«От столба к столбу. Заметки лектора»

В дороге мне встречались люди, столь же красноречивые в отношении мужского нижнего белья, сколь мне хотелось бы быть красноречивым в отношении необходимости сохранять бодрость духа перед лицом жизненных испытаний; а однажды неиссякаемый энтузиаст во время поездки по Тихоокеанскому побережью приковал мое внимание и внимание моих попутчиков своим примечательным трактатом о духовном влиянии удобной обуви, вещая дольше, чем мне когда-либо доводилось добровольно слушать проповедь на какую-нибудь, казалось бы, менее заурядную тему. А что до знатоков положения дел в государстве — политического, коммерческого и духовного... ну, любая администрация — республиканская, демократическая, прогрессивистская — поступила бы неплохо, созвав конгресс этих лиц для ежегодных встреч в Вашингтоне, чтобы совещаться с ними, черпать у них информацию и выносить на их суд все, что прямо или косвенно связано с «вещами как они есть».

По природе своей они дипломаты, по инстинкту ораторы, а по необходимости — глубокие исследователи человеческой природы. Они должны быть гибкими перед лицом обстоятельств, находчивыми и преисполненными терпимости. Я снимаю перед ними шляпу и от всей души поздравляю современные деловые круги Соединенных Штатов с высоким характером и качеством мужественности этой великолепной армии на коммерческом поприще.

Несколько лет назад один из этих славных парней скрасил мне долгие часы утомительной поездки из Канзас-Сити в Миннеаполис. Путешествие изобиловало досадными неприятностями — благодаря привычке некоторых наших южных и западных железнодорожников, за неимением роз и прочих свежих цветов, устилать мой путь обломками товарных поездов. Это дорогая дань, но я с радостью обошелся бы без нее.

В тот раз мы вместе обедали, вместе завтракали, живописно переплетая крепкие выражения, охарактеризовали нашу удачу и вместе наблюдали за мучительно медленной работой железнодорожных аварийных бригад, разбивавших эти завалы на путях. Он был бодр и не падал духом перед лицом испытаний, часами красноречиво вещая на свою тему, каковой оказались соломенные шляпы. Послушай я его до конца и запиши все наброски, я вполне мог бы претендовать на университетскую степень по этой специальности, ежели бы добивался звания доктора соломенного плетения (S. T. D.).

Огромная пропасть, разделяющая подделку под панаму и настоящую вещь, стала мне тогда совершенно очевидна, если не была ясна прежде; и я понял, как это получалось, что житель Нью-Йорка мог купить панаму за два доллара пятьдесят центов на Восьмой авеню, тогда как на Пятой авеню она обошлась бы ему в десять долларов; а почему трехдолларовая ливорнская шляпа, купленная в Чикаго, уступала ливорнской шляпе стоимостью девяносто пять долларов, изготовленной в Ньюарке (штат Нью-Джерси), — все это стало настолько очевидным, что с тех пор я не носил ни ту, ни другую. Его рассказ был ясен, живописен, убедителен и настолько исчерпывающ, что женские шляпки перестали быть для меня большей загадкой, чем те, что носят наши ломовые лошади в разгар лета, выставив уши наружу сквозь дырки в тулье. По мере приближения к пункту назначения я вдруг заметил, как на его губах заиграла улыбка, а в глазах мелькнул решительный огонек.

«Боже мой! — воскликнул он. — Я только что сообразил, что болтал без умолку почти двадцать четыре часа подряд, оглушив, ослепив и лишив вас речи, не дав вставить и слова. Надеюсь, вы не подумали, что для меня в жизни не существует ничего, кроме шляпы?»

«Напротив, — ответил я, — я узнал массу полезного. Вы сделали жизнь стоящей».

«Я до того чертовски увлекаюсь своим делом, — виновато произнес он, — что порою не замечаю, как у другого человека тоже может найтись что сказать. Собирался спросить вас еще сегодня утром, да забыл. Какова ваша специализация?»

Меня охватил шутливый порыв, и я мгновенно ответил: «Природный газ».

Он озадаченно посмотрел на меня. «Природный газ? — повторил он. — Странное дело. Как вы осуществляете поставки?»

"When he got through I could have qualified for a college degree on the subject of straw hats."

«Загляните сегодня вечером ко мне в лекционный зал, и я покажу», — сказал я.

Он откинул голову назад и громогласно рассмеялся. «Ей-богу! Угощение за мой счет!» — заявил он.

В тот вечер он сопровождал меня в зал и, сидя в первом ряду, испытующе разглядывал меня на протяжении всего моего выступления — впрочем, полный сочувствия и понимания; а когда все закончилось и он присоединился ко мне для возвращения в отель, он крепко хлопнул меня по спине.

«Ну и газку же вы поддали! — сказал он. — Ни за что не стал бы его тушить, даже если бы мог!»

Эту реплику я счел одним из самых искренних комплиментов за всю свою жизнь.

Ни в одной из своих поездок я не чувствовал угрозы покушения на жизнь, и тем не менее один из таких случайных знакомых из-за своей страсти к розыгрышам вовлек меня в историю с негласным ультиматумом от незнакомца самого внушительного вида. Покидая несколько лет назад некий город в Калифорнии, я оказался сидящим с группой других путешественников прямо у задней двери обзорного вагона. Поезд внезапно остановился рядом с рядами цветущих оливковых деревьев, и коммивояжер (если память мне не изменяет, для подвесок он был тем же, чем Дарвин для „Происхождения видов“) соскочил с площадки и сорвал горсть плодов с ветвей, свисавших над железнодорожным полотном. Тремя из них он поделился со мной, и в простоте своего юного сердца я тут же закинул одну в рот и вгрызся в нее.

Результат я даже не стану пытаться описывать. В наших словарях найдется по меньшей мере дюжина различных терминов для обозначения горечи, но ни один из них не способен передать и намека на вкус этой оливки. Существуют такие выражения, как «желчь и полынь»; есть прилагательные, описывающие оттенки вкуса вроде «едкий», «тошнотворный», «резкий», «терпкий», «жгучий», «грубый», «дикий». Ни одно не подходит. Я пробовал руту, я пробовал алоэ, я пробовал квассию и чуть не умер от лукового сиропа. Мальчишкой я как-то принялся жевать четырехгранную хининовую пилюлю, не сдобренную смягчающими компонентами, чтобы заглушить ее привкус. Но никогда в жизни, ни до, ни после, я не пробовал ничего сравнимого с этой оливкой по чистоте и неподдельности едкости. Это была Осса Желчи, нагроможденная на Пелион Полыни — пожалуй, можно сказать, что это олицетворяло воссоединение той Желчи, что, по словам историков прошлого, была «разделена на три части», — и я пострадал соответствующим образом.

Но когда я увидел радостно искрящийся взгляд этого коммивояжера, устремленный на меня, я решил не показывать ему, что эта ужасная гадость не была изысканнейшим лакомством амврозийной сладости, когда-либо искушавшим мое онемевшее нёбо. Я просто продолжал молча жевать, внешне столь же невозмутимый и спокойный, как любая корова, пережевывающая жвачку.

«Ну как?» — спросил другой путешественник, сидевший рядом.

«Восхитительно! — сказал я. — Угощайтесь».

И протянул ему одну из двух оставшихся оливок. Он был так же наивен, как и я, но не столь выдержан. Подобно мне, он закинул оливку в рот, надкусил — и тут же взорвался. Я не стану повторять здесь мольбу к небесам, сорвавшуюся с его губ вместе с злополучной оливкой. Достаточно сказать, что, хотя поблизости находились дамы, в словесном отношении она оказалась вполне адекватной. И тут из глуббины вагона, от великана исполинского телосложения, вальяжно развалившегося в кресле с плюшевой обивкой, донесся глубокий бас-профундо.

«Я бы прикончил любого, кто проделал бы такое со мной!» — произнес он с яростным придыханием на первом слове.

Но до убийства не дошло, и к вечеру, когда наш поезд перевалил в Неваду, мы представляли собой столь счастливую семью, какую едва ли сыщешь под какой бы то ни было крышей в отдаленные дни тысячелетнего царства.

Нечасто приходится искать тонкие литературные и прочие различия в умах людей, занятых более скромными мирскими делами, однако от двух моих случайных попутчиков — оба они были парикмахерами — я почерпнул тонкости речи, которые неизменно впечатляли меня с тех пор. Первого из этих достойных тружеников и подсознательных философов я обнаружил в чикагском отеле в 1905 году. Я направлялся в Айову на неделю выступлений в разных городах, прибыв туда почти напрямую с одного из самых приятных литературных мероприятий — обеда у полдорога в честь семидесятилетия Марка Твена, устроенного полковником Джорджем Харви.

Дорожную пыль требовалось смыть, и я прибег к услугам героя моего рассказа — коренастого коротышки, чье лицо выдавало смесь испанских и нью-йоркских ист-сайдских корней. Скажу прямо: судя по внешности, мне вряд ли захотелось бы встретить его в темном переулке после полуночи; но в душе он оказался весьма неплохим парнем. Речь его пестрила сплошным жаргоном.

Пока он стриг мне волосы, я просматривал приложение к тому еженедельнику «Harper's Weekly», который издавался тогда под началом Харви и был целиком посвящен отчету об обеде в честь Марка Твена как в иллюстрациях, так и в тексте. Перелистывая страницы в поисках того, какую же дынную голову пририсовал мне фотограф с фотовспышкой, я наткнулся на изображение группы, в которой состоял, и с облегчением обнаружил, что оттиск обошелся со мной вполне справедливо: вместо того чтобы походить на помесь профессионального игрока с грабителем поездов, какими меня изображали в большинстве опубликованных портретов, карточка оказалась узнаваемой и в определенных простодушных кругах могла позволить мне сойти за добропорядочного гражданина. Пощелкивание ножниц за моим ухом внезапно прекратилось, стоило мне уставиться на свои предполагаемые «черты лица» — как выражался один мой старый друг, — и голос парикмахера нарушил тишину.

«Послушай, — произнес он, указывая кончиком ножниц на мой портрет, — этот тип смахивает на тебя, а?»

«Полагаю, должен. Мы с ним одно лицо».

«Да ты что! — воскликнул он. — Серьезно?»

«Ага», — ответил я.

«И ты из Нью-Йорка, м? — продолжал он, возобновляя работу. — Как звать-то?»

Я просветил его и услышал неизбежный вопрос.

«И как тебе Чикаго?»

Случилось так, что во время каждого визита в Чикаго на протяжении нескольких лет этот город представал почти полностью скрытым под пеленой сажи и озерного тумана; соответственно, я и ответил.

«Ну, мне очень нравится Чикаго, — сказал я, — очень даже нравится; но здесь, конечно, есть над чем поработать. Например, в Чикаго темно, мрачно и холодно. Вот в Нью-Йорке, — добавил я, — у нас есть маленький круглый желтый мячик, который каждое утро поднимают в небо из диких мест Лонг-Айленда, и он устроен так, что движется по идеальной полусфере со скоростью примерно шестьдесят секунд в минуту. Это удивительное изобретение. Оно освещает все, каждого и слегка нас согревает, причем в отличие от большинства вещей в Нью-Йорке не стоит никому ни цента. Лучше всего то, что когда день заканчивается и нам хочется немного приглушить свет, чтобы отойти ко сну, этот маленький мячик скрывается из виду на западной стороне города».

«Да брось ты! — встрял он. — Я знаю, о чем ты — о солнце».

«Да, — сказал я, — именно так мы его и называем. Вы, очевидно, слышали о нем раньше, — но почему бы вам не обзавестись чем-то подобным здесь?»

Его ответом было нечто среднее между фырканьем и всхлипыванием.

Затем я отправился в поездку по Айове и спустя примерно дней десять снова вернулся в Чикаго; нуждаясь в дальнейшем приведении в порядок, я вновь обратился за помощью к своему цирюльнику. После сердечного приветствия он выдал:

«Слышь, я рассказал жене, как причесал тебя на днях, а она уже слыхала о тебе. Ты ведь написал книжку „Чай и кофе“, не так ли?»

«Вроде того, — ответил я. — Она называлась „Кофе и реплики“».

«Ну, как бы то ни была названа эта штука, она ее читала», — заявил парикмахер.

«Я встречал еще двух человек, которые проделали то же самое и остались живы, так что не переживайте», — заметил я.

«Как думаешь, о чем она меня спросила?» — осведомился он.

«Сдаюсь, — сказал я. — О чем?»

«Спросила, — говорит, — такой уж ты уморительный? А я ей: нет, он не до чертиков уморительный, но шутник — просто капец!»

Могу ошибаться, но с тех пор мне неизменно казалось, что в этой спонтанной оценке моего характера таился особенно тонкий нюанс; и вполне возможно, что многих наших так называемых американских юмористов точнее было бы назвать шутниками. Наши склонности к подтруниванию и распространенный нынче стиль юмора с языком за щекой в любом случае наводят на мысль, что термин «шутник» точнее отражает суть, нежели «юморист» в значении качеств Сервантеса, Рабле, Свифта или Марка Твена.

В южнокаролинской парикмахерской меня неожиданно постигла вторая тонкость. Я ожидал встретить у негров Юга определенную живописную философию и юмор, но должен признаться, что сильно разочаровался, обнаружив их не так уж много. Колоритный африканский персонаж, столь восхищавший нас в прозе наших мастеров пера с Юга, похоже, либо полностью исчез с лица земли, либо проявляет некоторую застенчивость в общении с чужаками. Во всяком случае, за время странствий по тем краям я нашел этого совсем немного; хотя неприятного налёта наигранной оригинальности «ради наживы» среди встреченных негров хватало.

"She ast me was you so very comical," said he.

Но этот белый цирюльник — болезненный коротышка, чья ленивая растяжка и вялые манеры выдавали что угодно, только не независимость духа, и в присутствии которого мне невольно пришло на ум словосочетание «белая шпана», — сполна дал мне то, чего я искал в сыновьях Хама. Посидев в его кресле несколько минут, я вскользь упомянул, что в Южной Каролине «прекрасный губернатор», имея в виду некоего Блиса, занимавшего в то время высокий пост в Колумбии, чьими гироскопическими талантами мне еще предстояло отыскать хоть одного гордого собой южнокаролинца.

«У меня душа не лежит к мистеру Блису, сэр», — ответил мужчина, гоняя бритву по ремню с энергией, совершенно не вяжущейся с его предполагаемым характером. Будь я слепым, я бы поклялся, что он негр — таким был его акцент.

«Сожалею это слышать, — сказал я. — Было бы приятно найти в штате хоть кого-то, у кого к нему лежит душа; но пока что все выглядит с точностью до наоборот».

«Нет, сэр, у меня душа не лежит к нему, сэр, — продолжал парикмахер. — Не люблю я его породу, сэр. Я много раз брил мистера Блиса, сэр, и когда он балотировался в губернаторы, он заходил сюда чуть ли не каждый день, сэр. Одним утром я говорю ему: „Мистер Блис, — говорю, — вы должны быть страшно гордым человеком, сэр, баллотируясь в губернаторы Южной Каролины, сэр, и наверняка выиграв. Это честь, сэр, — говорю, — которой гордиться вам, вашим детям и детям ваших детей“. И что, по-вашему, он ответил, сэр? „К черту эту честь! — говорит. — Какого чёрта, по-вашему, мне сдалась эта честь?“»

«И я никогда не оказывал ему этой чести, сэр; нет, сэр. Мистер Блис всё же избрался, и с тех пор я брил его раз двадцать, сэр; но он так и не удостоился этой чести от меня, сэр. Я до сих пор ни разу не назвал его губернатором, сэр; только мистер Блис, каждый раз мистер Блис, сэр!»

Именно когда я оправходилсь от этого преисполненного верности заявления маленького человека об уважении к родному штату, тишину парикмахерской нарушил возбужденный голос долговязого типа с выпирающей челюстью и специфическим акцентом, ворвавшегося с улицы.

«Кто-нибудь здесь знает, во сколько обходится избить ниггера в этом штате?» — завопил он.

Я опешил, а парикмахер вяло прервал свои манипуляции, занеся бритву, словно меч Дамокла, над моей головой, пока размышлял.

«Ну, — произнес он, — точно не скажу; но в последний раз, когда суды решали этот вопрос, кажется, это стоило десять долларов, сэр».

«Ладно, — бросил пришелец, направляясь к двери. — Если выйдет не больше десяти баксов, я это сделаю. У меня дома в Виргинии это никогда не стоило больше пяти; но я готов выложить и пятнадцать. Какая-то макака у меня в пансионе сегодня утром дерзко ответила моей жене, и если это стоит не больше пятнадцати долларов, я выброшу эту тварь в окно!»

X

ДОРОЖНЫЕ ЮМОРЕСКИ

Каждому веку свойственно сокрушаться по поводу собственного дефицита юмора, и в нашу эпоху мы не избежали обвинений в том, что у нас нет юмористов. По моему искреннему мнению на сей счет, мы сталкиваемся с парадоксом: юмористов у нас так много, что в итоге их как будто нет совсем; юмора столько, что из-за самого его изобилия не виден блеск; короче говоря, за деревьями мы не видим леса.

Эпоха, породившая Дули, Эйда, Ирвина Кобба и Берта Лестона Тейлора, поистине не бедна на яркие юмористические творения — требуем ли мы от нашего юмора чистого веселья или глубоких серьезных размышлений. Дж. Монтгомери Флагг в рисунках и тексте является столь же мастером искрометного фарса, сколь им были Джон Финикс или Артемас Уорд; а в юморе, призванном истолковывать саму жизнь, я нахожу неисчерпаемый запас в произведениях Уоллеса Ирвина, Монтегю Гласса, мисс Эдна Фербер и миссис Элис Риган Райс — последние две, кстати, опровергают нелепое представление о том, что женщины якобы лишены чувства, которое бодрит, но не пьянит. Что же касается острословов, то даже если бы Оливер Херфорд был столь же одинок среди них, сколь уникален, я все равно чувствовал бы, что мы безмерно богаты тем видом юмора, который по большей части интеллектуален — принадлежит разуму, а не эмоциям.

Но даже если бы это обвинение было справедливым — коего оно, разумеется, не таково, — будто у нас больше нет поставщиков юмора высшей пробы, на чьи услуги можно было бы полагаться столь же регулярно, как на поставки молока, масла и яиц, мы все равно могли бы утешать себя мыслью, что американская жизнь полна юмора. Если кто-то сомневается в этом, пусть бросится очертя голову в Лицейские моря и убедится на личном опыте. Мне кажется, он пробивается повсюду, и куда бы я ни путешествовал — на север, юг, восток или запад — я нахожу его в изобилии: юмор осознанный и неосознанный; юмор ума и юмор сердца, или пафос; юмор ситуации и юмор, замешенный на простой игре слов; юмор во всех его бесконечно разнообразных качествах и самого притягательного характера. Недавно рассуждая о схожем предполагаемом положении дел в другой области словесности — лирической поэзии, — я позволил себе следующие довольно сентиментальные размышления:

Нет великих певцов средь нас ныне? Быть может! Послушаем суд. Я не слышу могучей святыни, И бессмертный напев здесь не ждут. Но пока по зеркальному плесу Плыву средь высоких холмов, Слышу вновь песнь весёлую Беса — В глубине моих скрытых умов. Нет лирики, звонкой и чистой, Что живые слагали бы вновь? Быть может! Но нет укоризны, Что нет Геррика песен без слов. Ведь пока под небесною синью Брожу я средь этих красот И вглядюсь в дорогие мне свиты — Вся жизнь для меня лишь полет.

С тем же правом и искренностью я мог бы сказать примерно то же самое и о юморе, и более того — даже пойти дальше. Я, пожалуй, не стал бы утверждать, что все американцы или хотя бы многие американцы являются лириками; но я не сильно погрешу против истины, заявив, что большинство американцев — юмористы. В своих поездках я время от времени натыкаюсь на «непроводников» — как остроумно выразилась одна знакомая дама в адрес некоего светского льва, столь же непроницаемого для остроумия, сколь носорог для укуса мошки, — но попадаются они крайне редко. По большей части прирожденные юмористы встречаются мне едва ли не на каждом шагу.

В предыдущей главе я признавался в некотором разочаровании качеством негритянского юмора в южных краях; тем не менее в этих тучах случались восхитительные просветы. Я помню пожилого сына Эфиопии, который заехал за мной морозным утром в четыре часа, чтобы отвезти из отеля в Гринвилле (Южная Каролина) на вокзал. Он был оборванным стариком, а его белая, покрытая шерстью голова являла собой этюд в черно-белых тонах, достойный кисти любого из наших лучших мастеров портрета. Он был столь же разговорчив, сколь и оборван, и с самого знакомства доверительно сообщил, что переехал из Чарлстона в Гринвилл потому, что в Чарлстоне он не мог поесть «похк» (что я счел за свинину), не свалившись после этого в постель; тогда как в более здоровом климате Гринвилла он мог «смолотить целого поросенка за присест и не услышать больше ни звука от этого старого поросенка». Его имя, по его словам, было «по большей части Джордж», но он «не задирал нос» насчет того, как его зовут, поскольку готов был явиться, «если они просто свистнут».

Ранние утренние часы выдались холодными и мрачными, и моя конская попона на меху, как я привык называть свое верное зимнее пальто, оказалась как нельзя кстати. Заметив, что Джордж не слишком хорошо защищен от холодных ветров, я посоветовал ему набросить на плечи потрепанную старую дорожную полупопону.

«Я в порядке, босс, — ответил он. — Не беспокойтесь за меня. Мое старенькое пальтишко — не сказать чтобы красавец, но свое дело знает!» Он забавно хихикнул. «Вам бы послушать, как моя семья убивается из-за этого старого пальтишка! — сказал он. — Они народ привередливый, им такое не по душе. Говорят, выглядит неряшливо; но я им отвечаю, что все равно буду носить его, аккуратно или нет — могильщик-то тебя заставит выглядеть аккуратно!»

Из чего я сделал вывод, что Джордж не просто юморист, но и вполне может сойти за философа.

Два дня спустя я оказался в Атланте (Джорджия) на день рождения Линкольна, и меня бесконечно порадовало обнаружение на первой полосе одной из ведущих ежедневных газет этого прекрасного города трехколоночного снимка Авраама Линкольна с подобающей данью уважения в стихах от одного из ведущих синдикатных поэтов Америки. Из соображений вкуса и дабы не оскорбить моих любезных хозяев по всему Югу, я сам опускал в своей речи беглые упоминания определенных великих фигур Гражданской войны; но, увидев столь заметное признание великих достоинств нашего павшего президента его давними противниками, я больше не сомневался насчет этих упоминаний и с того момента вернулся к первоначальной форме своей беседы.

Позавтракав в это утро одиннадцатого числа, я некоторое время слонялся по вестибюлю массивного отеля «Georgian Terrace», потягивая сигару и проглядывая новости в газете. Когда я уже собирался отбросить газету в сторону, изрядный тип истинного южного джентльмена устроился на диване рядом со мной и в обычной учтивой манере этих мест приветствовал меня с утра. Я ответил тем же, а затем, постучав по газете, заметил:

«Это отличная фотография Линкольна».

«Да, сэр, очень хорошая фотография, сэр, — ответил он. — Мне никогда не выпадала честь видеть мистера Линкольна, сэр, но судя по тому, что я слышал, сэр, он должен был быть весьма похож на этот снимок, сэр».

«Для меня огромное удовольствие обнаружить его в одной из ваших южных газет, — сказал я, — особенно в столь влиятельной на Юге, как эта».

«Да, сэр, — ответил он. — Это показывает, что Юг не медлит с признанием гения, сэр, где бы он ни обнаружился, сэр. Но, — добавил он, — нет никаких оснований для удивления, сэр. Мы всегда ценили величие мистера Линкольна здесь, на Юге, и восхищались им, сэр; хотя у нас были основания полагать, что во время недавних неприятностей, сэр, он в значительной степени сочувствовал Северу, сэр».

Заметное место в моей памяти занял — как благодаря своему осознанному остроумию, так и неосознанному юмору — дюжий негр, встреченный мной на узловой станции где-то в Алабаме прошлой зимой. Я застрял там на пять томительных часов, удостоившись от местных жителей столь же высокого гостеприимства, сколь и ужасной еды, какие мне доводилось встречать. Чернокожий портье в отеле обладал лицом черным, как туз пик, и столь же простодушным и мягким, сколь и черным. Он проявлял ко мне огромный интерес, особенно к моему меховому пальто, которое, судя по всему, должно было «стоить баксов восемь», и засыпал меня вопросами, пока мы стояли на железнодорожной платформе в ожидании моего поезда до Бирмингема — целый час, едва не доведший меня до отчаяния. У меня нет места для передачи того просветительного обмена мнениями во всей его словесной полноте, но часть его сводилась к следующему:

«Откуда родом?»

«Из Мэна», — ответил я.

«Мэн? — переспросил он. — Что такое Мэн?»

«Ну, Мэн — это штат, — сказал я. — И славный штат», — добавил я.

«О, даа, — протянул он. — Это где-то вон там, верно?» — продолжал он, сделав рукой жест, охватывающий всю Вселенную.

«Да, — сказал я, — вон там. На Дальнем Востоке».

«Детишки есть?» — осведомился он.

«Да, — ответил я, — у меня два сына в Детройте, и...»

«Детройт, м? — перебил он. — Да, сэр, слыхал про Детройт. Детройт — тоже славный штат, чертовски славный штат, отличное местечко для двух сыновей, полагаю. Значит, вы родились в Детройте, да?»

«Нет, — ответил я, — я родился не в Детройте; я родился в Йонкерсе...»

«О-о-о! Значит, вы родились в Йонкерсе, да? Да, сэр — Йонкерс! Мало что слыхал про Йонкерс; но полагаю, Йонкерс — тоже славный штат, верно?»

«Ну, — засмеялся я, — да — Йонкерс тоже довольно славный штат... то, что можно назвать коматозным штатом; но...»

«Да, сэр — слыхал я, что этот Йонкерс — один из тех коматозных штатов, и полагаю, это чертовски подходящее местечко, чтобы в нем родиться. Чем торгуете?» Это с беглым взглядом на мой чемодан.

«Мозгами», — ответил я.

«О господи! Мозгами торгуете, да? — произнес он. — Ну что ж, сэр, жаль. Вы выглядите таким молодцом, я думал, вы торгуете сигарами. Да, сэр — я уж надеялся». Он с тоской уставился вдоль блестящих рельсов. «Эти сигарные коммивояжеры ужасно щедры на образцы, сэр, — продолжал он, — и я надеялся, что вы сможете отсыпать мне жменю, как это делают остальные. Но если вы торгуете мозгами, вряд ли у вас наберется лишнего, чтобы раздавать».

Могу добавить, что его разочарование было недолгим: перед самым расставанием я отвел его в универсальный магазин напротив железнодорожного пути и разумной тратой четвертака купил ему запас его любимой марки, которого хватило бы на неделю. Для меня же единичной сигары хватило бы на вечные времена.

Реплики наотмашь всегда были отличительным даром американского народа, что, несомненно, объясняется политической системой, превращающей едва ли не каждую общину в дискуссионный клуб по меньшей мере раз в год, а порой и чаще. Благодаря этому готовность к словесной отповеди стала достоянием, которое только богатеет от расточительства. Это качество настолько бросается в глаза, что заставило многих людей — справедливо или нет — утверждать, будто в течение года на страницах «Конгрессионал рекорд» можно обнаружить куда больше действительно хороших шуток, чем в самых остроумных юмористических журналах мира. Как бы то ни было, я знаю, что одна из самых завлекательных сторон жизни лектора — это шутка, подстерегающая его едва ли не на каждом шагу.

Я получал тому немало доказательств в собственных странствиях: иные напрямую, иные издалека. Забавный пример отповеди издалека произошел несколько лет назад, когда однажды утром я обнаружил в своей почте письмо от незнакомого мне джентльмена из Вайоминга, который сообщал, что слышал от друга, будто я сочиняю застольные речи для других в рамках своей профессиональной деятельности.

«Так или иначе [продолжал он], мне удалось заработать репутацию острослова, которой я не заслуживаю; но мне приходится соответствовать ей, иначе пропаду. Теперь мне пришло в голову, что раз вы занимаетесь сочинением застольных речей для других, то могли бы выдать для меня три улетные вещицы».

"If yo're dealin' in brains, hit ain't likely yo' got enough to gib any away."

«Итак, не ходя вокруг да около, я хочу спросить, сколько вы возьмете за три убойные речи минут по тридцать каждая, если говорить со скоростью сто пятьдесят слов в минуту, на темы: „Наша славная республика“, „Знамя, усыпанное звездами“ и „Дамы“. Если ваши расценки не слишком высоки, я с радостью оформлю у вас заказ».

Не могу сказать, чего в моих ощущениях при чтении этого восхитительного послания было больше — изумления или веселья, но после долгих раздумий я решил ответить в шутливом тоне.

«Получил ваше уважаемое письмо от минувшего четверга [писал я] и спешу сообщить, что моя обычная плата за отдельную речь такого рода, подходящую для произнесения перед смешанной аудиторией дам и господ, в прошлом неизменно составляла 1000 долларов; однако поскольку ваше предложение носит более или менее оптовый характер, а с заказами туго, я сделаю для вас исключение и предложу особые условия — 750 долларов за штуку, франко-борт. Я должен, однако, настаивать, чтобы вы сохраняли эти условия в строжайшем секрете, ибо это может вовлечь меня в серьезные осложнения, если мистер Чот, генерал Хорас Портер и сенатор Бланк узнают, что я сбиваю цены. Они входят в число моих лучших клиентов на протяжении многих лет, и ради них самих, равно как и ради себя, я не хотел бы терять их заказы».

Это письмо, которое, как я был почти уверен, раз и навсегда положит конец делу, было отправлено, и в течение недели принесло следующий телеграфный ответ:

«Если вы пишете речи сенатора Бланка, мне от вас и даром ничего не нужно».

Пикантность этой отповеди немало усиливалась тем обстоятельством, что телеграмма была отправлена «за счет получателя».

Другой пример быстрой американской шутливости скрасил мне пасмурный день в прошлом году в Теннесси. У меня была запланирована лекция перед очаровательным студенческим сообществом в Блу-Маунтин (Миссисипи), и чтобы добраться туда из Мемфиса, требовалось сделать пересадку в забавном крошечном городке под названием Миддлтон. Миддлтон представлял собой поразительную смесь чернокожих малышей, макулатуры, бездеятельных белых и рассадников микробов. Карикатурист Голдберг, окажись он со мной рядом, вероятно, назвал бы его городком, который внес свой мусор в узел (Junction), и на его потрепанной железнодорожной платформе мне пришлось провести шесть смертных часов — голодному и жаждущему, но опасаясь утолить то и другое из-за страха внутренних осложнений, неподвластных медицинской науке. Если прежде я не верил в кишечную угрицу, то тут сделался законченным трусом перед лицом этого страха.

Главным оправданием существования Миддлтона служило то, что он являлся конечной станцией невнятной богадельни под названием Чикагско-Мобилско-Новоорлеанская железная дорога, что, возможно, являлось иронией судьбы — ведь, насколько мне удалось выяснить, она не касалась ни единого пункта ближе чем в двухстах милях от любого из этих городов. Полагаю, протяженность Чикагско-Мобилско-Новоорлеанской железной дороги, или по крайней мере того ее участка, составляла где-то от тридцати семи до тридцати восьми миль линейного измерения; хотя в вопросах тряски, крена, скольжения, заносов и прочего буйного передвижения ее эмоциональный километраж не поддавался исчислению, а воздействие поездки от Миддлтона на одном конце до Нью-Албани на другом на печень превосходило все великие трансконтинентальные системы, вместе взятые.

Судя по тому, что мне удалось выяснить из случайных разговоров в доступных в Миддлтоне справочных бюро, его поезда опаздывали на срок от двадцати семи часов до полутора лет. Впрочем, от лица администрации замечу: поездив на них разок, я пришел к выводу, что само их движение — уже чудо. Раза три или четыре во время долгих ожиданий я порывался вовсе бросить эту затею с Блю-Маунтин и вернуться в Мемфис; но в груди моей вовек не угасала надежда, и каждое решение завязать с этим делом сменялось каким-то оптимистическим душевным утешением, которое удерживало меня верным моим обязательствам.

В конце концов мой оптимизм оправдался, и в поле зрения с кряхтением вкатился запыхавшийся гибрид снующих колес и ржавого железа, тащивший за собой пассажирский вагон, судя по всему, образца 1852 года, а следом — стыдно сказать какой огромный и современный товарный вагон. Общество защиты прав локомотивов привлекло бы к суду всех причастных к этому заведению прямо на месте, и меня снова сильно подмывало махнуть рукой на попытки добраться до места. Просить этот бедный маленький паровозик везти еще и мою тяжесть казалось верхом бесчеловечности. Куда больше мне хотелось нежно поднять его на руках с путей, погрузить в товарный вагон и самому дотащить поезд до Блю-Маунтин; во всяком случае, в тот момент это казалось самым разумным и единственно по-настоящему добрым поступком.

Тем не менее я сел в поезд, предварительно потратив в кассе пятьдесят центов на суточную страховку от несчастных случаев на почтовых открытках и отправив ее своим душеприказчикам. Через пару часов мы катились и подпрыгивали на уклоне сквозь хлюпающую трясину по путям, балласт которых обладал консистенцией овсяной каши, щедро разбавленной снятым молоком. Первую половину мили мы проскочили секунд за пятнадцать — спасибо весу того бесстыдного товарного вагона в хвосте, который подгонял всех нас с бешеной скоростью; но все выровнялось, когда начался подъем, на преодоление которого, по грубым подсчетам, у нас уходила примерно миля в неделю. Через некоторое время появился кондуктор — милый, душевный, доброжелательный человек, внушивший мне уверенность, которую мне еще не удавалось обрести в самой этой дороге. Он был так улыбчив и безмятежен перед лицом того, что казалось мне страшной опасностью, что вскоре мне стало довольно стыдно за свою трусливость, и не прошло много времени, как в мыслях я запел те прекрасные строки Браунинга:

Год у весны, Утром — день; Семь на часах; В росе склон крутой; Жаворонок в вышине; Улитка на листе; Бог на небесах — Все ладно в миру!

И пока я напевал себе под нос это утешительное заверение, тишину вагона нарушил следующий диалог:

«Здорово, Сэм!» — бросил попутчик, удобно развалившийся на сиденье прямо позади меня.

"A Society for the Prevention of Cruelty to Locomotives would have had them indicted then and there."

«Здорово, Джим!» — откликнулся улыбчивый кондуктор.

«Сколько ты уже на этой дорожке, Сэм?» — поинтересовался попутчик.

«В прошлом марте было семь лет, Джим», — ответил кондуктор.

«Господи боже, Сэм! — воскликнул попутчик, приподнимаясь. — Да это же твоя вторая поездка!»

Что до тонкого юмора особого лукавого свойства, то, пожалуй, лучший известный мне пример — это небольшая шутка, сыгранная над той, кого я назову своей Единственной Музой и кто, к моей радости, сопровождает меня в большинстве поездок. Как-то раз она была со мной в Айове, когда мы на несколько часов застряли на каком-то интересном маленьком железнодорожном переезде. Место состояло исключительно из скотных дворов, универсального магазина и небольшой деревянной хижины, со сходящей за отель, в которой мы нашли всяческий комфорт, какой только может обеспечить гостеприимство, пусть даже некоторых вполне материальных жизненных удобств там не хватало.

Обедали мы в отеле. Напротив нас за столом сидели двое фермеров: один — красивый мужчина средних лет, а другой — сморщенный и седой, с обветренным лицом и добрым взглядом; лет семи, полагаю, но все еще такой же живой и интересующийся жизнью мальчишка, какими, похоже, являются все айовцы, невзирая на глупые годы. Пара дежурных любезностей за столом положила начало знакомству, и вполне естественно меня спросили, какими судьбами я в этом штате.

«О, я здесь с лекциями», — сказал я. — «Ну а мы фермеры», — ответил старик.

Надо сказать, Единственная Муза очень интересуется сельским хозяйством. Большую часть овощей, которые мы едим дома, она выращивает сама, и одной из моих амбиций всегда было сделать ее полновластной хозяйкой настоящей фермы в тот день, когда зов трибуны перестанет утаскивать меня в дальние края. Она прошла курс лекций по сельскому хозяйству в Колумбийском университете и в то время была страстно увлечена этой темой. Поэтому, когда мой визави объявил, что он фермер, это стало лучшей возможностью для проявления ораторских способностей Единственной Музы — которые, мягко говоря, обычно на высоте, — и она сполна ею воспользовалась. Она говорила о яблоках, кукурузе, коровах и пчелах. Она красноречиво рассуждала о ценности упорной «культивации», и пока я сидел, восхищенно слушая ее явно мастерское владение самыми разными темами, я вдруг заметил, как глаза старика лукаво поблескивают через стол на меня, а затем, когда Единственная Муза перевела дух для дальнейших рассуждений, он подался вперед и с видом наивной любознательности спросил:

«Кто из вас двоих читает лекции?»

Надеюсь, взрыв веселья, которым встретили его вопрос, со всей ясностью дал ему понять, что в моем доме нет профессиональной ревности.

Во всяком случае, этот эпизод наряду с удивительно остроумным ответом выдающегося президента железной дороги на кое-какие мои выпады в банкетной речи о его дороге кажется мне одним из самых изящных проявлений остроумия, с какими мне доводилось сталкиваться в реальной жизни, — а жизнь в разъездах несомненно является именно таковой.

Чтобы читатель мог сам рассудить, оказался ли президент железной дороги остроумнее айовского фермера, я завершу эту главу коротким рассказом об инциденте.

Упомянутый джентльмен — это Дэниэл Уиллард, президент дороги Baltimore & Ohio, который однажды в Нью-Йорке любезно выслушал мои шутливые замечания на тему чудес Б. и О., а два дня спустя сыпал угли мне на голову, прислав по почте бесплатный проездной на свою железную дорогу. Я, конечно, был восхищен; но прежде чем воспользоваться им, решил внимательно прочитать «условия и ограничения на оборотной стороне», на которых он был выдан. Я перевернул сокровище и прочел следующее:

Этoт прoездной принимается к перевозке ПРИ СОПРОВОЖДЕНИИ СВИДЕТЕЛЬСТВА Агента компании, заверенного штампом конторы, в том, что предъявитель представил доказательства своей БЕЗНАДЕЖНОЙ НУЖДЫ, ОБНИЩАНИЯ И БЕЗДОМНОСТИ либо того, что он является ОБИТАТЕЛЕМ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОГО ИЛИ ЗТЬМОГО [ПРЯМОЕ НАПИСАНИЕ: ЭЛЕМОЗИНАРНОГО] УЧРЕЖДЕНИЯ, СОЛДАТОМ или МАТРОСОМ, собирающимся вступить либо в НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПРИЮТ, либо в «ПЛАВУЧИЙ ДОМ НА СТИКСЕ», либо иным образом подпадающим под категорию лиц, имеющих право на бесплатный проезд согласно федеральным законам или законам штата.

Не помню, благодарил ли я мистера Уилларда за эту любезность; но если нет, то делаю это сейчас и спешу заверить его, что сегодня я бы не променял тот маленький документ на контрольный пакет акций его дороги. Я не великий бизнесмен, но у меня тонкое чувство относительной ценности.

XI

ХОЗЯИН ГОСТИНИЦЫ

Кто б ни прошел житейский путь, Куда б судьба ни привела, Вздохнет: уютней не забудь Вам встретить гостя у стола.

Так писал Уильям Шенстон, второстепенный поэт Англии тех блестящих дней, что породили Аддисона, Свифта, Ричарда Стила и нашего собственного великого философа и юмориста Бенджамина Франклина. Раньше я глубоко сочувствовал столь очаровательно выраженному чувству поэта, да и теперь в известной мере сочувствую; но за последнее десятилетие, сопряженное со столькими странствиями и таким множеством гостиниц самой разной степени превосходства, я обнаружил, что мое сочувствие мыслям Шенстона претерпело значительные изменения. Я и впрямь вздохнул бы, подумай я, что теплее всего меня привечали в гостинице; однако я бы поостерегся одобрять любые настроения, которые кажутся недооценкой душевного, добродушного нрава Хозяина гостиницы, каким я встречал его во всех уголках Соединенных Штатов.

Хотя я не могу с чистой совестью заявить, будто считаю, что у нас, американцев, есть талант к отельному менеджменту — такой, какой, судя по всему, наблюдается у наших кузенов из Швейцарии, — я по крайней мере могу сказать, что, по моему убеждению, у нас имеется природная склонность к особому, восхитительному роду спонтанного гостеприимства, благодарным получателем которого я являюсь уже много лет. Будь отель делом исключительно духовным, я бы сказал, что гостиницы Соединенных Штатов, в массе своей, близки к совершенству; но, к сожалению, нельзя придать мягкость стейку сердечными улыбками, свежесть яйцу — лукавым взглядом, а основные свойства кофе — вареному бобу приятным словом; и если бы на Юге и Среднем Западе можно было вымести комнату приветливым взмахом руки и обратить в бегство мобилизованную энтомологию жаром дружеского порыва, я, пожалуй, не столь часто задумывался бы о возможных обязанностях местных управлений здравоохранения в отношении ситуации с американскими гостиницами.

Однако спешу добавить: эта ситуация, сколь бы безнадежной она порой ни казалась, живо наводит меня на ту старую избитую истину, что красуется на вывеске в церкви на Дальнем Западе —

НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ОРГАНИСТА: ОН ДЕЛАЕТ ВСЕ, ЧТО МОЖЕТ,

ибо я искренне верю, что в девяти случаях из десяти хозяева постоялых дворов страны и впрямь делают «все, что могут», причем зачастую сталкиваясь с удручающим отчаянием. Они сами прекрасно осознают свои недостатки, что некогда наглядно подтверждала надпись на фасаде одного оклахомского караван-сарая, мимо которого я проезжал в экспрессе «Кэти-Флаер»:

СОЛЬ И ЗУБОЧИСТКИ В «СЕНТ-ДЖЕЙМСЕ» ТАК ЖЕ ХОРОШИ, КАК И В ЛЮБОМ ОТЕЛЕ АМЕРИКИ

Наши американские общины, к сожалению, еще не осознали экономический факт: хороший отель — это примерно такой же ценный актив, какой только может быть у города. Предприятие, которое вполне правомерно и во имя общего блага могло бы субсидироваться торговой палатой или даже самим городом, пущено на самотек частной инициативы, что обычно приносит скудные, если не банкротные результаты.

Новая Англия медленно пробуждается к этой нужде, и за последние несколько лет здесь появилось немало прекрасных гостиниц при поддержке подлинного гражданского интереса и под управлением профессионалов; однако лишь немногие даже из самых прогрессивных общин Запада и Юга, похоже, пока приняли во внимание столь жизненно важный вопрос. У них хватает доброй воли и вежливости на то, чтобы содержать тысячу превосходнейших постоялых дворов, и мне порой хотелось бы, чтобы кое-какие из их личных качеств удалось тем или иным образом привить нашим более роскошным восточным отелям, где можно получить все, за что ты готов заплатить, за исключением ощущения, что кто-то где-то в гостинице рад твоему приезду.

"If it were possible to sweep a room clean with a welcoming wave of the hand—"

Не знаю, сколько тысяч библиотечных зданий воздвиг в этой стране наш великий сталелитейный магнат — а мы, писатели, имеем причины быть ему благодарными за предоставление столь редкостных по красоте мавзолеев для окончательного погребения наших заветных плодов творчества, — но мне часто хотелось бы, чтобы его щедрые кошельки раскрывались ради гостеприимства, а не исключительно ради увековечивания актуальной беллетристики и справочников, которыми никто никогда не пользуется. Прежде чем тресты будут окончательно обузданы, я надеюсь, появится еще пара-другая раздутых состояний, и их владельцы вдохновятся нести свет жизни в общины, нуждающиеся в чем-то подобном, строя для них отели, где чистые комнаты с надлежащей вентиляцией и хорошая еда с правильным приготовлением будут доступны тем, кто вынужден путешествовать и устроен так, что не может питаться поэзией или с комфортом спать между простынями погружений покойного Уильяма Джеймса в прагматическую философию, сколь сухими они несомненно ни были.

Как близко к невозможному для наших добрых хозяев в определенных уголках страны вести свой бизнес прибыльно, однажды привлекло мое внимание благодаря небольшому инциденту в городке неподалеку от Атланты, штат Джорджия. Однажды вечером я сидел за столом напротив коммивояжера с поразительной гастрономической стойкостью. На ужин он заказал хлопья со сливками, два жареных яйца с двусторонней прожаркой, немного бекона, «вот того стейка», жареный по-немецки картофель, запеченную фасоль, кусочек копченой сельди, молочные тосты, консервированные персики, горячие булочки, бисквит и чашку кофе. После того как буфетная служба добросовестно отреагировала и стол украсили плотные ряды тарелочек для птичьих ванночек с большей частью перечисленной снеди, появился третий участник, и между ним и моим визави возобновилась давняя дружба.

«Ну, старина Томми, не виделись девяносто семь лун! Как дела?» — произнес новоприбывший.

«Да так… сносно, — устало отозвался мой визави. — Дела идут неплохо; да вот сам я чувствую себя неважно».

«В чем дело — простудился?» — поинтересовался новичок.

«Нет, — ответил тот. — Просто как-то скверно на душе — желудок барахлит. Наверное, слишком много работал».

«Тебе бы поесть молочных тостов», — посоветовал новоприбывший.

«Да, — сказал Томми. — Я уже заказал».

Тут к ним подошла официантка принять заказ у новенького.

«Я слишком устал выбирать, Дженни, — сказал он. — Принеси-ка мне то же самое, что и ему, и смотри, чтобы оладьи были горячими».

«Блин! Оладьи! — воскликнул Томми. — А я и не знал, что есть оладьи — принеси мне стопку тоже, Дженни!»

"Cannot sleep comfortably between the sheets of William James's pragmatic philosophy, dry as they are."

И все это по системе «америкэн план» по цене два доллара за три приема пищи и ночлег! Боюсь, мой друг с ненадежными органами пищеварения принадлежал к той же гастрономической школе, что и знаменитый военный корреспондент, с которым я встретился в своем клубе много лет назад. Он был англичанином и с восхитительным энтузиазмом отзывался обо всем, что обнаружил в Америке, за исключением наших отелей.

«И даже они были бы не так плохи, — говорил он, — если бы не этот зверский американский план, по которому они работают! Послушайте, там, в Сан-Франциско, мне буквально приходилось есть, есть и есть, пока мне откровенно не стало дурно, только чтобы не остаться в дураках!»

Путешествующие американцы склонны критиковать отели зарубежных стран за отсутствие ванных комнат, и я припоминаю случай в Риме несколько лет назад, когда омовение в единственной ванной комнате отеля показалось мне столь же официальной процедурой, как представление при Ватикане, — оно потребовало сопровождения из моей комнаты до темной норки на верхнем этаже, где стояла ванна, куда большего по численности, чем шествие от американского колледжа до папской аудиенции.

Пожалуй, единственный случай, когда в чужой стране мне удалось принять ванну, не столкнувшись со всяческими препятствиями, тоже произошел в Риме четыре года назад, когда я попытался заказать бутылку минеральной воды на своем изысканнейшем итальянском, а вместо этого получил ванну: бородатый горничный-мужчина, у которого я делал заказ, плохо разбирался в собственном языке в том виде, в каком на нем изъяснялся американец.

Но ровно такие же условия существуют и в нашей стране. Выдающийся певец в одном из своих знаменитых стихотворений сокрушался о трудностях сведения воедино Времени, Места и Девушки; но если бы ему довелось отправиться на гастроли с Курсами Шатокуа по этой земле, боюсь, он написал бы и о почти невыполнимой задаче свести воедино Время, Место и Ванну; добавлю же, что мне хотелось бы принятия закона, обязывающего отели с ванными комнатами предоставлять вдобавок хотя бы одно полотенце, видимое невооруженным глазом.

История о человеке, который попросил портье в индианском отеле «дать» ему «комнату с ванной», на что услышал мгновенный ответ: «Комнату мы вам дадим, но мыться придется самому», содержит в себе столько же правды, сколько и юмора. Как-то утром в южном отеле мне пришлось отказаться от водных процедур, потому что «последний хрен, который здесь мылся, спер ключ от двери», а на следующее утро, когда дверь ванной взломали, я обнаружил, что сама ванна выложена плиткой, между которой буйно разрослись побеги вьюнка. Когда несколько лет назад в одном отеле штата Огайо я настоял на комнате с ванной, то обнаружил последнюю в темной каморке, двери и окна которой, судя по всему, не открывали месяцами. С атмосферной точки зрения Калькуттская черная яма на ее фоне казалась верхом благоухания и света. Почти задохнувшись, я несколько минут боролся с матовым окном сбоку от этой кельи и наконец с предельным усилием приподнял его: лишь для того, чтобы обнаружить, что оно выходит во внутренний коридор отеля.

И стоит заметить, что отопление здесь вполне под стать всему остальному. Отопительные приборы в большинстве отелей либо отсутствуют вовсе, либо имеют устрашающий вид. Последний сорт особенно распространен в районах добычи природного газа, где этот полезный продукт используют с такой ветреной беспечностью, которая внушает жуткие предчувствия.

Никогда не забуду свое первое знакомство с природным газом как средством обогрева. Это было в историческом здании в Огайо, называть которое я не стану — его и без того достаточно рекламировали «любящие друзья». Скажу лишь, что по какому-то странному недосмотру природы оно все еще стоит на ногах. Чтобы добраться до своей комнаты, мне прежде всего пришлось подняться на несколько пролетов в лифте, подъемная сила которого была столь же ненадежна, как и его возраст, а затем при помощи коридорного преодолеть запутанный лабиринт переплетающихся коридоров, по сравнению с которыми Дедалов лабиринт был сущим пустяком. Оказавшись наконец в отведенном мне номере, я нашел его темным, сырым и холодным.

«Как насчет небольшого тепла, сынок?» — обратился я к коридорному.

«Без проблем!» — сказал он.

Парень растворился во мраке дальнего угла комнаты, наклонился и несколько мгновений яростно крутил винт в плинтусе, после чего, отступив шага на два, принялся обстреливать стену зажженными спичками — из тех, что зажигаются только о седалище брюк посыльного. Не берусь сказать, сколько именно он их запалил и швырнул в стену, прежде чем что-то произошло. Их было пугающе много, и с учетом очевидной легковоспламеняемости здания и высоты моего номера над землей это заставило меня сильно нервничать.

«Какого черта вы делаете?» — спросил я.

Но времени или нужды отвечать у него не было. Одна удачно брошенная спичка, кажется, угодила прямо в ту цель, в которую он целился. Раздался гул и вспышка, и через секунду я увидел с пол-десятка порядочных языков пламени, ползущих от пола вверх примерно до уровня груди, где по какому-то странному чуду пожар остановился.

«Природный газ!» — уходя, ухмыльнулся парень.

Я собирался заночевать в том городе; но когда сообразил, что этот же процесс, по всей вероятности, идет по меньшей мере еще в дюжине комнат подо мной, надо мной и вокруг меня, я внезапно решил вернуться в Нью-Йорк ночным поездом. Я готов рискнуть своей загробной жизнью; но пока я живу, дышу и существую на этом земном шаре, я предпочитаю сводить риски пожара к абсолютному минимуму, придерживаясь политики полного их избегания.

Наши ловкие газетные юмористы изрядно поспекулировали на образе надменного портье с бриллиантовой булавкой; но должен признаться, что за всю широту моих странствий я ни разу не встретил подобного индивида. За исключением одного-двух мест, я находил, напротив, дружелюбную заботу о моем благополучии — совершенно без манишек, а порой и вовсе без самих рубашек, — которая с лихвой окупала те недостатки, что были свойственны постоялым дворам, за стойками которых они дежурили.

Однажды в Индианаполисе по прибытии я столкнулся с тем, что сперва показалось бездушным отсутствием признательности и сердечного приема; но в итоге это было с лихвой компенсировано и, добавлю, являлось скорее результатом моих собственных завышенных ожиданий, нежели виной человека за конторкой. Я давно мечтал побывать в Индианаполисе, во многом из-за его национальной репутации литературного центра. Штат, подаривший столько выдающихся авторов, сколько вышло из Индианы с ее генералом Лью Уоллесом, Джеймсом Уиткомом Райли, Чарльзом Мейджором, Мередитом Николсоном, Джорджем Аде, Бутом Таркинтоном и теми двумя поставщиками wholesome беллетристики и доброго, чистого юмора, братьями Маккатчеон, заслуживает увенчанного лаврами внимания литературной Мекки, и я расписался в «Клейпуле» своим самым размашистым почерком, тихо и уверенно рассчитывая на некоторое немедленное признание, какого вполне мог бы ожидать не совсем безызвестный труженик на склонах Парнаса по прибытии на Олимп.

Портье развернул книгу регистрации и на мгновение вдумался в надпись. «Как там — Боггс?» — поинтересовался он.

«Нет, — произнес я, немного падая духом, — Бэнгс — Джон Кен...»

«А, — бросил он, тяжело опуская руку на звонок. — «Фронт», проводи джентльмена в триста девятый».

Он бросил ключей мальчику-рассыльному, который поймал их с ловкостью Бака Юинга, звездного ловца в бейсбольных матчах времен моей юности, и, держа поникшую голову как можно выше, я последовал за ним к лифту, усердно желая, чтобы Райли или Аде случайно заглянули сюда, бросились мне на шею и показали этому заурядному портье пару таких вещей, которые он бы нескоро забыл.

А затем последовало нечто вроде искупления вины (amende honorable). Едва я успел устроиться в триста девятом, как явился второй рассыльный с запиской на имя «мистера Джона Генри Бэнкса», аккуратно отпечатанной на машинке и гласившей:

Дорогой сэр, — Если вам нужен стол для демонстрации ваших образцов и заглушка для их охраны, пожалуйста, обратитесь в контору.

С уважением, Отель «Клейпул».

Это был полезный опыт, и в последующие свои визиты в Афины Америки я подходил к нему с подобающим духом смирения и уважения. Философски я пытался утешить себя мыслью, что, в конце концов, было бы не слишком удивительно, если бы ковш угля, прибывающий в Ньюкасл, обнаружил, что его приезд — дело малой важности для тех добрых людей, что добывают этот полезный продукт из недр земли со скоростью десять вагонов в минуту. С какой стати рядовому писателю книг по прибытии в Индианаполис рассчитывать на какой-то особый ажиотаж, если хорошо известно, что в этом очаровательном городе невозможно метнуть кирпич ни в каком направлении, не угодив в автора?

Думаю, за чистую оригинальность в своем ремесле, равно как и за человеческий интерес, пальму первенства среди встреченных мной отельеров я должен отдать бодрому старикану, который либо управлял отелем в Южной Дакоте, который я однажды посетил, либо которым управляли они. Большинству он был известен как «Конк» — не из-за довольно твердой скорлупы, которую приходилось пробивать, чтобы добраться до него, а потому, что это был первый слог его фамилии.

Его отель представлял собой двухэтажное кирпичное здание, отчаянно нуждавшееся в предварительном обновлении Всемирным потопом, и построенное по приятным лекалам исправительного учреждения для малолетних. Эта иллюзия усердно поддерживалась внутренними номерами, обладавленными многими физическими свойствами коммерческих камер. В отеле была столовая; но Конк бросил подавать в ней еду, а также, насколько я мог заметить, забросил и все прочие виды обслуживания.

Мы с Музой прибыли за несколько часов до рассвета и, побродив рука об руку минут двадцать-тридцать по невидимым дорогам, добрались до здания. Мы зарегистрировались, и нас провели в голубятню на втором ярусе рослый желтоволосый юноша, который пытался одновременно не спать и мыть пол в конторе, преуспевая в обоих занятиях весьма посредственно. Конкретная келья, выделенная нам для ночлега, освещалась сильно мерцающей лампочкой в полсвечи, которая проливала тусклый, монашеский свет на огороженное пространство размером примерно десять на десять футов. Внутри находилась двуспальная кровать, неописуемый предмет мебели, намекавший на столкновение умывальника с комодом, кресло-качалка, отказывавшееся качаться, и плетенное из тростника сооружение на опасных балясинах, которое не хотело делать ничего другого. Когда я пристроил два наших чемодана и пишущую машинку, единственным решением другой немедленно возникшей проблемы оказалось оставить наши ноги торчать в коридор.

Как только я заметил несколько ограниченный характер наших апартаментов, я спустился вниз, чтобы проверить, нельзя ли раздобыть что-то чуть более просторное: но обрел лишь удовлетворение от созерцания белобрысого шестифутового парня, мирно спавшего на лавке и обменивавшегося сновными любезностями со шваброй, которую он прижимал к груди. При упорных стараниях я мог бы разбудить швабру; но белобрысый юноша слишком глубоко погрузился в царство снов, чтобы его могло вернуть что-либо, кроме всемирного катаклизма. Поэтому я с горечью поплелся по лестнице в нашу келью, и мы залегли на двуспальную кровать до рассвета, в каковой час милосердное провидение лампочки в полсвечи открылось нам во всей красе; ибо если бы мы разглядели ту кровать при тусклом свете, никакая сила на свете, ни все мобилизованные армии мира не заставили бы нас лечь на нее.