страной.

На протяжении всех наших переговоров с Францией и Англией взгляды Морриса совпадали со взглядами Вашингтона, Гамильтона, Джея и других деятелей, которые впоследствии стали лидерами федералистской партии. Их мнения были хорошо выражены Джеем в письме к Моррису, написанном примерно в то же время: «Я с ужасом смотрю на возвращение британского владычества и рискнул бы всем ради независимости; но если этот пункт уступлен... разрушение Старой Англии огорчило бы меня; я желаю ей добра; она дала моим предкам убежище от преследований». Ярые американские сторонники Франции не могли понять таких настроений, и наиболее мелочные из них всегда пытались навредить Моррису из-за его родственников-лоялистов, хотя столько семей были разделены подобным образом, а единственный сын Франклина сам был видным тори. Настолько горьким было это чувство, что когда позже мать Морриса, находившаяся в расположении британских войск, тяжело заболела, ему фактически пришлось отказаться от намеренного визита к ней из-за яростного шума, поднятого вокруг этого. Он с горечью упоминает в одном из писем к Джею о «злобе отдельных лиц» как о том, с чем ему приходилось мириться, но заявлял, что победит ее такой жизнью, которая заставит уважать себя тех, чье уважение стоило того.

Однако когда его враги были достаточно значительны, чтобы стоило обращать на них внимание персонально, Моррис оказывался вполне способен постоять за себя и наносить более тяжелые удары, чем получал. Это проявилось в споре, который взбудоражил Конгресс по поводу поведения Сайласа Дина, первого американского посланника во Франции. Дин вел себя не лучшим образом, но поначалу он определенно был в гораздо большей степени жертвой чужих грехов, чем грешником сам, и Моррис горячо встал на его защиту. Томас Пейн, знаменитый автор «Здравого смысла», бывший секретарь Комитета по иностранным делам, с особым ядом атаковал Дина и его защитников, а также французский двор, используя в качестве оружия тайны, с которыми он познакомился благодаря своему официальному положению и которые был обязан честью не разглашать. За это Моррис добился его смещения с поста секретаря и во время дебатов обошелся с ним крайне сурово, охарактеризовав с презрительным упорством как «простого авантюриста из Англии... не знающего даже грамматики», и высмеял его претензии на значимость. Пейн был мастером инвективы; но в этой стычке он вышел побежденным и никогда не забывал и не прощал своего оппонента.

Как правило, однако, Моррис был загружен работой настолько, что у него не оставалось времени на свары. Он возглавлял три важных постоянных комитета — по снабжению, квартирмейстерской и медицинской частям — и вел все дела по каждому из них. Ему также доставалась более чем солидная доля работы в специальных комитетах, помимо выполнения своей полной роли в дебатах и совещаниях самого Конгресса. Более того, его жалованье было столь мало, что ему приходилось подрабатывать периодической практикой по своей профессии. Он уделял особое внимание рассмотрению наших финансов и внешних связей; и по мере того как его вес и влияние в Конгрессе неуклонно росли, в начале 1779 года его назначили председателем очень важного комитета, который должен был принимать сообщения от наших министров за рубежом, а также от французского посланника. Он составил его отчет вместе с проектом инструкций нашим зарубежным министрам, который комитет рекомендовал принять. Конгресс принял первый документ и утвердил второй без изменений, благодаря чему они легли в основу договора, посредством которого мы в конце концов добились мира. В своем проекте он постарался не связывать руки нашим представителям по второстепенным пунктам и оставить им как можно большую свободу действий; однако главные вопросы, такие как границы, судоходство по Миссисипи и рыболовство, обсуждались подробно и последовательно.

В то время, когда разослался этот проект инструкций для заключения договора, среди определенных членов Конгресса было немало требований делать все возможное для заключения иностранных союзов и добиваться признания нашей независимости во всех возможных уголках. Моррис решительно выступал против этого, считая подобную «манию договоров», как он ее называл, не слишком достойной с нашей стороны. Он справедливо полагал, что наш истинный путь — идти собственной дорогой, не выпрашивая чужой милости, пока мы не докажем свою способность удерживать собственное место среди наций, после чего признание придет без всяких просьб. Признают ли нас европейские государства свободным народом или нет, имело мало значения до тех пор, покуда мы сами знали, что стали таковыми по закону и де-факто, благодаря праву битвы и окончательному суду меча.

Помимо этих вопросов национальной политики, Моррису пришлось иметь дело с раздражающим вопросом, касающимся главным образом Нью-Йорка. Это был спор этого штата с жителями Вермонта, которые желали образовать собственное отдельное содружество, в то время как Нью-Йорк утверждал, что их земли входят в его границы. Даже страха перед общим врагом — британцами, против которых им требовалось задействовать все свои силы, — едва хватало, чтобы удержать две общины от небольшой собственной гражданской войны; и они упорно навязывали свои соперничающие претензии вниманию Конгресса, требуя решения от этого измученного и перегруженного заботами органа. Клинтон, бывший в гораздо большей степени политиком, чем государственным деятелем, возглавлял народную партию в этом глупом деле: большинство жителей Нью-Йорка были, по-видимому, почти так же охвачены энтузиазмом в отстаивании своего суверенитета над Вермонтом, как и в провозглашении своей независимости от Британии. Моррис, однако, крайне вяло продвигал это дело в Конгрессе. Он сомневался, что Конгресс обладает полномочиями, и знал, что у него нет желания вообще заниматься этим вопросом; к тому же он не разделял позицию своего штата. Он был достаточно мудр, чтобы видеть: у вермонтцев за душой немало правоты вдобавок к великому факту владения, и Нью-Йорк, вероятно, окажется не в силах применить достаточно силы для их покорения. Клинтон был истинным типом политика-сепаратиста или сторонника прав штатов того времени: его мало волновало, как ссора сказывается на национальном благе; и он гораздо больше стремился шуметь, чем воевать из-за этого дела, с какой целью и осаждал делегатов в Конгрессе бесполезными петициями. В письме к нему Моррис изложил дело с присущей ему прямотой, сказав, что совершенно праздное дело — продолжать донимать Конгресс требованиями принять меры, ибо он этого не сделает во всяком случае, а если и вынесет решение, вермонтцы будут уважать его не больше, чем папскую буллу. Далее он продемонстрировал свое характерное презрение к полумерам и способность разить прямо в корень вещей: «Либо оставьте этих людей в покое, либо покорите их. Я предпочитаю последнее; но сомневаюсь в средствах. Если у нас есть средства, пусть они будут использованы, и пусть Конгресс обсуждает и решает, или обсуждает, не решая — это не имеет никакого значения. Успех освятит любую операцию... Если у нас нет средств покорить этих людей, мы должны оставить их в покое. Мы должны продолжать наши бессильные угрозы или мы должны заключить договор... Если мы продолжим наши угрозы, они будут ненавидеть или презирать нас, а возможно, и то, и другое... В общем и целом мой вывод здесь, как и в большинстве других человеческих дел: действуйте решительно, воюйте или сдавайтесь — побеждайте или ведите переговоры». Моррис был прав; договор в конце концов был заключен, и Вермонт стал независимым штатом.

Но мелкие политики Нью-Йорка не простили ему мудрости и широкого чувства национальности, проявленных им в этом и столь многих других вопросах; и они завалили его, когда он баллотировался на переизбрание в Конгресс в конце 1779 года. Выдвинутое против него обвинение заключалось в том, что он посвящал свое время исключительно службе нации в целом, а не Нью-Йорку в частности; в вину ему ставилась сама его преданность общественным делам, которая мешала ему возвращаться в штат. Подобного рода аргументы довольно обычны даже по сей день и эффективны среди многочисленного класса людей с узким кругозором и эгоистичными сердцами. Не один способный и честный конгрессмен после Морриса был принесен в жертву из-за того, что избиратели находили его пригодным для выполнения именно той работы, которая была необходима; из-за того, что он проявил способность служить всей нации и не тратил время на продвижение интересов лишь ее части.

ГЛАВА V.

ФИНАНСЫ: МИРНЫЙ ДОГОВОР.

В конце 1779 года Моррис таким образом отошел от дел и, успев к тому времени завести много друзей в Филадельфии, поселился в этом городе. Его уход из Конгресса был небольшой потерей для него самого, поскольку этот орган стремительно скатывался в состояние ветхого пустословия.

Он сразу же принялся за работу по своей профессии, а также с жадным азартом бросился во все доступные формы веселья и развлечений, ибо обладал натурой, склонной к удовольствиям, очень любил светскую жизнь и был всеобщим любимцем в маленьком американском мирке остроумия и моды. Но хотя он и вел частную жизнь, он тем не менее держал руку на пульсе общественных дел и посвятил себя финансам, находившимся в плачевном состоянии. Он не мог оставаться в стороне от общественной жизни; он, вероятно, согласился бы с Джеем, который, услышав, что он снова стал частным лицом, написал ему с призывом «помнить, что Ахиллес не производит впечатления за прялкой». Во всяком случае, уже в феврале 1780 года он вновь вышел на передний край как автор серии эссе о финансах. Они были опубликованы в Филадельфии и привлекли внимание всех мыслящих людей своей основательностью. По сути дела, именно в наших денежных делах крылся ключ к ситуации; ибо будь мы готовы честно и оперативно оплачивать необходимые военные расходы, мы бы закончили борьбу в кратчайшие сроки. Но скупость народа, равно как и его реальная бедность, соперничество штатов, раздуваемое лидерами движения за права штатов в собственных эгоистичных целях, и глупые идеи большинства делегатов Конгресса по всем денежным вопросам в совокупности поддерживали нашу казну в жалком состоянии.

Моррис пытался показать широким массам пользу подчинения разумному налогообложению, одновременно опровергая некоторые теории, разделяемые как ими самими, так и их представителями в Конгрессе. Он начал с того, что с большой ясностью обсудил, что такое деньги на самом деле, в какой мере монета может быть заменена бумагой, взаимозависимость денег и кредита и другие элементарные вопросы, по поводу которых большинство его сограждан, казалось, имело удивительно путаные представления. Он обрушился на попытки Конгресса сделать их валюту законным платежным средством; а затем продемонстрировал полную несостоятельность одной из излюбленных схем революционной финансовой мудрости — регулирования цен законом. Трудные времена тогда, как и теперь, неизменно порождали не только широкий класс должников, но и соответствующее число политических демагогов, которые потакали ему; и как демагог, так и должник, когда они требовали законов, которые должны были «облегчить» участь последнего, подразумевали под этим законы, позволяющие ему надуть своего кредитора. Более того, людям нравилось возлагать вину за свои несчастья ни на судьбу, ни на самих себя, а на какого-нибудь несчастного чужака; и они были особенно склонны нападать как на «монополистов» на людей, которые скупали необходимые припасы в больших количествах, чтобы нажиться на их подорожании. Соответственно, они принимали законы против них; и Моррис показал в своих эссе неразумность подобного законодательства, ни на минуту не защищая тех, кто рассматривал несчастья своей страны исключительно как поле для собственного обогащения.

Он завершил выступление разработкой превосходной схемы налогообложения; но, к сожалению, народ оказался слишком недальновидным, чтобы подчиниться какой-либо подобной мере, сколь бы мудрой и необходимой она ни была. Одним из доводов, приведённых им в пользу своего плана, было то, что нечто подобное станет абсолютно необходимым для сохранения Федерального Союза, «который, — писал он, — по моему скромному мнению, в огромной степени будет зависеть от управления доходами». С присущей ему ясностью он продемонстрировал необходимость обретения — как по финансовым, так и по всем иным причинам — более прочного союза, поскольку существующая конфедерация имела все шансы превратиться, как и предсказывали её враги, в вяжемку из песка. Он также наглядно предсказал бедствия, которые воспоследуют — и которые воистину воспоследовали, — когда давление со стороны внешнего врага прекратится, а штаты распустятся в беспорядочную лигу мелких, грызущихся между собой общин. В заключение он горько заметил: «Статьи конфедерации были составлены в то время, когда привязанность к Конгрессу была сильной и великой. Поэтому их создатели, по-видимому, заботились лишь о том, как оградить себя от власти этого органа, который благодаря их дальновидности и заботе ныне существует лишь по чистой любезности и снисхождению».

Хотя Моррис не смог склонить Конгресс к здравому образу мыслей, его способности и ясность ума произвели впечатление на всех лучших людей; в особенности на Роберт Морриса — который, к слову, не приходился ему родственником, — первого в ряду американских государственных деятелей, прославившихся в финансовой сфере; человека, чьи заслуги перед нашей казной стоят на одном уровне, если не с заслугами Гамильтона, то по меньшей мере с заслугами Галлатина и Джона Шермана. Конгресс только что учредил четыре департамента во главе с секретартями. Двумя важнейшими были Департамент иностранных дел и Департамент финансов. Первый достался Ливингстону, тогда как Роберт Моррис получил второй; и сразу после этого он назначил Гувернера Морриса помощником финансиста с жалованьем в тысячу восемьсот пятьдесят долларов в год.

Моррис принял это назначение и оставался в должности три с половиной года, вплоть до начала 1785 года. Он со всей душой погрузился в работу, помогая своему шефу во всём и в особенности оказывая ему неоценимую помощь в создании «Банка Северной Америки», который Конгресс уговорили инкорпорировать, — учреждения, ставшего первым в своем роде в стране. Оно оказало удивительное влияние на восстановление общественного кредита и было абсолютно бесценно в финансовых операциях, предпринимаемых секретарем.

Когда в начале 1782 года Конгресс поручил секретарю представить этому органу доклад об иностранных монетах, обращающихся в стране, он был подготовлен и направлен Гувернером Моррисом, который сопроводил его планом американской монетной системы. Послесловие было поистине важнейшей частью документа, и изложенный в нем план лег в основу нашей нынешней монетной системы, хотя и несколько лет спустя, причем лишь со значительными модификациями, предложенными по большей части Джефферсоном.

Хотя его план был изменен, по-прежнему остается верным то, что Гувернер Моррис был основателем нашей национальной монетной системы. Он внедрил систему десятичной нотации,обрёл слово «цент» для обозначения одной из мелких монет и национализировал уже знакомое слово «доллар». Однако его план был несколько слишком сложен для простого ума: единица была сделана настолько мелкой, что крупную сумму пришлось бы выражать огромным количеством цифр, к тому же имелось пять или шесть различных видов новых монет, некоторые из которых не являлись простыми кратными друг другу. Впоследствии он предложил в качестве модификации систему фунтов, или долларов, и дойтов, причем дойт соответствовал нашему нынешнему миллу, одновременно предоставляя остроумную схему, согласно которой счетные деньги должны были отличаться от монетных. Джефферсон изменил систему, привив ей доллар в качестве единицы и упростив ее; а Гамильтон усовершенствовал ее еще больше.

Чтобы понять преимущество, а также смелость плана Морриса, мы должны помнить о жутком состоянии нашей денежной системы в то время. У нас не было собственных надлежащих монет; лишь безнадежно обесцененные бумажные ассигнации, масса меди, а также некоторая часть обрезанных и поддельных золотых и серебряных монет с монетных дворов Англии, Франции, Испании и даже Германии. Доллары, фунты, шиллинги, дублоны, дукаты, мойдоры, жоу, кроны, пистарины, медные монеты и су обращались без разбора и имели различную ценность в каждой колонии. Доллар стоил шесть шиллингов в Массачусетсе, восемь в Нью-Йорке, семь с пенни в Пенсильвании, снова шесть в Виргинии, снова восемь в Северной Каролине, тридцать два с половиной в Южной Каролине и пять в Джорджии. Самому правительству в одном из своих наиболее отчаянных положений пришлось прибегнуть к обрезанию монет; и в конце концов люди соглашались на оплату только по весу золота или серебра.

Моррис в своем докладе подробно остановился на трех пунктах: во-первых, новые деньги должны быть легко понятны массам и поэтому иметь тесную связь с уже существующими монетами, иначе их внезапное введение остановит деловую жизнь и вызовет всеобщее недоверие и подозрительность, особенно среди беднейших и наиболее невежественных слоев — поденщиков, батраков и наемных работников. Во-вторых, их наименьшая делимая сумма, или единица, должна быть очень мала, чтобы цену и стоимость мелочей можно было сделать соразмерными; и в-третьих, деньги должны по возможности увеличиваться в десятичном соотношении. Испанский доллар был наиболее распространенной монетой, сохранявшей повсюду примерно одинаковую ценность. Соответственно, он взял его за основу, а затем стал искать единицу, которая равномерно делилась бы как на него, так и на различные шиллинги, не обращая внимания на безнадежно отклоняющийся шиллинг Южной Каролины. Такой единицей была четверть грана чистого серебра, равная одной тысяче четырехсотой сороковой части доллара; разумеется, не было необходимости представлять ее непосредственно в виде монеты. Напротив, он предложил отчеканить две медные монеты достоинством в пять и восемь единиц соответственно, которые должны были называться «пятерками» и «восьмерками». Тогда две «восьмерки» составляли бы пенни в Пенсильвании, а три «восьмерки» — один в Джорджии, в то время как три «пятерки» составляли бы один в Нью-Йорке, а четыре — один в Массачусетсе. Главной целью Морриса было — при установлении единообразных монет для всего Союза — избавиться от дробных остатков при переводе старых валют в новые; кроме того, его расчеты адаптировались к различным системам в разных штатах, а также к различным монетам, находящимся в обращении. Однако он ввел совершенно новую систему чеканки монет, к тому же использовал в ней названия нескольких старых монет, наделив их новыми значениями. Первоначально предложенная им таблица валют выглядела следующим образом:

One crown = ten dollars, or10,000units. One dollar = ten bills, or1,000" One bill = ten pence, or100" One penny = ten quarters, or10" One quarter =1"

Но он предложил для удобства чеканить и другие монеты, подобные упомянутым выше медным «пятеркам» и «восьмеркам», а впоследствии изменил их названия. Затем он назвал банкноту в сто единиц центом, заставив ее состоять из двадцати пяти зерен серебра и двух зерен меди, что делало ее наименьшей серебряной монетой. Пять центов должны были составлять квинт, а десять — марку.

Конгресс, по своему обыкновению, принял доклад, поаплодировал ему и ничего в этом деле не предпринял. Однако вскоре после этого за него взялся Джефферсон, когда весь вопрос был передан в комитет, членом которого он являлся. Он горячо одобрил план Морриса и заимствовал из него идею десятичной системы, а также использование слов «доллар» и «цент». Но он счел единицу Морриса слишком мелкой и предпочел взять за основу испанский доллар, который уже был известен всем людям, так как его ценсть была единообразной и хорошо понятной. Затем, строго придерживаясь десятичной системы и разделив доллар на сто частей, он получил центы для нашей разменной монеты. Таким образом, он ввел более простую систему, чем у Морриса, с существующей и хорошо понятной единицей вместо воображаемой, которую пришлось бы впервые доводить до сведения населения и которая могла бы быть принята лишь с неохотой. С другой стороны, система Джефферсона совершенно не предусматривала возможности пересчета старых валют в новые без использования дробей. Из-за этого Моррис яростно выступал против нее, но она тем не менее была принята. Он предсказал то, что и произошло на самом деле: народ крайне неохотно расставался со своими местными деньгами ради принятия общих денег, не имевших к ним никакого особого отношения. В течение полувека после этого люди цеплялись за свои нелепые шиллинги и шестипенсовики, а само правительство в своих операциях на почте было вынуждено признавать устаревшие термины, бывшие в ходу в определенных местностях. Некоторые любопытные денежные знаки свободно обращались вплоть до Гражданской войны. Тем не менее план Джефферсона в конечном итоге сработал превосходно.

В то время как Моррис столь усердно работал над финансами, он тем не менее продолжал наслаждаться жизнью в филадельфийском обществе. Властный, беззаботный, привлекательный, хорошо одетый, он слыл острословом среди мужчин и франтом среди женщин. Его в равной степени приглашали на танцы и обеды. Он был прекрасным ученым и изысканным джентльменом, отличным рассказчиком и обладал едва уловимым оттенком эксцентричной легкомысленности, что делало его еще более очаровательным. Время от времени он проявлял причудливые особенности, обычно в очень мелких вещах, которые доставляли ему неприятности, и одна такая выходка стоила ему серьезной травмы. Будучи светским молодым человеком, он имел обыкновение ездить по городу в фаэтоне с парой маленьких резвых лошадей; и из-за какой-то прихоти он не разрешал груму стоять у их голов. И вот однажды они испугались, понесли, выбросили его и сломали ему ногу. Ногу пришлось ампутировать, и впоследствии он был вынужден носить деревянный протез. Тем не менее он перенес свою потерю с самыми философскими нотками бодрости духа и даже с невозмутимостью сносил соболезнования тех раздражающих индивидов — породы, отнюдь не свойственной исключительно революционным временам, — которые пытались доказать ему явную ложь о том, что подобное несчастье произошло «к лучшему». Одному из таких тоскливых господ он с обескураживающей живостью ответил, что его собеседник настолько убедительно доказывал преимущества полного отсутствия ног, что заставил его почти искусить себя расстаться с оставшейся конечностью; а другому объявил, что есть по крайней мере компенсация: с одной 3аместо двух ног он станет более устойчивым человеком. Вокруг этого несчастья ходили дикие слухи, которые его изрядно раздражали, и в ответ на письмо Джея он написал: «Полагаю, это Дин писал вам из Франции о потере моей ноги. Его рассказ шутлив. Оставим это. Нога пропала, и на этом дело кончено». Его инвалидность не помешала ему бывать в обществе почти так же часто, как и раньше; а филадельфийское общество в тот момент было веселее, чем в любом другом американском городе. Более того, Джей, человек пуританской морали, писал Моррису несколько мрачновато, справляясь о «стремительном прогрессе роскоши в Филадельфии», на что его более молодой друг, высоко ценивший радости жизни, беззаботно ответил: «Что касается нашего вкуса к роскоши, не переживайте из-за этого. Роскошь не столь уж дурна, как часто принято считать; и даже если бы это было так, мы все равно должны следовать ходу вещей и обращать во благо то, что существует, раз мы не властны уничтожить или сотворить это. Само определение „роскоши“ столь же сложно, сколь и ее искоренение». В другом письме он заметил, что, по его мнению, среди пешеходов насчитывается едва ли не меньше мошенников, чем среди тех, кто разъезжает в каретах.

Джей в то время, побывав поочередно членом Континентального конгресса, законодательного собрания штата Нью-Йорк и Конституционного конвента штата, а также первым главным судьей своего родного штата и президентом Континентального конгресса, был отправлен нашим министром в Испанию. Моррис всегда поддерживал с ним тесную переписку. Примечательно, что три великих революционных государственных деятеля из Нью-Йорка — Гамильтон, Джей и Моррис — всегда сохраняли хорошие отношения и всегда работали вместе, причем дружба между двумя из них, Джеем и Моррисом, была очень близкой.

Эти двое мужчин в своей переписке то и дело затрагивали вопросы, не касающиеся дел штата. Одно из писем Джея, посвященное воспитанию его детей, было бы крайне полезным чтением для тех американцев наших дней, которые отправляют своих детей воспитываться за границу в швейцарские школы или в английские и немецкие университеты. Он пишет: «Я считаю, что молодежь каждой свободной, цивилизованной страны должна получать образование внутри нее и не должна допускаться к поездкам за ее пределы до тех пор, пока возраст не сделает ее столь хладнокровной и твердой, чтобы сохранить свои национальные и моральные устои. Американская молодежь, возможно, и сможет завести правильные и, пожалуй, полезные знакомства в европейских учебных заведениях, но, на мой взгляд, вряд ли столь же вероятно, как среди своих сограждан, с которыми им предстоит расти, которых им полезно знать и с которыми они будут рано знакомы и вместе с которыми им предстоит участвовать в делах активной жизни... Я без колебаний отдаю предпочтение американскому образованию». Чем дольше Джей оставался вдали от родины, тем более преданным Америке он становился. Он питал искреннее, честное, благородное презрение к жалкому «космополитизму», столь любимому легкомысленными светскими кругами. Как он говорил, он «не мог никогда стать настолько гражданином мира, чтобы смотреть на каждую его часть с одинаковым вниманием», поскольку «его привязанности глубоко укоренились в Америке», и он всегда утверждал, что никогда не видел в Европе ничего такого, что заставило бы его поступиться своими предрассудками в пользу собственной родины.

Джею пришлось очень нелегко при испанском дворе, который, как он писал Моррису, имел «мало денег, еще меньше мудрости и никакого кредита». Испания, хотя и воевала с Англией, испытывала жгучую ревность к Соединенным Штатам, вполне справедливо опасаясь нашего агрессивного духа и стремясь удержать долину Нижней Миссисипи полностью под своим контролем. Джей, государственный деятель с ярко выраженным национальным духом, был полон решимости отодвинуть наши границы как можно дальше на запад; он настаивал на том, чтобы они доходили до Миссисипи и чтобы мы обладали правом судоходства по этой реке. Моррис не разделял его мнения, и по этому вопросу, как уже говорилось, он на сей раз проявил меньшую, чем обычно, способность проникать в будущее. Он писал Джею, что нелепо спорить из-за страны, населенной лишь краснокожими, и претендовать на «территорию, которую мы не можем занять, и судоходство, которым мы не можем наслаждаться». Он также рискнул высказать странно ошибочное предсказание о том, что если территория за Аллеганскими горами когда-нибудь и заполнится, то населением, набранным со всего мира, причем менее сотой доли которого будут американцами, и она немедленно превратится в независимое и соперничающее государство. Тем не менее он не смог заставить Джея сдвинуться ни на дюйм со своей позиции относительно наших западных границ; хотя во всем остальном оба они находились в самом искреннем согласии.

Описывая и предвосхищая военную обстановку, Моррис оказался более удачлив. Он испытывал особый интерес к Грину и с самого начала предсказал окончательный успех его южной кампании. В письме, написанном 31 марта 1781 года, после получения известий о битве при Гилфорд-Кортхаусе, он описывает Джею силы и перспективы Грина. Его войска, пишет он, включали «от 1500 до 2000 континетальцев, многие из которых были необстрелянными, и несколько большее число ополченцев, чем регулярных войск, — причем все они находились почти в первобытном состоянии, и о них следует сказать, как Гамлет Горацио: „У тебя нет иных доходов, кроме твоего доброго духа, чтобы питать и одевать тебя“». Ополченцев он называл «fruges consumere nati армии». Затем он показал необходимость проведения этого сражения ввиду непостоянного состава ополчения, неспособности властей штатов помочь самим себе, нищеты страны («так что саму врагов защищают их зубы, особенно при отступлении») и, прежде всего, потому, что поражение имело для нас мало последствий, тогда как для врага оно означало бы гибель. Он писал: «Нет никакого убытка в том, чтобы сражаться с двумя или тремя сотнями людей, которые отправились бы домой, если бы их не подвели под удар... Это бесчувственные размышления. Я принес бы за них извинения любому, кто не знает, что во мне есть по меньшей мере достаточно чувствительности. Всплеск эмоций не изменит природу вещей, а дело государственного деятеля состоит в том, чтобы рассуждать, а не чувствовать». Моррис был неизменно уверен, что в конце концов мы победим, и порой думал, что легкое наказание идет нашему народу только на пользу. Когда Корнуоллис находился в Виргинии, он писал: «Враг бичует виргинцев, по крайней мере жителей Нижней Виргинии. Это прискорбно, но возымеет и некоторые благие последствия. Тем временем депутаты Виргинии возносят столько плачей, сколько некогда возносил Иеремия, и, возможно, с не меньшей пользой».

Война подходила к концу. Великобритания начинала борьбу, имея на своей стороне все факторы — союзников, численность, богатство; но теперь, ближе к концу, перевес сил был полностью на другой стороне. Французские войска на равных боролись с ней за господство на морях; испанцы помогали французам и изо всех сил стремились успешно завершить великую осаду Гибралтара; голландцы присоединились к своим древним врагам, и их флот сразился с англичанами в битве, которая по своей кровавой нерешительности соперничала с теми боями, когда ван Тромп и де Рюйтер удерживали Канал против Блейка и Монка. В Индии имя Хайдера Али стало настоящим кошмаром ужаса для британцев. В Америке, центре войны, чаша весов решительно склонилась против островного народа. Грин упорно пробивался с боями и маршами через южные штаты со своими обрваными, недоедавшими, плохо вооруженными войсками; он был разбит в трех упорных сражениях, каждый раз нанося противнику относительно большие потери, чем нес сам, и после отступления в хорошем порядке на небольшое расстояние всегда заканчивал тем, что преследовал своих недавно победоносных врагов; к концу кампании он полностью отвоевал южные штаты благодаря чистой способности переносить удары и загнал оставшиеся силы британцев в Чарлстон. В северных штатах британцы удерживали Ньюпорт и Нью-Йорк, но не смогли продвинуться дальше; в то время как под Йорктауном их самый способный полководец был вынужден сдать всю свою армию превосходящим силам, приведенным против него искусной стратегией Вашингтона.

И все же Англия, окруженная кольцом врагов, противостояла им всем с великим мужеством. В ее жилах закипела кровь берсерков, и она приветствовала каждого нового врага с мрачным восторгом, напрягая всю свою военную мощь. В одиночку она держала их всех на расстоянии и отвечала сокрушительными ударами на причиненный ей вред. Лишь в Америке волна катилась слишком мощно, чтобы ее можно было повернуть вспять. Но Голландия была лишена всех своих колоний; на Востоке сэр Эйр Кут сокрушил Хайдера Али и преподал мусульманам и индусам урок того, что им не сбросить хватку железных рук, державших Индию. Родни отвоевал для своей страны господство на море в том великом морском сражении, где он разгромил великолепный французский флот; а долгая осада Гибралтара завершилась сокрушительным разгромом нападавших. Так, с кровавой честью, Англия завершила самую губительную войну из всех, что она когда-либо вела.

Война породила много стойких бойцов, но лишь одного великого полководца — Вашингтона. Что же касается остальных, то на суше Корнуоллис, Грин, Раудон и, возможно, Лафайет и Рошамбо вполне могли считаться довольно хорошими генералами, вероятно, в названном порядке, хотя многие превосходные критики ставят Грина на первое место. На море лавры снискали Родни и баиф де Сюффрен; последний стоит рядом с Дюкеном и Турвилем в списке французских адмиралов, тогда как Родни был истинным пиратом нового времени, одинаково любившим и сражаться, и грабить, и превосходно справлялся с тем и с другим. Ни один из них не идет в сравнение с такими могущественными морскими вождями, как Нельсон, и даже с Блейком, Фаррагутом или Тегетхофом.

Все стороны устали от войны; мир был необходим всем. Но больше всех Америка была преисполнена решимости отстоять то, за что она сражалась; и Америка к тому моменту добилась наибольшего успеха. Английские историки — даже столь в целом беспристрастный писатель, как мистер Лекки — склонны сильно преувеличениям в отношении нашей относительной истощенности и пытаются доказать это, цитируя любые заявления американских лидеров, свидетельствующие об унынии и страданиях. Если бы они применили ту же мерку к собственной стороне, то пришли бы к выводу, что Британская империя в то время находилась на краю гибели. Конечно, мы понесли очень тяжелые потери и совершили серьезные просчеты; но в обоих отношениях мы были в лучшем положении, чем наши противники. Мистер Лекки прав, расточая безудержную похвалу нашим дипломатам за стойкость и успех, с которыми они настаивали на удовлетворении всех наших требований; но он неправ, когда говорит или намекает, что военная ситуация не оправдывала их позицию. Из всех участников состязания Америка в наибольшей степени была готова продолжать борьбу, нежели поступиться своими правами. Моррис выразил общее настроение, написав Джею 6 августа 1782 года: «Никто не будет благодарен за любой мир, кроме очень хорошего. Об этом должны были думать те, кто развязал войну с Республикой. Я нахожусь в числе тех, кто будет крайне неблагодарен за дарование плохого мира. Мои общественные и частные качества будут содействовать тому, чтобы исходившее от меня мнение не вызывало подозрений. Судите же о других, судите о многоглавом глупце, который способен чувствовать лишь собственное горе... Я хочу, пока длится война, чтобы это была настоящая война, а когда наступит мир, чтобы это был настоящий мир». Что касается нашей военной эффективности, мы можем положиться на слово Вашингтона (в письме к Джею от 18 октября 1782 года): «Я уверен, вам доставит удовольствие узнать, что наша армия организована, дисциплинирована и одета лучше, чем в любой период с начала войны. Вы можете быть уверены, что это именно так».

Другая ошибка английских историков — опять-таки совершаемая и мистер Лекки — заключается в том, что они придают столь большое значение помощи, оказанной американцам их союзниками, и в то же время говорят так, будто у Англии их не было. На самом деле у Англии не было бы ни единого шанса, если бы борьба строго ограничивалась британскими войсками, с одной стороны, и восставшими колонистами — с другой. В рядах британцев было больше немецких наемников, чем французских союзников в американских; лоялисты, включая как регулярно зачисленных лоялистов, так и ополченцев, принимавших участие в различных выступлениях тори, были, пожалуй, еще многочисленнее. Вывод всех гессенцев, тори и индейцев из британской армии с лихвой окупился бы потерей наших собственных иностранных союзников.

Европейские державы жаждали мира даже сильнее, чем мы; и для ведения переговоров с нашей стороны мы выбрали трех наших величайших государственных деятелей — Франклина, Адамса и Джея.

Конгресс при назначении наших уполномоченных, проявив мало заботы о национальном достоинстве, дал им инструкции, исполнение которых сделало бы их полностью зависимыми от Франции; ибо им предписывалось ничего не предпринимать в ходе переговоров без ведома и согласия французского кабинета и в любых решениях в конечном счете руководствоваться советами этого органа. Моррис яростно возмутился столь холопской подчиненностью и в письме к Джею заклеймил Конгресс с вполне оправданной теплотой, написав: «То, что гордецы предают ту ничтожную толику достоинства, которой обладает эта бедная страна, было бы поистине поразительно, если бы мы не знали о близком родстве между гордыней и низостью. Люди, у которых слишком мало духа, чтобы требовать от своих избирателей исполнения их долга, обладающие достаточным смирением, чтобы вымаливать жалкую подачку из рук любого монарха — такие люди всегда будут готовы заплатить цену, которую тщеславие потребует от тщеславного». Джей немедленно убедил своих коллег объединиться с ним в игнорировании инструкций Конгресса по этому пункту; если бы он этого не сделал, достоинство нашего правительства, как он писал Моррису, «было бы в грязи». Франклин поначалу стремился подчиниться этому приказу; но Адамс немедленно присоединился к Джею в его отвержении.

Мы вели войну против Британии, имея в качестве союзников Францию и Испанию; но при заключении мира нам приходилось бороться за свои права против наших друзей едва ли не так же упорно, как и против врагов. Среди отдельных французов было немало великодушного и бескорыстного энтузиазма по отношению к Америке; но французское правительство, с которым одним нам предстояло иметь дело при заключении мира, действовало во всем из чисто эгоистичных побуждений и на самом деле ни на йоту не заботилось об американских правах. Мы были обязаны Франции благодарностью за вступление на нашу сторону не больше, чем она была обязана нам за предоставление ей возможности продвигать собственные интересы и нанести тяжелый удар по давнему врагу и сопернику. Что же касается Испании, то она недолюбливала нас едва ли не в той же мере, что и Англию.

Мирные переговоры выявили все это с предельной ясностью. Великий французский министр Вергенн, диктовавший политику своего двора на протяжении всей борьбы, нисколько не заботился о самих революционных колонистах; но он был полон решимости обеспечить им независимость, дабы ослабить Англию, и он также был полон решимости не допустить приобретения ими слишком большой силы, чтобы они всегда оставались зависимыми союзниками Франции. Он желал установить систему «баланса сил» в Америке. Американских уполномоченных он поначалу презирал за их прямолинейность и правдивость, которые он, воспитанный в школе обмана и твердо веривший в любые интриги и двурушничество, принимал за неотесанность; позже он к своему огорчению узнал, что они были столь же способны, сколь и честны, и что их решимость, мастерство и дальновидность делали их — когда дело касалось их глубочайших интересов — сильнее тонких дипломатов Европы.

Итак, Америка была полна решимости обеспечить не только независимость, но и шанс вырасти в великую континентальную нацию; она желала, чтобы ее границы проходили по Великим озерам и Миссисипи; она также просила о свободном судоходстве по последней до самого залива и об участии в рыболовном промысле. Испания даже не желала нашей независимости; она надеялась компенсировать за наш счет свою неудачу под Гибралтаром; и она хотела, чтобы мы оставались настолько слабыми, чтобы это мешало нам быть агрессивными. Ее страх перед нами, кстати, был абсолютно оправдан, поскольку большая часть нашей нынешней территории лежит в пределах того, что сто лет назад номинально считалось испанскими владениями. Франция, возглавляя большую коалицию, хотела поддерживать хорошие отношения с обеими своими союзницами; но, как говорил Жерар, французский министр в Вашингтоне, если бы Франции пришлось выбирать между ними, «решение было бы не в пользу Соединенных Штатов». Она хотела обеспечить Америке независимость, но также желала сохранить новую нацию настолько слабой, чтобы она «чувствовала необходимость в поручителях, союзниках и защитниках». Франция желала исключить наш народ из рыболовного промысла, лишить нас половины наших территорий, сделав Аллеганские горы нашими западными границами, и обеспечить Испании бесспорный контроль над судоходством по Миссисипи. В интересах Франции и Испании не было того, чтобы мы становились великим и грозным народом, и совершенно естественно, что они не собирались помогать нам в этом. Нет никакой необходимости обвинять их в таком поведении; но было бы чистейшим безумием руководствоваться их пожеланиями. Наша истинная политика была превосходно сформулирована Джеем в его письмах Ливингстону, где он говорит: «Будем честны и благодарны Франции, но будем думать сами... Раз уж мы заняли место на политическом небосводе, давайте двигаться как первичная, а не вторичная планета». К счастью, собственная выгода Англии заставила ее сыграть нам на руку; как выразился Фокс, для нее было необходимо «самым решительным образом настаивать на том, что если Америка независима, то она должна быть таковой от всего мира. Никаких тайных, молчаливых или явных связей с Францией».

Наши государственные деятели победили; мы получили все, о чем просили, к удивлению как Франции, так и Англии; мы оказались еще более успешными в дипломатии, чем в военном деле. Как и надеялся Фокс, мы стали независимы не только от Англии, но и от всего мира; мы не оказались втянуты в качестве зависимого вассала в политику Франции и не пожертвовали нашей западной границей в пользу Испании. Это был великий триумф; больший, чем любой из тех, что были одержаны нашими солдатами. Франклин внес сравнительно небольшую лепту в его достижение; слава успешного завершения важнейшего договора, который мы когда-либо заключали, принадлежит Джею и Адамсу, и особенно Джею.

ГЛАВА VI.

ФОРМИРОВАНИЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ КОНСТИТУЦИИ.

Еще до установления мира Моррис был назначен комиссаром для ведения переговоров об обмене пруженниками. Однако из его усилий ничего не вышло, поскольку британцы и американцы оказались абсолютно неспособны прийти к какому-либо соглашению. Обе стороны были крайне раздосадованы — британцы нарушением американцами честного слова относительно войск Бергойна, а американцы бесчеловечной жестокостью, с которой обращались с их пленными соотечественниками. Забавным эпизодом этого дела стал разговор между Моррисом и британским генералом Дэлримплом, в ходе которого первый довольно покровительственно уверил последнего, что британцы «все еще остаются великим народом, весьма великим народом» и что «они, несомненно, по-прежнему будут занимать свое место в Европе». Он был бы удивлен, если бы узнал не только то, что упрямому островному народу вскоре суждено было занять в Европе более высокое положение, чем когда-либо прежде, но и то, что из его семени возникнут новые нации, обширные как континенты, так что Южные моря станут английским океаном и что на четверти земной поверхности будет звучать язык Питта и Вашингтона.

Как только был объявлен мир и миновала непосредственная и насущная опасность, конфедерация вновь скатилась к рыхлому союзу общин, столь же сварливых, сколь и презренных. Сторонники прав штатов на мгновение получили полную свободу действий и быстро опустили нас до уровня, которого впоследствии достигли южноамериканские республики. Каждое государство обособилось само по себе и пыталось притеснять своих соседей; ни одно из них не могло похвастаться похвальной историей в течение следующих четырех лет, в то время как карьера Род-Айленда в особенности может быть охарактеризована не иначе как позорная. Мы отказывались платить свои долги, мы не хотели платить даже собственной армии; а уличное насилие процветало махровым цветом. Как следствие, европейские державы начали пользоваться нашей слабостью и разобщенностью.

Все наши великие люди видели абсолютную необходимость создания Национального Союза — а не лиги или конфедерации, — если страну предстояло спасти. Никто не чувствовал этого острее Морриса, и никто не был столь полон надежд на окончательный результат. Джей писал ему о необходимости «пробуждения и поддержания национального духа в Америке»; и тот отвечал в разное время: «Многие потрясения еще последуют, но они должны завершиться наделением правительства той властью, без которой правительство — лишь пустой звук... Эта страна еще никогда не была известна Европе, и одному Богу известно, будет ли когда-либо. Англии она известна меньше, чем любая другая часть Европы, потому что та неизменно смотрит на нее сквозь призму предрассудков или фракционности. Верно то, что центральному правительству не хватает энергии, и столь же верно то, что этот недостаток со временем будет восполнен. Национальный дух — естественный результат национального существования; и хотя кто-то из нынешнего поколения может ощущать последствия столкновений колониальных мнений, это поколение уйдет в прошлое и уступит место расе американцев... В данном случае, как и в других, Великобритания — наш лучший друг; и, ухватившись за критический момент, когда мы были готовы разделиться, она показала нам ужасные последствия разделения... Воистину, мой друг, ничто не может принести нам столько пользы, сколько убеждение восточных и южных штатов в том, как необходимо придать должную силу федеральному правительству, и ничто так быстро не вызовет это убеждение, как иностранные попытки ограничить судоходство одних и торговлю других». Последняя фраза относилась к законам, направленным против нашей торговли со стороны Великобритании, а также других держав, — симптомам внешней враждебности, которые заставили нас вновь немедленно сплотиться.

Денежные проблемы росли как на дрожжах и породили привычный урожай сырых теорий и порочного, бесчестного законодательства в соответствии с ними. Беззаконные вспышки насилия стали обычным делом, а в Массачусетсе переросли в настоящее восстание. Масса населения была настроена враждебно к любому более тесному союзу из-за своего невежества, ревности и общего партикуляристского склада ума — последнее было лишь порочным наростом на присущей этой расе любви к свободе или, скорее, ее порождением. Их вождями были энтузиасты с чистыми помыслами и шатким ментальным зрением; за ними следовала масса расчетливых политиков, опасавшихся потерять свое значение в случае расширения сферы их деятельности. Среди этих лидеров самыми важными были три человека: в Нью-Йорке — Джордж Клинтон, а в Массачусетсе и Виргинии — два куда более великих мужа: Сэмюэл Адамс и Патрик Генри. Все трое сослужили отличную службу в начале революционных потрясений. Патрику Генри довелось дожить до того, чтобы искупить свою вину почти в последний час благодаря благородной позиции, занятой им в поддержку Вашингтона против демократической агитации за нуллификацию, развязанной Джефферсоном и Мэдисоном; но полезность каждого из двух других ограничивалась лишь ранним периодом их карьеры.

Подобно любому другому истинному патриоту и государственному деятелю, Моррис делал все от него зависящее, чтобы объединить в единый союз различные интересы, благоприятствующие формированию сильного, ответственного и свободного правительства. Государственные кредиторы и солдаты армии, чьими любимыми тостами были: «Обруч на бочку» и «Цемент для Союза», — являлись теми двумя категориями, которые острее прочих осознавали преимущества такого правительства; и к каждой из них Моррис обращался, когда предлагал консолидировать государственный долг — как перед частными гражданами, так и перед солдатами, — и сделать его обязательством Соединенных Штатов, а не отдельных разрозненных штатов.

Вследствие активности и способностей, с которыми он выступал за более прочный Союз, крайние сторонники прав штатов испытывали к нему особую враждебность; и некоторые из них нападали на него с горькой злобой как тогда, так и впоследствии. Одно из обвинений заключалось в том, что он поддерживал неподобающие связи с государственными кредиторами. Это была чистая клевета, абсолютно лишенная каких-либо оснований и не подкрепленная даже видимостью доказательств. Другое обвинение состояло в том, что он выступал за установление монархии. Это также было совершенно неправдой. Моррис не был сентиментальным политическим теоретиком; он был выдающимся практическим — то есть полезным — государственным деятелем, который с необычайной ясностью видел, что каждый народ должен иметь правительство, соответствующее его индивидуальному характеру и той стадии политического и социального развития, которой он достиг. Он понимал, что нацией следует управлять в соответствии с реальными потребностями и возможностями ее граждан, а не в угоду какой-либо абстрактной теории или набору идеальных принципов. Он с презрительным смехом отверг бы идеи тех американцев наших дней, которые верят, что англосаксонская демократия может быть успешно применена к полудикому негроидному народу на Гаити, или тех англичан, которые всерьез рассматривают предложение возродить Турцию путем предоставления ей представительных институтов и парламентского правления. Он понимал и утверждал, что монархия «не соответствовала вкусам и нравам народа» в Америке, и верил в создание такой формы правления, которая им соответствовала. Как и практически любой другой государственный деятель того времени, извращенное упрямство крайне партикуляристской фракции порой приводило его в уныние и заставляло почти отчаяться в возможности создания хорошего правительства; и подобно любому здравомыслящему человеку он предпочел бы почти любое сильное, упорядоченное правительство той тщетной анархии, к которой клонили ультрасторонники прав штатов или сепаратисты. Если бы последние когда-либо окончательно одержали верх — будь то в революционные или постэволюционные времена, в 1787 или 1861 году, — это стало бы убедительным доказательством того, что американцы не приспособлены к республиканизму и самоуправлению. Упорядоченная монархия определенно предпочтительнее республики эпилептического испано-американского толка. Крайние доктринеры, наиболее яростно распинающиеся в защиту свободы, на деле являются ее злейшими врагами, куда более опасными, чем любая абсолютная монархия. Когда свобода превращается в произвол, не за горами та или иная форма единоличной власти.

Главная причина нашего успеха, какого не добивался ни один другой народ, кроется в том здравом смысле, который позволил нам сберечь максимальную индивидуальную свободу с одной стороны и продемонстрировать столь же выдающуюся способность к объединению — с другой. Мы совершили немало ошибок, но мы видели их и исправляли. Даже наши доктринеры обычно действовали гораздо более практично, чем рассуждали. Джефферсон, находясь у власти, принял большинство федералистских теорий и проникся заметной враждебностью к движениям за нуллификацию, у истоков которых он стоял сам. Мы часто грубо ошибались в начале, но в конце неизменно выходили победителями. Голландцы, боровшиеся за освобождение от испанского владычества, продемонстрировали столько же недальновидного эгоизма и склочных дрязг, сколько и наши собственные революционные предки, и лишь часть из них осталась верна делу до конца: в результате независимость завоевала лишь одна часть, тогда как Нидерланды оказались разделены и так и не завладели властью, которая должна была принадлежать им. Что же касается испанских американцев, то они безнадежно раскололись едва ли не до обретения свободы и, хотя немного улучшили свое положение, потеряли девять десятых из того, что приобрели. Шотландия и Ирландия в период своей независимости были гнездищами дикарей. Все безумства, совершенные нашими предками, можно обнаружить где-либо еще, но их успехи уникальны.