«Джордж Вашингтон»

Третий компромисс касался представительства. Конвент уже проголосовал за то, что Конгресс будет состоять из двух палат: Сената и Палаты представителей. Благодаря поистине остроумной уловке каждый штат направлял в Сенат двух членов, что уравнивало малые и большие штаты в этой ветви власти. Палата представителей, с другой стороны, представляла Народ, и число избираемых от каждого штата членов соответствовало численности населения.

Поскольку я не ставлю перед собой задачу давать даже краткое изложение деталей Конвента, я обойду молчанием многие другие темы, которые он рассматривал, часто в ходе весьма жарких дебаты. Фундаментальная проблема заключалась в том, как сохранить права штатов и одновременно наделить Центральное правительство достаточной властью. С помощью мер, которые действительно работали и много лет продолжали работать, этот конфликт был сглажен, хотя шестьдесят лет спустя вопрос о правах штатов, переплетенный с вопросом о рабстве расколол Нацию в Войне сецессии. Было много споров о том, на какой срок следует избирать президента и кем — народом или Конгрессом. Одни предлагали один, два, три, четыре, десять и даже пятнадцать лет. Руфус Кинг с сарказмом заметил: «Лучше назвать двадцать — это средняя продолжительность правления монархов». Александр Гамильтон и Гувернер Моррис выступали за пожизненную службу с возможностью смещения президента в случае должностных преступлений. Эти господа, несмотря на свое влияние на Конвенте, вызвали глубоко укоренившуюся враждебность к своему плану. Мало какие инстинкты были столь всеобщими, как отвращение к любой договоренности, которая могла бы воодушевить монархистов сделать человека президентом на десяти- или пятнадцатилетний срок либо пожизненно. Это неизбежно поощрило бы тех, кто желал появления аналога наследственного принца. Конвент вскоре дал понять, что не потерпит ничего, кроме короткого срока, и в итоге остановился на четырех годах. Шли дебаты по вопросу о его избрании: должен ли он избираться напрямую законодательным органом или выборщиками? Сильные люди — Мейсон, Ратледж, Роджер Шерман и Стронг — выступали за первый вариант; более сильные — Вашингтон, Мэдисон, Герри и Гувернер Моррис — за второй, и он восторжествовал. Тем не менее созданная таким образом Коллегия выборщиков вскоре стала и остается столь же бесполезной, как аппендицит.

К концу лета Конвент завершил работу над первым проектом Конституции; затем они передали свой труд в Комитет по стилю и оформлению, состоявший из У. С. Джонсона из Северной Каролины, Гамильтона, Гувернера Морриса, Мэдисона и Кинга. Затем, 17 сентября, Конституция Соединенных Штатов была официально опубликована. Этот документ, составленный «с единогласного согласия присутствовавших штатов», был направлен губернатору или законодательному собранию каждого штата с тем пониманием, что для его провозглашения законом страны потребуется ратификация девятью штатами.

В своем дневнике за понедельник, 17 сентября 1787 года, Вашингтон делает такую запись:

Заседали в Конвенте, где Конституция получила единогласное согласие 11 штатов и кол. Гамильтона из Нью-Йорка [единственного делегата от оного в Конвенте], и была подписана каждым присутствующим членом, за исключением губернатора Рэндольфа и кол. Мейсона из Виргинии, а также г-на Герри из Массачусетса.

Дело было завершено, члены разошлись в City Tavern, пообедали вместе и тепло попрощались друг с другом. После чего я вернулся на свою квартиру, поработал с бумагами и получил их от секретаря Конвента, и удалился, чтобы поразмышлять о важнейшем труде, который был завершен после заседаний длительностью не менее пяти, большую часть времени шести, а иногда и 7 часов ежедневно, [за исключением] воскресений и десяти дней перерыва, чтобы дать Ком-ту [Комитету] возможность и время упорядочить дела на протяжении более чем четырех месяцев.[1]

[Сноска 1: Ford, XI, 155.]

Приятно думать о том, как Вашингтон председательствовал на этом Конвенте более четырех месяцев, наблюдая за тем, как одно предложение за другим выдвигалось и обсуждалось до тех пор, пока не находило окончательного разрешения, сам же он говорил мало, разве что следя за соблюдением правил парламентских дебатов. Вне всяких сомнений, его реплики в сторону (и часть бесед) откровенно выражали его мнение по каждой мере, поскольку он никогда не скрывал своих мыслей и, судя по всему, голосовал при принятии решений — практика, необычная для современных председательствующих, за исключением случаев равенства голосов. Краткое резюме Конституции, написанное им на следующий день после закрытия заседаний в спешном письме Лафайету, приведено в этих строках:

Это результат четырехмесячных обсуждений. Теперь это дитя фортуны, о котором одни будут заботиться, а другие — трепать его. Каковым будет общее мнение или прием — решать не мне; и я не стану говорить ничего ни за, ни против. Если оно хорошее, то, полагаю, пробьет себе дорогу; если дурное, то обрушится на создателей.

Месяц спустя, в уединении Маунт-Вернона, он поделился теми же новостями со своим другом генералом Ноксом:

… Конституция теперь перед судейским креслом. У нее, как и ожидалось, есть противники и сторонники. Что перевесит — еще предстоит решить. Первые будут более чем вероятно активнее, поскольку большая их часть, как можно опасаться, станет руководствоваться дурными и эгоистичными побуждениями, которым должно подчиниться всё в их сердцах…

Другой класс, говорил он, вероятно, спросит себя, не лучше ли представленная ныне Конституция по сравнению с неадекватным и зыбким правительством, при котором им довелось жить. Если в ней и были изъяны, как они несомненно были, то разве не предусматривала она средства для их исправления? Затем он завершает мысль проблеском оптимизма:

… Разве не вероятно, что реальные изъяны обнаружатся после испытания так же легко, как и до него? И разве наши преемники не будут столь же готовы применить лекарство, как и мы сами, если возникнет такая необходимость? Думать иначе, по моему мнению, значит приписывать себе больше патриотизма (amor patriae), больше мудрости и больше добродетели, чем мы, как мне кажется, заслуживаем.[1]

[Сноска 1: Ford, XI, 173.]

Почти пять месяцев спустя, 7 февраля 1788 года, он написал Лафайету то, что мы можем считать более взвешенным мнением:

Что касается моих чувств относительно достоинств новой конституции, я открою их без утайки (даже если, пройдя через почтовое отделение, они станут известны всему миру), ибо по правде мне нечего скрывать на этот счет. Мне кажется едва ли не чудом, что делегаты из стольких разных штатов (которые, как вы знаете, также отличаются друг от друга своими нравами, обстоятельствами и предрассудками) объединились в создании системы национального правления, столь мало уязвимой для обоснованных возражений. И я все же не настолько восторженный, пристрастный или неразборчивый ее поклонник, чтобы не замечать: она омрачена некоторыми реальными (хотя и не радикальными) изъянами. Пределы письма не позволят мне вдаваться в подробный их разбор; да и само обсуждение не было бы ни увлекательным, ни полезным. Поэтому я воздерживаюсь от этой темы. Что касается двух главных пунктов (осей, на которых должна вращаться вся машина), мое кредо таково:

1-е. Что генеральное правительство не наделено полномочиями, превышающими те, что необходимы для выполнения функций хорошего правительства; и следовательно, нельзя выдвигать никаких возражений против объема делегированной ему власти.

2-е. Что эти полномочия (поскольку назначение всех правителей всегда будет исходить из свободного волеизъявления народа и через короткие, установленные промежутки времени к нему возвращаться) распределены между законодательной, исполнительной и судебной ветвями, на которые подразделяется генеральное правительство, таким образом, что оно никогда не окажется под угрозой вырождения в монархию, олигархию, аристократию или любую другую деспотическую или угнетающую форму, пока в теле народа сохраняется хоть какая-то добродетель.

Я не хотел бы быть понят так, дорогой маркиз, будто говорю о последствиях, которые могут наступить в ходе смены веков из-за морального разложения, распущенности нравов и безразличия к сохранению естественных и неотчуждаемых прав человечества, или об успешных узурпациях, которые могут утвердиться в столь неблагоприятный момент на руинах свободы, сколь бы предусмотрительно она ни охранялась и ни обеспечивалась; ибо таковы случайности, против которых никакая человеческая предусмотрительность не может эффективно уберечь. По крайней мере рекомендацией предлагаемой конституции послужит то, что она снабжена большим количеством сдержек и барьеров против введения тирании, причем менее уязвимых для преодоления, чем те, которыми обладало любое правительство, до сих пор учрежденное среди смертных. Нам не следует ждать совершенства в этом мире; но человечество в современную эпоху явно добилось некоторого прогресса в науке государственного управления. Если то, что ныне предлагается народу Америки, на практике окажется менее совершенным, чем это возможно сделать, конституционная дверь остается открытой для его усовершенствования.[1]

[Сноска 1: Ford, XI, 218-21.]

Так была создана американская Конституция. Гладстон сказал о ней крылатые слова: «Подобно тому как британская Конституция является самым тонким организмом, вышедшим из утробы и долгого вынашивания прогрессивной истории, так и американская Конституция, насколько я могу судить, — это самое удивительное произведение, когда-либо созданное в единый момент мыслью и волей человека».[1] Заметим, что Гладстон не называет какого-то одного или конкретного человека, что было бы совершенно неправдой, ибо американская Конституция была создана мудростью и дальновидностью пятидесяти пяти человек коллективно. Среди них было два-три человека, которых можно назвать выдающимися. Свою особую ценность она приобрела благодаря тому, что представляет собой сплав множества расходящихся мнений и разных характеров.

[Сноска 1: W.E. Gladstone, North American Review, September, 1878.]

Прямо перед тем, как члены разошлись на своем последнем заседании в Индепенденс-холле, Бенджамин Франклин позабавил их характерной шуткой. На спинке черного кресла председателя было вырезано и изображено полусолнце. «Все эти недели, — сказал Франклин, — я часто гасло это солнце или восходило. Теперь я знаю, что это восходящее солнце».

Первым штатом, ратифицировавшим Конституцию, стал Делавер 6 декабря 1787 года. Пенсильвания последовала за ним 12 декабря, а Нью-Джерси — 18 декабря. Ратификация продолжалась без спешки, пока Нью-Гэмпшир, девятый штат, не подписал ее 21 июня 1788 года. Четыре дня спустя ратифицировала документ Виргиния — весьма важный штат. Нью-Йорк, который на протяжении всего времени оставался антифедералистским, присоединился к большинству 26 июля. Северная Каролина выждала до 21 ноября, а крошечный Род-Айленд, самый последний из всех штатов, присоединился лишь 29 мая 1790 года. Но поскольку присоединения девяти штатов было достаточно, утвердительное решение Нью-Гэмпшира от 21 июня 1788 года ознаменовало собой юридическое начало Соединенных Штатов Америки.

Ни одно испытание не могло быть более суровым, чем то, которому подвергалась Конституция в течение более чем восемнадцати месяцев до ее принятия. В каждом штате, в каждом округе ее сторонники и противники обсуждали ее на митингах и в частных собраниях. В Нью-Йорке, например, лишь упорство Александра Гамильтона и его неизменное красноречие, не имевшее дотоле равных в этой стране, разгромили антифедералистов в Покипси и обеспечили победу федералистов в штате. В Виргинии Патрик Генри, сказавший накануне Революции: «Я не виргинец, а американец», — всё еще упорствовал. Тем не менее, чем больше народ страны обсуждал этот вопрос, тем сильнее было его убеждение в том, что Вашингтон был прав, когда давал понять: они должны предпочесть новую Конституцию, если только не смогут привести причины для предположения, что анархия, к которой стремительно катился старый порядок, предпочтительнее.

Осенью 1788 года по всей стране шла мирная предвыборная борьба. Одним из последних актов этой блеклой тени Континентального конгресса стал указ о том, что выборщики Президента должны быть избраны в первую среду января 1789 года; что они должны проголосовать за Президента в первую среду февраля и что новый Конгресс должен собраться в первую среду марта. Штат Нью-Йорк, кипевший антифедералистами, не подчинился указу — в результате чего этот штат, отстававший при подписании Декларации независимости, из-за интриг антифедералистов не смог выбрать выборщиков и потому не принял участия в избрании Вашингтона Президентом Соединенных Штатов. Остальные десять штатов выполнили свой долг вовремя. Они избрали Вашингтон Президентом единогласным голосованием — шестьдесят девять голосов из шестидесяти девяти поданных.

Борьба за пост вице-президента оказалась сложной, поскольку было много кандидатов, каждый из которых получил лишь по несколько голосов. Многие считали уместным, чтобы Сэмюэл Адамс, отец Революции, был избран в пару к Вашингтону, отцу его страны; но слишком многие помнили, что он враждебно относился к федералистам почти до самого конца предварительной кампании, и потому не считали, что его следует избирать. Победителем стал Джон Адамс, который был стойким патриотом с самого начала и честно и преданно служил на каждом посту, который занимал с 1775 года.

14 апреля Вашингтону было сообщено об его избрании, а 16-го он распрощался с Маунт-Верноном, где надеялся провести остаток дней в тишине, домашних заботах и земледелии, и отправился в путь, обернувшийся триумфальным шествием в Нью-Йорк. Этот город был выбран столицей новой Нации. Потоки восторженных и радостных граждан встречали и приветствовали его в каждом городе, через который он проезжал. В Трентоне группа из тринадцать молодых девушек, облаченных в муслин и венки, представляла тринадцать штатов, и это, возможно, напомнило ему контраст между тем днем и тринадцатилетней давности переправой через Делавер на лодках посреди плавающих льдин и биения ледяного дождя со снегом. 23 апреля он въехал в Нью-Йорк. Неделю спустя в полдень военный эскорт сопровождал его от его квартиры до Федерал-холла на углу Уолл-стрит и Нассо-стрит, где его ожидала огромная толпа. Вашингтон встал на балконе. Все могли наблюдать церемонию. Секретарь Сената нес Библию на бархатной подушке, а канцлер Ливингстон привел его к присяге. Голова Вашингтона все еще была склонена, когда Ливингстон провозгласил: «Да здравствует Джордж Вашингтон, Президент Соединенных Штатов!» Толпы подхватили возглас, который разнесся по многим частям города и повторился во всех уголках Соединенных Штатов.

ГЛАВА IX

ПЕРВЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ ПРЕЗИДЕНТ Инаугурация Вашингтона 30 апреля 1789 года явила миру новый тип администрации. Зарожденная ею демократия сильно отличалась от античной, от моделей Греции и Рима и совершенно не походила на демократию итальянских республик эпохи Средневековья. Глава нового государства существенно отличался от монархов по ту сторону моря. Хотя в бывших колониях существовало разнообразие традиций и обычаев, их доминирующей характеристикой все же оставалось британское начало. Согласно социальным традициям Виргинии, Джордж Вашингтон был аристократом, но по сравнению с британцами он был демократом.

Тем не менее он считал, что президент должен оберегать свой пост от свободной и непринужденной бестактности, которую некоторые из его соотечественников почитали за печать демократии. На приемах он носил черный бархатный костюм с золотыми пряжками на коленях и туфлях, желтые перчатки, а его волосы были обильно напудрены и собраны сзади в шелковый мешочек. В одной руке он держал треуголку с перьями страуса; на левом бедре носил шпагу в ножнах из белой полированной кожи. Он ни с кем не пожал руку, но отвечал на любезности гостей весьма формальным поклоном. Передвигался он в карете с четырьмя или шестью красивыми лошадями, а также верховыми и лакеями в великолепных ливреях.

После инаугурации он произнес речь перед Конгрессом, а несколько дней спустя члены Палаты представителей и Сената нанесли визит в его резиденцию и выступили с официальными ответами на его инаугурационную речь. Спустя несколько недель опыт побудил его несколько скорректировать свой распорядок дня. Он обнаружил, что ненасытная общественность отнимет у него все время, если ее не ограничивать. Каждый вторник после полудня, с трех до четырех часов, он устраивал публичный прием, который мог посетить любой желающий. Аналогичным образом по пятницам после полудня миссис Вашингтон проводила собственные приемы. Президент не принимал никаких приглашений на обед, но за его собственным столом наблюдался нескончаемый чередой поток приглашенных гостей, за исключением воскресенья, которое он проводил уединенно. Аудиенцию у Президента можно было получить в любое время, удобное для него. Так он организовал ведение своих регулярных и частных дел.

Неизбежно находились те из публики, кто возражал против его правил и делал вид, будто усматривает в них ярко выраженные монархические наклонности. Но страна восприняла их так, как он и задумывал, и нет сомнений, что она ощутила пользу от того, что он поднял достоинство своего поста. Не менее полезным было его правило не назначать на любую должность человека лишь за то, что тот являлся другом президента. Вашингтон знал, что такое обстоятельство давало кандидату несправедливое преимущество. Он понимал также, что чиновники, способные прикрываться отговоркой о дружбе с президентом, могут стать для него большой обузой. Поскольку соискатели должностей с развитием Республики стали одними из самых пагубных ее зол и позоров, нам остается лишь испытывать благодарность за то, что Вашингтон, насколько это было в его силах, старался держать их в узде.

Во всех своих официальных действиях он прилагал огромные усилия к тому, чтобы не навязывать свои личные пожелания. Он знал, что и по престижу, и по популярности занимал особое положение среди соотечественников, и по этой причине не желал добиваться принятия мер только потому, что они исходили от него. Соответственно, в вопросах приема публики, предоставления аудиенций и церемониала в президентской резиденции он советовался с Джоном Адамсом, Джоном Джеем, Гамильтоном и Джефферсоном, прислушиваясь ко многим их предложениям. Полковник Хамфрис, бывший одним из его адъютантов и проживавший в президентской резиденции, выполнял роль камергера на первом приеме. Хамфрис испытывал почти детскую страсть к золотому галуну и мишуре. В назначенный момент дверь большого зала, где собралась толпа гостей, открылась, и он, шагая вперед, громко провозгласил: «Президент Соединенных Штатов!» Вашингтон последовал за ним и прошел процедуры, предписанные полковником, с педантичной точностью, но с очевидным отсутствием удовольствия. Когда прием закончился и гости разошлись, Вашингтон сказал полковнику Хамфрису: «Ну что же, один раз вы меня провели, но, клянусь Богом, больше вам меня не провести».[1] Ирвинг, заимствующий эту историю у Джефферсона, предупреждает нас, что, возможно, Джефферсон не был заслуживающим доверия свидетелем.

[Сноска 1: Irving, V, 14.]

Конгресс рассмотрел множество важных вопросов на этой первой сессии. Он постановил, что у Президента должен быть кабинет министров, задачей которых было управление главными департаментами и консультирование Президента. Вторыми по важности стали финансовые меры, предложенные министром финансов. Вашингтон выбрал в свой первый кабинет министров: Томаса Джефферсона, еще не вернувшегося из Парижа, на пост госсекретаря (или министра иностранных дел, как его тогда называли); Александра Гамильтона — министром финансов; генерала Генри Нокса — военным министром; и Эдмунда Рэндольфа — генеральным атторнеем. Из них Гамильтону пришлось столкнуться с самой яростной оппозицией. На протяжении всей Революции бывшие колонии никогда не были способны собрать достаточно средств для оплаты военных расходов и прочих нужд Конфедерации. Конфедерация передала новому Правительству значительный долг. Помимо этого, многие штаты сами оплатили расходы по снаряжению и содержанию своих контингентов. Гамильтон теперь предложил, чтобы правительство Соединенных Штатов взяло на себя эти различные долги штатов, которые в сумме составляли 21 000 000 долларов и довели бы общий государственный долг до 75 000 000 долларов. Предложение Гамильтона о принятии долгов штатов вызвало яростный протест. Противники заявляли, что справедливого урегулирования достичь невозможно. Сторонники консолидации возражали, что это будет единственное справедливое урегулирование, но их противники отклонили его большинством в два голоса. В остальном финансовые меры Гамильтона продвигались успешно, и не прошло и нескольких месяцев, как он ухватился за возможность заключить сделку, благодаря которой следующий Конгресс пересмотрел свое голосование по вопросу консолидации. Меньше чем через год члены Конгресса и многие граждане пришли к выводу, что Нью-Йорк — не лучшая столица для Нации. Южане утверждали, что это ставит Юг в невыгодное положение, поскольку легкость доступа к Нью-Йорку, Нью-Джерси и восточным штатам создавала для той части страны слишком благоприятные условия. Существовала сильная партия сторонников Филадельфии, но все помнили, что во времена Конфедерации шайка мятежных солдат примчалась из Ланкастера и обратила в бегство заседавший в Филадельфии Конвент. Тем не менее Филадельфия была выбрана временно, а окончательным местом расположения столицы должен был стать расположенный южнее Потомак.

Джефферсон вернулся из Франции в начале зимы. Споры вокруг консолидации долгов шли крайне ожесточенно. Так случилось, что однажды Джефферсон встретил Гамильтона, и вот как он описывает последовавшие события:

Направляясь как-то раз к Президенту, я встретил его [Гамильтона] на улице. Он полчаса водил меня туда-сюда перед дверью президента. Он живописующе описал то состояние, до которого дошло законодательное собрание; негодование тех, кого называли кредиторскими штатами; опасность выхода их членов из состава и разделения штатов. Он заметил, что члены администрации должны действовать согласованно; что хотя этот вопрос не относился к моему ведомству, общий долг должен делать его общим делом; что Президент — это центр, на котором в конечном счете замыкаются все административные вопросы, и что все мы должны сплотиться вокруг него и поддержать совместными усилиями одобренные им меры; и что поскольку вопрос был проигран лишь с небольшим перевесом, возможно, мое обращение к здравому смыслу и благоразумию некоторых моих друзей могло бы изменить исход голосования, и застопорившаяся машина правительственной власти снова пришла бы в движение. Я сказал ему, что я поистине чужд всей этой теме, что, еще не разобравшись в принятой финансовой системе, я не знаю, насколько это является необходимым следствием; что несомненно, если ее отклонение угрожает распадом нашего Союза на этой начальной стадии, я сочту это самым прискорбным из всех последствий, ради предотвращения которых следует поступиться всеми частичными и временными бедами. Я предложил ему пообедать у меня на следующий день, пообещал пригласить еще одного-двух друзей, свести их вместе для обсуждения, и счел невозможным, чтобы разумные люди в ходе спокойного совещания не смогли путем взаимных уступок мнений прийти к компромиссу, который спас бы Союз. Обсуждение состоялось. Я не мог принимать в нем участия, кроме как с призывами к согласию, поскольку не знал обстоятельств, которые должны были определять решение. Но в конце концов было решено, что какое бы значение ни придавали отклонению этого предложения, сохранение Союза и согласия между штатами важнее, и что поэтому будет лучше, если голос против отменят, для чего некоторые члены должны изменить свои голоса. Но было отмечено, что эта пилюля окажется исключительно горькой для южных штатов, и нужно принять какую-то сопутствующую меру, чтобы немного подсластить ее для них. Ранее уже существовали проекты сделать столицей либо Филадельфию, либо Джорджтаун на Потомаке; и предполагалось, что перенос столицы в Филадельфию на десять лет, а затем навсегда в Джорджтаун может послужить успокоительным средством, в некоторой степени сгладив брожение, вызванное другой мерой самой по себе. Так что два представителя от Потомака (Уайт и Ли, причем Уайт с почти судорожным спазмом в желудке) согласились изменить свои голоса, а Гамильтон взял на себя проведение другой части. Добравшись до этого, влияние, которое он приобрел над восточными членами, при содействии Роберта Морриса среди представителей средних штатов обеспечило выполнение его части обязательств.[1]

[Сноска 1: Jefferson's Works, IX, 93.]

В результате сделки Гамильтона законопроект о консолидации долгов был принят, и было решено, что Филадельфия останется столицей на десять лет, а впоследствии на берегах Потомака будет построен новый город, который станет постоянной столицей.

Летом 1789 года Вашингтон перенес самую тяжелую болезнь за всю свою жизнь. Причиной стал карбункул на бедре, и порой казалось, что он окажется смертельным. Многие недели он был вынужден лежать на одном боку, испытывая частые приступы сильнейшей боли. Спустя полтора месяца он начал поправляться, но очень медленно, так что настала осень, прежде чем он смог встать и снова передвигаться. Его медицинским советником был доктор Сэмюэл Бард из Нью-Йорка, и Ирвинг приводит следующий характерный разговор между ним и его пациентом: «Не льстите мне пустыми надеждами, — произнес Вашингтон с безмятежной твердостью; — я не боюсь умереть и потому могу вынести худшее». Доктор выразил надежду, но признался, что испытывает опасения. «Сегодняшняя ночь впереди или через двадцать лет — нет никакой разницы, — заметил Вашингтон. — Я знаю, что нахожусь в руках доброго Провидения».[1] Друзья считали, что он так и не восстановил прежнюю бодрость. Той осенью, как только Конгресс закрылся, он совершил поездку по Новой Англии, добравшись до Портсмута и вернувшись как раз к открытию Второго конгресса.

[Сноска 1: Irving, V, 22.]

Правительство теперь переходило к тому, что становилось его обычным распорядком. Кабинет был укомплектован назначением Джефферсона госсекретарем и Эдмунд Рэндольф — генеральным атторнеем. Джефферсон предпочел бы вернуться во Францию в качестве американского посланника, но в подобострастном письме он объявил о своем согласии занять любой пост, который Вашингтон сочтет нужным ему поручить. Верховный суд был сформирован с Джоном Джеем во главе в качестве председателя и пятью помощниками судьи. Вашингтон не мог не осознавать, что начинают формироваться партии. Сначала естественное разделение заключалось между федералистами, верившими в принятие Конституции, и теми, кто этого не делал. Как только тринадцать штатов проголосовали за принятие Конституции, у антифедералистов исчезли четкие основания для существования. Их место заняли главным образом республиканцы, которым противостояли демократы. Несколько лет спустя эти партии поменялись названиями. Фундаментальное различие в идеях американцев проистекало из их взглядов на национальные права и права штатов. Одни считали штат высшей единицей. Другие настаивали на суверенитете Нации. Эти два противоречащих друг другу взгляда проходят через всю американскую историю вплоть до Гражданской войны, и даже во времена Вашингтона они существовали в зачаточном состоянии. Сам Вашингтон был федералистом, полагая, что федерация бывших колоний должна быть как можно более компактной и сплоченной. За время Революции он получил слишком много свидетельств слабости децентрализованного правительства, и все же виргинское происхождение и воспитание заронили в нем сильную симпатию к правам штатов. В собственном кабинете Вашингтона бок о бок жили лидеры двух партий: Томас Джефферсон, госсекретарь, хоть и родившийся в Виргинии из высокого аристократического рода, был самым агрессивным и одержимым демократом. Александр Гамильтон, родившийся в Вест-Индии и не обязанный ничем семейным связям, был прирожденным аристократом. Он верил, что образованное и компетентное меньшинство неизбежно должно управлять некомпетентными массами. Его враги подозревали, что он сильно склоняется к монархии и был бы рад видеть Вашингтона коронованным королем.

Президент Вашингтон, веря в консолидацию долгов, с удовлетворением воспринял сделку Гамильтона с Джефферсоном, сделавшую ее возможной. Ибо Президент видел в этом шаге силу, способствующую объединению, а объединение было одной из главных его забот. Однако важнейшей мерой Гамильтона, к добру или к худу, стал защитный тариф на иностранный импорт. Опыт показал, что протекционизм — это гораздо больше, чем просто финансовый инструмент. Он глубоко и неразрывно связан с моралью. Он побуждал многих американских граждан добиваться от правительства тарифных преференций. По сравнению с более поздними ставками те, что устанавливал тариф Гамильтона, были поистине умеренными. Самые высокие пошлины на иностранный импорт составляли пятнадцать процентов, в то время как средний показатель равнялся лишь восьми с половиной процентам. И тем не менее прошло совсем немного времени с момента его введения, как правительство стало получать по 200 000 долларов в месяц, что позволяло ему покрывать все необходимые государственные расходы. Гамильтон, выражаясь словами Дэниела Уэбстера, «ударил по скале национальных ресурсов, и хлынули обильные потоки богатства. Он прикоснулся к мертвому телу общественного кредита, и оно ожило во весь рост». Соединенные Штаты среди всех современных стран оказались лучше всего приспособлены своими природными богатствами к тому, чтобы обходиться без искусственной стимуляции, несмотря на каковой факт они продолжают держаться за легкий и благовидный тарифный суррогат спустя сто тридцать пять лет. Сам Вашингтон считал, что тариф должен развивать отрасли промышленности так, чтобы обеспечивать всё необходимое стране в военное время.

Две другие финансовые меры следует записать на счет Гамильтона. Первым был акциз — внутренний налог на дистиллированные спиртные напитки. Он встретил сопротивление со стороны сторонников прав штатов, но был принят после жарких дебатов. Последней стало создание Банка Соединенных Штатов. Все меры Гамильтона прямо вели к централизации — цели, которую он и Вашингтон считали первостепенной.

В 1790 году Вашингтон совершил вторую поездку по восточным штатам, постаравшись посетить Род-Айленд, ставший последним штатом, ратифицировавшим Конституцию (29 мая 1790 г.). Эти его поездки, в которых недоброжелатели могли бы усмотреть параллели с королевскими выездами британских монархов, на самом деле сослужили добрую службу; ибо они позволили народу увидеть и услышать своего Президента, что имело благотворный эффект в только что созданной нации. Вашингтон не упускал ни единой возможности преподать нравственный урок. Так, когда он прибыл в Бостон, Джон Хэнкок, губернатор Массачусетса, судя по всему, захотел показать, что губернатор является самым высокопоставленным лицом в штате и вовсе не подчиняется даже Президенту Соединенных Штатов. Он хотел устроить так, чтобы Вашингтон нанес ему визит первым, но у Вашингтона и в мыслях не было этого делать. Тогда Хэнкок написал записку с извинениями за то, что не смог приветствовать Президента из-за досадного недомогания. Вашингтон ответил выражением сожаления по поводу болезни губернатора и объявлением о том, что график его поездки требует от него покинуть Бостон в назначенное время. Губернатор Хэнкок, чья эффектная подпись везде привлекала к нему внимание, обнаружив, что сдвинуть Президента с места не удается, передал, что сам идет засвидетельствовать свое почтение. Вашингтон ответил, что будет очень рад приветствовать его, но выразил опасение, как бы губернатор не усугубил свое недомогание выходом на улицу. Эта маленькая комедия имела далеко идущие последствия. Она разрешила вопрос о том, кому должно отдаваться предпочтение — губернатору штата или Президенту Соединенных Штатов. С того дня и по сей день ни один губернатор, насколько мне известно, не ставил себя выше Президента в вопросах церемониала.

Одной из первых трудностей, с которыми пришлось столкнуться администрации Вашингтона, стала враждебность индейцев. Индейское недовольство и даже беззаконие продолжались годами, в то время как со стороны белых проявлялось лишь разрозненное и безрезультатное подобие решимости. Вашингтон, который терпеть не мог ничего безрезультатного и бесцельного, был полон решимости заставить индейцев подчиниться. Он отправил первую армию под командованием генерала Сент-Клера, но она попала в засаду индейцев и была почти полностью уничтожена — катастрофа, которая вызвала чуть ли не панику по всей стране на Западе. Вашингтон тяжело переживал эти потери, но у него не было намерений сдаваться. Он сформировал вторую армию, поручил командование ею генералу Уэйну, который в конце концов привел Шесть Наций к миру. Индейцы на Юге по-прежнему оставались непокоренными и не соблюдали законов.

Вашингтон совершил еще одну длительную поездку, на этот раз по южным штатам, что значительно улучшило его здоровье, позволило встретиться со многими государственными деятелями и дало местным жителям возможность впервые поприветствовать своего президента. Тем временем ростки межпартийных распрей давали обильные всходы, как и должно было случиться, когда два самых способных политика из всех, каких знали Соединенные Штаты, заседали в одном кабинете министров и с неустанной энергией преследовали идеи, абсолютно несовместимые друг с другом. Томас Джефферсон, хотя и происходил из старой аристократической знати Виргинии, рано объявил себя демократом и возглавлял эту фракцию на протяжении всей Революции. Его гибкий и пылкий ум придал Декларации независимости неотразимую привлекательность, и спустя почти сто пятьдесят лет она по-прежнему остается одним из самых заразительных документов из когда-либо составленных. Отправившись во Францию с началом Французской революции, он обнаружил, что французская нация собирается претворить в жизнь принципы, которыми он долгое время питаил свое воображение, — принципы, которые он принял без оговорок и колебаний. Вернувшись в Америку после организации правительства, он с явным нежеланием принял предложенный ему Вашингтоном пост государственного секретаря. В кабинете министров его главным противником или соперником был Александр Гамильтон, младший его на четырнадцать лет, человек столь же разносторонний и столь же гибкий, и к тому же еще более увлекательный оратор. Гамильтон разделял опасения, что Соединенные Штаты при новой конституции окажутся связаны слишком слабо. Поэтому он поддерживал любые меры, направленные на укрепление центрального правительства и спасение его от распада либо из-за крушения объединяющих уз, либо из-за анархии. В работе первых двух лет администрации Вашингтона Гамильтон явно одержал верх. Тарифный закон, акциз, национальный банк, национальный законопроект о финансировании — все централизующие меры принадлежали ему. Вашингтон одобрил их все, и мы можем полагать, что он обсуждал их с Гамильтоном и давал на них свое одобрение еще до того, как они становились предметом общественного обсуждения.

Таким образом, по мере того как Гамильтон приобретал влияние, Джефферсон явно терял его. Но Вашингтон не оставлял своей разумной позиции нейтралитета между ними. Он попросил Джефферсона и Эдмунда Рэндольфа составить возражения против некоторых планов Гамильтона, так что в его распоряжении оказались письменные аргументы очень сильных оппонентов.

Между тем Французская революция вышла за все рамки, и Джефферсон, как здешний покровитель французов, был постоянно занят объяснением и защитой галльских ужасов. Американцы в значительной степени были законопослушными, но в другом отношении — беззаконными. Тем не менее они с ужасом слышали об зверствах французских революционеров — о потоплениях, гильотинировании, тюремном заключении и казнью короля и королевы, — и они испытывали здоровое недоверие к партии якобинцев, которая хвасталась тем, что эти вещи являются естественными спутниками свободы, с помощью которой они планировали покорить мир. События во Франции неизбежно втянули эту страну в войну с Англией. Вашингтон и его главные советники считали, что Соединенные Штаты должны сохранять нейтралитет в отношении обоих воюющих государств. Но соблюдать нейтралитет было трудно. Несмотря на ужас перед Французской революцией, память о нашем долге перед Францией во время нашей собственной Революции создавала очень прочные узы симпатии, в то время как наша долгая история враждебности к Англии в колониальные дни и после Декларации независимости поддерживала традиционную ненависть к Великобритании. Поэтому, хотя проповедовать нейтралитет было легко, добиться его соблюдения оказалось весьма непросто. Непредвиденное обстоятельство еще больше осложнило задачу поддержания нейтралитета.

Весной 1793 года Французская республика назначила Эдмона Шарля Жене, которого все запросто называли «гражданином Жене», министром в Соединенных Штатах. Он был молодым человеком, лет тридцати, весьма сообразительным, воспитанным в бюро иностранных дел, с непомерно высоким представлением о собственной значимости и, без преувеличения, мастером наглости. Корабль, доставивший его в эту страну, из-за встречных ветров был вынужден зайти в Чарлстон, где Жене и высадился 8 апреля. Он не терял времени даром и сразу занялся оснащением каперского судна против британских торговых судов. Тот факт, что тем самым он нарушал американское правило нейтралитета, похоже, нисколько его не смущал; напротив, он вел себя так, будто просто делал то, что сделали бы Соединенные Штаты, если бы действительно поступали так, как им хочется. Уладив все дела, он отправился сушей вдоль побережья в Филадельфию. Джефферсон был в восторге и пятого мая с ликованием писал Мэдисону, завершая послание фразой: «Желаю, чтобы мы смогли удержать дух народа в границах честного нейтралитета». Если существуют крокодиловы слезы, то, возможно, бывают и крокодиловы пожелания, к числу которых, судя по всему, и относится это высказывание. Друг Гамильтона, писавший примерно в то же время, отзывался о нем иначе:

У него приятная внешность, здоровый румянец, он весьма деятелен и кажется вечно суетящимся, больше похожий на хлопотливого человека, чем на делового. Француз по манерам, он во всех компаниях заявляет о себе как о министре Республики и т. д., свободно рассуждает о своем поручении и, подобно большинству европейцев, по-видимому, преисполнен ошибочных представлений о проницательности и осведомленности жителей Соединенных Штатов. Его стратегия, думается мне, заключается в том, чтобы втравить нас в войну, если это удастся.[1]

[Сноска 1: Irving, V, 151.]

Гражданин Жене не позволял своему движению вдоль побережья быть настолько быстрым, чтобы лишиться хоть какой-то овации. Банкеты, обеды и речи, которыми его приветствовали повсюду, не имели себе равных в стране до того времени. Они казались слишком тщательно подготовленными, чтобы быть спонтанными, и, вероятно, многие из тех, кто в них участвовал, не понимали, что они рукоплещут делу, которое никогда не разделяли. Удивляешься, почему ему позволяли вести эту личную кампанию и демонстрировать грубое пренебрежение к хорошим манерам — да и вообще к любым манерам, кроме манер избалованного и своенравного ребенка. Можно было бы подумать, что государственный секретарь потворствовал ему и в своем увлечении Францией не останавливал его, но, насколько мне удалось выяснить, нет никаких доказательств того, что Джефферсон находился в сговоре с этим воинственным и дерзким «гражданином». Тем не менее проницательный американский политик, без сомнения, получал удовлетворение, наблюдая за экстравагантными выходками своих соотечественников, воздававших почести представителю Франции. В Филадельфии, например, в городе, который уже начинал приобретать репутацию чопорной благопристойности, ставшей предметом его гордости в следующем столетии, мы слышим, что «… до того, как Жене вручил свои верительные грамоты и был признан президентом, его пригласили на грандиозный республиканский обед, на котором, как нам рассказывают, собравшиеся дружно исполнили "Марсельезу". Делегация французских матросов представилась гостям и была принята ими в братские объятия. Стол был украшен "деревом свободы", а на голову министра водрузили красный колпак, именуемый колпаком свободы, после чего он поочередно переходил с головы на голову вокруг всего стола».[1]

[Сноска 1: Jay's Life, I, 30.]

Но не все американцы были безумными энтузиастами. Гамильтон сохранял хладнокровие посреди вихря слов, которые, по его словам, могли «причинить нам много вреда и ничем не могли помочь Франции». В письме, которое заслуживает цитирования несмотря на свою длину, он очень четко излагает взгляды одного из самых здравомыслящих американцев. Он пишет другу:

Не может не быть опасным и неудобным для наших интересов внушать народам Европы мысль о том, что нами движет тот же дух, который уже некоторое время назад фатально ввел в заблуждение тех, кто вершит дела Франции, и опоросил некогда славное дело, которое могло бы стать триумфальным. Дело Франции сравнивают с делом Америки во время ее недавней революции. О небо, если бы это сравнение было справедливым! О небо, если бы мы могли разглядеть в зеркале французских дел ту же благопристойность, ту же серьезность, тот же порядок, то же достоинство и ту же торжественность, которые отличали дело Американской революции! Тогда тучи и тьма не висели бы над исходом так, как они висят сейчас. Признаюсь, мне не нравится это сравнение. Когда я созерцаю ужасные и систематические бойни 2 и 3 сентября, когда я замечаю, что Марат и Робеспьер, печально известные зачинщики тех кровавых сцен, триумфально заседают в конвенте и играют видную роль в его мероприятиях — что попытку привлечь убийц к правосудию пришлось оставить, — когда я вижу несчастного монарха, чье правление было непрерывным проявлением доброты и благожелательности его сердца, его привязанности к народу, монархом которого он являлся, который, хотя и воспитан в лоне деспотизма, неоднократно доказывал, что он не был врагом свободы, и который был поспешно и позорно отправлен на плаху без каких-либо существенных доказательств вины, пока еще не обнародованных, — даже без подлинного предъявления мотивов в знак должного уважения к мнению человечества; когда я обнаруживаю, что доктрина атеизма открыто выдвигается в конвенте и встречает громкие аплодисменты; когда я вижу меч фанатизма, занесенный над тем, чтобы навязать политическое вероисповедание гражданам, которых приглашали покориться оружию Франции как предвестникам свободы; когда я вижу алчную руку, протянутую с тем, чтобы сокрушить и осквернить памятники религиозного поклонения, воздвигнутые этими гражданами и их предками; когда я замечаю, как страсть, смута и насилие узурпируют те места, где должны царить разум и хладнокровное рассуждение, — я признаю, что рад верить в отсутствие какого-либо реального сходства между тем, чем было дело Америки, и тем, чем является дело Франции; что разница между ними не менее велика, чем между свободой и распущенностью. Я сожалею о всем, что имеет тенденцию смешивать их, и меня тревожит как американца, чтобы вспышки необдуманных действий со стороны некоторых наших сограждан не привели к тому, что наша репутация пострадает в итоге.[1]

[Сноска 1: Hamilton's Works, 566.]

Гражданин Жене продолжал свою кампанию без тени смущения. Он пытался заставить Соединенные Штаты предоставить оружие и боеприпасы французам. Получив прохладные ответы на свои требования, он потерял терпение и вознамерился обратиться к американскому народу через голову правительства. Он направил свое послание двум палатам Конгресса на имя государственного секретаря для вручения. Но Вашингтон, чье терпение казалось неисчерпаемым, посчитал, что настало время действовать решительно. По его указанию Джефферсон вернул послание Жене вместе с нотой, в которой сухо напомнил буйному французу о надлежащем поведении дипломата. Поскольку американское правительство уже обратилось к французам с просьбой отозвать Жене, его поразительное чванство лопнул, как проколотый пузырь. Тем не менее он оказался слишком осторожен, чтобы возвращаться во Францию, которой так преданно служил. Он предпочел остаться в этой стране, стать американским гражданином и жениться на дочери губернатора Клинтона из Нью-Йорка. Возможно, в период спада в своей карьере у него было время осознать, что президент Вашингтон, на которого он смотрел свысока как на новичка в дипломатии, прекрасно умел добиваться своей цели — очень тихо, но эффективно. Спустя сто с четвертью лет другому иностранцу, германскому послу графу Бернторфу, американское правительство позволило плести еще более грозный заговор, но здравый смысл страны вовремя проснулся, чтобы выдворить его самого, его воинственный пыл и его заговоры за пределы Атлантики.

Интриги Жене подчеркнули тот факт, что в стране возникла партия, которая не боялась открыто выступать против президента Вашингтона. Теоретически он занимал положение над партиями, но теория плохо сочеталась с реальностью, поскольку он не скрывал своего фундаментального федерализма и каждый видел, что, несмотря на свой формальный нейтралитет, в важнейших вопросах он почти всегда принимал сторону Гамильтона, а не Джефферсона. Когда он сам осознал, что между двумя его главными министрами углубляется раскол, он предупредил их обоих, чтобы они избегали преувеличения своих разногласий и проведения какой-либо политики, которая неизбежно навредит стране. Патриотизм был главной целью каждого, а патриотизм означал подавление личных стремлений ради достижения свободы через единство. Сам Вашингтон обладал столь непреклонной добродетелью, что мог работать с людьми, во многом с ним не согласными, и, оставляя точки разногласий в стороне, тем эффективнее использовал точки соприкосновения. Я не думаю, что Джефферсон был на это способен, как и Гамильтон, и меня не покидает подозрение, что именно Джефферсон снабжал Филиппа Фрино, прибывшего из Нью-Йорка в Филадельфию для редактирования антивашингтонской газеты, значительной частью вдохновения, если не самими статьями. Целью «Газетт», разумеется, было уничтожение Гамильтона и его финансовой политики. Если бы Гамильтона удалось таким образом сокрушить, было бы гораздо легче свергнуть и Вашингтон. Опасаясь, что инвективы в «Газетт» не смогут пошатнуть уважение Вашингтона к Гамильтону, Джефферсон составил суровую критику Казначейства и позаботился о том, чтобы его друзья оставили копии этого обвинения так, чтобы Вашингтон непременно их увидел. Последний же, совершив совершенно естественный и характерный шаг, который Джефферсон не мог предвидеть, переслал это обвинение Гамильтону с просьбой дать объяснения. Гамильтон сделал это прямо и без уловок — и Джефферсон испытал горечь от осознания того, что его уловка провалилась. Гамильтон под тонким прикрытием написал серию газетных выпадов против Джефферсона, который не мог отразить их или ответить на них. Он не ровнялся с самым грозным полемистом Америки, но мог морщиться от боли. И вскоре Б. Ф. Баш, внук Бенджамина Франклина, принес свои незаурядные таланты в области ругани, клеветы и мерзостей в «Аврору» — площадною газетенку Филадельфии. Вашингтон, несомненно, считал себя настолько закаленным к оскорблениям благодаря опыту, приобретенному во время Революции, что ничто из того, что могли сказать или сделать Фрино, Баш и им подобные, не сможет его задеть. Но он ошибался. И нельзя не заметить, что они огорчали и раздражали его. Он так остро чувствовал зло, которое должно проистекать из преднамеренного сеяния разногласий. Его мало волновало то, что они могли сказать о нем самом, но его чрезвычайно беспокоил их грех против патриотизма. Прежде чем его президентский срок подошел к концу, он уже решил не выставлять свою кандидатуру на второй срок. Он поведал о своем намерении нескольким близким друзьям — от них об этом узнали многие другие. Его лучшие друзья были поражены. Они предвидели великие испытания для нации и возможную революцию. Гамильтон пытался переубедить его самыми разными доводами. Джефферсон также едва ли не бурно осуждал саму эту идею. Он внушал ему важность его дальнейшего пребывания на посту в этот кризисный момент. Он пробыл президентом недостаточно долго, чтобы заложить прецеденты для новой нации. Возникало много щекотливых ситуаций, которые при обращении с ними с меньшей рассудительностью, чем у него, могли бы нанести тяжкий вред. Можно гадать, насколько искренними были все эти уговоры в адрес Вашингтона, но нельзя сомневаться в том, что подавляющее большинство населения страны было абсолютно искренне в своем желании видеть его у власти и дальше; ибо в сердцах американцев глубоко укоренилось убеждение, что сам Вашингтон представляет собой партию, политику, идеал, стоящий превыше всего остального. И когда осенью 1792 года прошли выборы, он был переизбран единогласно — фактически единогласно.

ГЛАВА X

ДОГОВОР ДЖЕЯ Нет сомнений в том, что Вашингтон в своем олимпийском спокойствии испытал истинное удовлетворение от своего переизбрания. 20 января 1793 года он писал губернатору Генри Ли из Виргинии:

Разум должен быть поистине бесчувственным, чтобы не проникнуться признательностью к столь выдающемуся и почетному свидетельству общественного одобрения и доверия; и поскольку я позволил рассматривать свою кандидатуру по этому случаю, более чем вероятно, что я на мгновение испытал бы огорчение, если бы мое переизбрание не было обеспечено весьма солидным количеством голосов. Но сказать, что я испытываю радость при мысли о начале нового срока обязанностей, было бы отступлением от истины, — ибо, как бы это ни отдавало аффектацией в глазах света (который, к слову, может лишь догадываться о моих чувствах, так как его никогда ими не утруждали), мои близкие и доверенные друзья прекрасно знают, что лишь после долгих и мучительных колебаний в собственной душе я был удержан (по соображениям, которые нет необходимости упоминать) от своевременной просьбы не подавать за меня ни единого голоса, поскольку моим твердым решением было вернуться к частной жизни по окончании моего срока.[1]

[Сноска 1: Ford, XII, 256.]

Вашингтон ощущал при своем переизбрании не просто эгоистичное удовольствие от личного успеха, но уверенность в том, что оно знаменует собой торжество мер, которые он считал гораздо более важными, чем любой собственный успех. Новый организм американской нации, который он привел в движение, теперь мог продолжать работу при неизменности курса, не нарушаемого дестабилизирующими срывами и перерывами. Очень многое, поистине многое зависело от лиц, назначенных руководить его развитием, а они зависели от президента, который их назначал. В вопросах споров или разногласий Вашингтон сохранял абсолютно беспристрастную позицию. Но он не считал, что это должно сковывать его свободу при назначениях. По его мнению, человек должен исповедовать правильные взгляды, чтобы считаться достойным назначения. В результате назначенцы Вашингтона должны были быть ортодоксальны в его понимании ортодоксии.

Его первым важным актом в новой администрации стало провозглашение Прокламации о нейтралитете 22 апреля. Хотя этот документ был ясен по своему смыслу и цели и явно создавался для того, чтобы уберечь Соединенные Штаты от втягивания в войну между Францией и Англией, он вызвал недовольство у приверженцев обеих стран. Они использовали его как оружие для нападок на правительство, так что Вашингтон с огорчением обнаружил, что партийные злобы, которые, как он надеялся, исчезнут практически сами собой, стали, напротив, еще более грозными и раздражающими. В этот момент появление Жене и его махинации значительно усилили затруднения, и, не имея никакого понятия о приличиях, Жене намекнул, что президент узурпировал полномочия Конгресса и что он сам будет искать справедливости, обратившись к народу через голову президента. Я уже упоминал, что, потерпев оскорбления и угрозы Жене до тех пор, пока считал это необходимым, Вашингтон протянул руку и раздавил брызжущего слюной француза, как мыльный пузырь.

Люди, любящие выискивать в истории саркастический элемент — тот элемент, который словно насмехается над тщетными попытками нас, бедных смертных, устроиться и вести разумную жизнь в мире таковом, каков он есть, — могут найти мало примеров лучше этого, чем первые годы существования Американской республики. В войне, принесшей независимость американским колониям, Англия была их врагом, а Франция — другом. Теперь их инстинктивная благодарность Франции побуждала многих, возможно, даже большинство из них, с восторженным одобрением смотреть на Францию, хотя ее характер и цели совершенно изменились и было совершенно очевидно, что принятие американцами стороны Франции противоречило бы здравой политике и здравому смыслу. Нейтралитет, строжайший нейтралитет между Англией и Францией был поэтому единственным разумным курсом; но американские приверженцы этих соперников изо всех сил старались сделать его недостижимым. Значительная часть второго срока Вашингтона прошла в качелях между тем и другим кратковременными выборами этой дилеммы. Саркастический аспект становится более вопиющим, если вспомнить, что Соединенные Штаты были новорожденной нацией, которой следовало бы посвятить себя налаживанию жизнеспособных отношений среди собственного населения, а не расточать свои силы на принятие чьей-либо стороны среди соседей, живших за четыре тысячи миль от них.

Осенью 1793 года Джефферсон настоял на своей отставке с поста государственного секретаря. Вашингтон применил всю свою убедительность, чтобы отговорить его, но безуспешно. Джефферсон видел дело в его истинном свете и настаивал на своем. Возможно, до него наконец дошло, как это должно доходить до любого беспристрастного критика, что он не может вечно оставаться важным членом администрации, проводившей политику, диаметрально противоположную его собственной. В конце концов, даже самые искусные политики должны иногда приносить жертву искренности, не говоря уже о честности. В конце года он удалился в уединение своего дома в Монтичелло, где оставался в изоляции, не вполне безобидной, до конца 1796 года. Преемником Джефферсона на посту государственного секретаря стал Эдмунд Рэндольф.

Было ли это связано с уходом Джефферсона из кабинета или нет, но факт остается фактом: вскоре после этого Вашингтон завершил самые сложные дипломатические переговоры за всю свою карьеру. Это был договор с Англией, обычно называемый договором Джея. Сначала президент хотел назначить Гамильтона, самого способного члена кабинета, но, осознав, что было бы неразумно лишать себя и свою администрацию столь необходимой опоры, он предложил этот пост Джону Джею, главному судье Верховного суда. Качество, которое считалось наиболее желательным и которого, как опасались, у Джея могло не хватить, было дерзостью. Но у него в полной мере имелись рассудительность, такт и учтивость, помимо того неуловимого нечто, что сопутствовало его положению истинного джентльмена.

Президент в письме к Гувернеру Моррису, недавно отозванному с поста министра во Франции, писал:

Моими главными целями, которым я неизменно следовал, были сохранить в стране мир, если смогу, и быть готовым к войне, если не смогу; добиться первого на условиях, совместимых с уважением, которого мы заслуживаем, а также с честью, справедливостью и доброй волей ко всему миру.

Мистер Джей (а не мистер Джефферсон), как вам уже намекали, отправился в качестве чрезвычайного посланника в Англию примерно в середине мая. Если он преуспеет — хорошо; если же нет, что ж, зная худшее, мы должны будем принять соответствующие меры.[1]

[Сноска 1: Ford, XII, 436. Маунт-Вернон, 25 июня 1794 г.]

Джей прибыл в Лондон в начале июня 1794 года, проработал над договором с британскими переговорщиками в течение лета и осени, отправился домой перед Рождеством и передал готовый документ в руки Вашингтона в марте. С самого момента его отъезда всевозможные враги яростно ополчились против него. Исход казался предрешенным, поскольку Джона Джея считали главным англоманом в Америке после Гамильтона. Поэтому они заранее осуждали любой договор, с которым он мог бы согласиться. Но их критика шла глубже простой ненависти к нему: она проистекала из укоренившейся ненависти к Англии, уходящей корнями в период до Революции. После договора 1783 года англичане словно нарочно вели себя с демонстративной дерзостью, как будто американцы не хотели и не могли дать отпор. Считалось, что они подстрекают индейцев к непрекращающейся тайной войне. Они достигли той опасной стадии дерзости, когда перестали считать важным, соблюдают ли они обычную дипломатическую сдержанность. Лорд Дорчестер, генерал-губернатор Канады, а ныне более известный как сэр Гай Карлтон (так его звали до того, как они сделали его пэром), обратился к собранию индейских вождей в Квебеке с предположением, что война начнется через несколько недель. Президент Вашингтон зорко следил за каждым симптомом и знал, что для разжигания пожара не потребуется большой искры. «Мои цели — предотвратить войну, — писал он Эдмунду Рэндольфу 15 апреля 1794 года, — если можно добиться справедливости путем честных и твердых представлений (которые должен сделать специальный посланник) об ущербе, который эта страна понесла от Великобритании самым разным образом, привести ее в состояние полной военной обороны и в конечном счете предусмотреть такие меры, которые, судя по всему, сейчас находятся на рассмотрении в Конгрессе для исполнения, если переговоры в разумные сроки окажутся безуспешными».[1]