«От Берлина до Багдада и Вавилона»

Изучение, книги и литераторы почти полностью поглощали его внимание. Ученые были его любимцами, и его министры были заняты исключительно содействием развитию литературы. Можно было сказать, что трон халифов казался воздвигнутым для Муз. Он приглашал ко двору со всех концов света всех ученых, о существовании которых знал, и удерживал их наградами, почестями и знаками отличия всякого рода. Он собирал из подвластных провинций Сирии, Армении и Египта важнейшие книги, которые только удавалось обнаружить и которые в его глазах были самой драгоценной данью, которую он мог потребовать. Губернаторам провинций и административным чиновникам было предписано собирать в первую очередь литературные реликвии завоеванных стран и доставлять их к подножию трона. Сотни верблюдов можно было видеть въезжающими в Багдад, груженными исключительно рукописями и бумагами, и те из них, которые считались подходящими для целей общественного просвещения, переводились на арабский язык, чтобы быть общедоступными. Мастера, преподаватели, переводчики и комментаторы составляли двор Аль-Мамуна, который казался скорее ученой академией, чем центром управления воинственной империей. Когда халиф диктовал условия мира греческому императору Михаилу Заике, данью, которую он от него потребовал, была коллекция греческих авторов. [440]

История лишь повторялась, ибо, как и в дни Древнего Рима, так и в самый блестящий период Багдада

Græcia capta ferum victorem cepit et artes

Intulit agresti Latio.[441]

Столь велика была любовь к знаниям в этот блестящий литературный период, что в Багдаде насчитывалось более ста книготорговцев. Многие ли из наших современных городов могут похвастаться столь большим числом? И столь обширны были даже частные библиотеки, что нам рассказывают об одном багдадском лекаре, который «отказался от приглашения султана Бухары, поскольку для перевозки его книг потребовалось бы четыреста верблюдов». [442]

И не только в Багдаде рвение Харуна и Мамуна к прогрессу знаний стимулировало энтузиазм к науке и словесности. При этих двух прославленных покровителях науки очаги просвещения, почти не уступавшие багдадским, возникали во всех частях халифата — в Куфе и Басре; в Фесе и Марокко; в Каире, Александрии и Дамаске; в Балхе, Исфахане и Самарканде, — многие из которых по великолепию своих зданий и оснащению библиотек соперничали со знаменитыми арабскими школами Гранады, Севильи и Кордовы, переживавшими свой расцвет в то время, «когда все утонченное и изящное в литературе причислялось к Studia Arabum». И следует отметить, что эти учреждения, созданные и взлелеянные благотворным влиянием халифов, достигли вершины своей славы тогда, когда бо́льшая часть западной и северной Европы пребывала в состоянии сравнительного мрака.

Но, воздавая должное халифам Багдада — особенно Харуну аль-Рашиду и его сыну Аль-Мамуну, — я не хотел бы выглядеть преувеличивающим их достижения в науке и литературе. Действительно, можно признать, что они всегда воздавали высочайшие почести литературному мастерству; можно допустить, что никогда, даже во времена Мецената и Лоренцо Великолепного, литераторы не получали столь щедрого поощрения и наград; можно признать, что на протяжении веков сарацины намного опережали многие западные христианские нации во многих отраслях науки и философии, но, при всем этом, неоспоримым остается тот факт, что они были заимствователями, а не первооткрывателями.

Все их достижения в философии, медицине, астрономии и математике были обязаны их греческим учителям — Платону и Аристотелю; Галену и Диоскориду; Гиппарху и Птолемею; Евклиду, Архимеду и Эратосфену. И нельзя забывать, что своими познаниями в греческой науке сарацины были обязаны христианам, ибо именно христиане переводили для них труды, которые они не могли прочитать в оригинале. Так, именно христианский ученый Хунейн, бывший лейб-медиком халифа Мутаваккиля, перевел на арабский язык «Начала» Евклида и «Альмагест» Птолемея; и именно его ученики выполнили арабские переводы бо́льшей части трудов Галена и Гиппократа. [443] И именно знаменитому христианскому семейству Бохтишо и несторианской школе в Гондишапуре, взрастившей столько выдающихся ученых, сарацины были обязаны переводами бесчисленных других трудов по греческой науке и философии.

Среди многих ученых мужей, которых халиф Аль-Мамун пригласил ко двору и «которые внесли гораздо больший вклад, чем его собственные подданные, в ту репутацию, которую этот монарх заслуженно приобрел в истории науки», был Лев Математик, впоследствии ставший архиепископом Фессалоникским. Халиф пожелал осуществить точное измерение орбиты Земли и призвал этого выдающегося грека ко двору для руководства этой важной работой, поскольку «он всеобще признавался превосходящим всех ученых мужей Багдада в математических и механических познаниях». [444]

Но в то время как арабы были хорошими заимствователями у греческих писателей по медицине, астрономии и математике, они почти полностью игнорировали великих поэтов, ораторов и историков древней Эллады. Никогда не изучая никакого языка, кроме собственного, они не могли читать шедевры греческой литературы иначе как в переводе, но поскольку со стороны сарацинов не было спроса на переводы этих произведений на арабский язык, таковые никогда не делались. По этой причине несравненные поэмы Гомера и греческих драматургов, речи Лисия и Демосфена, истории Геродота и Фукидида были для сарацинов закрытыми книгами. Известный сирийский автор Бар-Эбрей действительно упоминает о версии «Илиады» и «Одиссеи», выполненной христианином-маронитом с Ливанских гор, но его перевод был на сирийском, а не на арабском языке.

Эти факты показывают, насколько великая репутация сарацинов в учености была обязана их бессмертным греческим учителям и литературной деятельности их христианских подданных, особенно греков Нижней империи. Верно, как замечает Фримен, что «арабы изучали Аристотеля и преподавали его людям западной Европы; но получили-то они его в самый первый раз наверняка от людей восточной Европы. Его читали в переводах в Самарканде и Лиссабоне, когда никто не знал его имени в Оксфорде или Эдинбурге; но все это время его продолжали читать на его собственном языке в Константинополе и Фессалониках». [445]

Импульс, который Харун аль-Рашид и его сын Аль-Мамун дали просветительскому прогрессу, поощряя перевод трудов Аристотеля, Галена, Птолемея и других великих греческих мастеров, всегда будет занимать видное место в анналах науки и цивилизации. Но преемники этих двух прославленных монархов не пошли по их стопам. Хотя мощь халифата казалась еще нетронутой, а его великолепие — видимым образом не увядшим, семена распада, приведшие к окончательной гибели, уже делали свое дело. Пороки лени, роскоши и жестокости, царившие при дворе и во многих важнейших ведомствах управления халифата, медленно, но верно влекли за собой фатальные последствия. Помимо этого, существовали и другие причины упадка и исчезновения. Главными среди них были междоусобная рознь и отделение отдаленных провинций от центральной власти. В дополнение к этим дезинтегрирующим факторам халифат стал непомерно раздутым сверху, и при слабом и выродившемся правителе вроде Аль-Мостасема, последнего из Аббасидов, его крушение было неизбежно.

Размышляя о падении державы, которая на протяжении пяти веков была славой мусульманского мира, волей-неволей сравниваешь конец правления последнего из халифов с концом правления последнего из византийских императоров:

Последний и слабейший из халифов, не предприняв ни малейшего усилия оружия или политики, чтобы остановить свое падение, падает из безрассудной гордыни в трусливый ужас и испускает дух посреди пыток вероломного победителя. Последний и благороднейший из Цезарей, сделав все, что смертный человек мог сделать для спасения своего города, сам погибает в проломе стены, будучи первым среди его защитников. Ни Дарий в руках предателя, ни Августул, слагающий с себя бесполезную порфиру, ни этелинг Эдгар, пощаженный презрением Нормандского Завоевателя, никогда не являли падшего величия, столь бесславного и неоплаканного, как Аль-Мостасем Биллах аль-Вахид, последний Повелитель правоверных; [446] ни Леонидас в Фермопильском ущелье, ни Деций в битве у подножия Везувия, ни наш собственный Гарольд на холме Сенлак не приняли более славной смерти, чем Константин Палеолог, последний император римлян. [447]

Среди имен, даваемых Багдаду, как уже говорилось на предыдущей странице, было имя Дар-ас-Салам, или Медина-ас-Салам — Город Мира. Учитывая многочисленные превратности, через которые прошла некогда столица халифов, затяжные осады, которые она выдержала, страшные разрушения, которым она подвергалась снова и снова, чудовищные резни ее жителей от рук кровожадных захватчиков, трудно было бы придумать более нелепое искажение названия.

Мы видели, какова была участь города, когда он был отдан на растерзание диким и хищным ордам Хулагу-хана. Но это царство террора было лишь прелюдией к ужасам, постигшим злосчастный город, когда менее чем полтора века спустя жестокие монголы снова захватили и разграбили его; когда его улицы обагрились кровью защитников и оглашались безумными криками женщин и детей, и когда в кульминацию всей этой невыразимой резни [448] монгольский вождь Тимур отпраздновал свою кровавую победу, воздвигнув на развалинах Багдада жуткую пирамиду из девяноста тысяч голов его перебитых жителей. [449]

Неудивительно, что жители Востока имели обыкновение заявлять, будто «завоевание турками или сарацинами было благом по сравнению с тем, чтобы пасть в челюсти неумолимых монголов». Когда до византийского двора дошли слухи о том, что монголы под предводительством Тимура приближаются к городу, ужас, который они внушали, был столь велик, что «народная молва рисовала захватчиков обладателями собачьих голов и пожирателями человеческой плоти». [450]

Если вдобавок ко всем этим зверствам вспомнить акты насилия и дикости, которые впоследствии сопровождали чередовавшиеся штурмы и оккупации несчастного города туркоманами, персами и турками, приходится заключить, что подходящим эпитетом для Багдада был бы не Дар-ас-Салам — Город Мира, — а Дар-аль-Харб — Город Войны.

«Но что, — вопрошает читатель, — насчет современного Багдада, сегодняшнего Багдада?» С тех пор как Музы покинули прекрасную столицу халифов много веков назад, в ней осталось не так уж много интересного по сравнению с тем, что можно найти в любом другом городе мусульманского Востока.

Мой первый беглый взгляд на Багдад упал в прощальном великолепии заката,

When her shrines through the foliage were gleaming half shown,

And each hallow’d the hour by some rites of its own.

и тогда мои глаза были открыты лишь для прекрасного, романтического, живописного.

Второй мой взгляд был брошен на следующее утро с террасы монастыря кармелитов. Это было в тот час, когда солнце, по выражению Омара Хайяма, расточало

Into flight

The Stars before him from the Field of Night.

Тончайшая вуаль жемчужно-серого тумана висела над дремлющим городом, и чародейство этой картины было еще более пленительным, чем то, что так очаровало меня накануне вечером. Вскоре

The magic of daylight awakes

A new wonder each minute, as it slowly breaks;

Hills, cupolas, fountains, called forth every one

Out of darkness, as if just born of the Sun.

Да, я был в Багдаде, сказочном городе детских мечт, блистательной обители пышности и наслаждений, где прекрасная Зубейда жила во дворце с усыпанными блестками полами и мраморными лестницами с золотыми балюстрадами; где буйствовали вышитые диваны, дамасковые занавеси, шелковые гобелены, пурпурные одежды с самых знаменитых ткацких станков Востока; где веселая группа усыпанных драгоценностями танцовщиц привыкла под звуки арфы, лютни и цимбалы распевать голосами столь же мелодичными, сколь и голос Исрафила, разгоняя заботы и тоску пресыщенной наслаждениями госпожи.

Добровольно предался я гипнотическому влиянию spiritus loci. В воображении я видел Аладдина с его чудесной лампой; одноглазых календарей, рассказывающих свои увлекательные истории; рыбаков, обманывающих тугодумов-джиннов; Харуна аль-Рашида и Джафара, бродивших под своими плащами с двойными воротниками по мрачным улицам столицы; лучезарные дома богатства и роскоши, мерцавшие приглушенным светом мириадов золотых лампионов и оглашавшиеся услаждающими сердце звуками сладкой музыки и радостными голосами полуночного веселья.

Но иллюзия была недолгой. Окрашенная лиловым вуаль легкого тумана поднялась под жгучими лучами утреннего солнца, и волшебный город Харуна и его любимой Зубейды исчез, уступив место убогим домам, узким, кривым улицам и рушащимся стенам израненного временем и войнами города, который ныне представляет собой лишь тень того, чем он был в дни своего первозданного величия.

Из уважения к нашим хозяевам мы даже не выражали желания осмотреть город, ради которого проделали столь долгий путь, пока не посетили их школы и те учебные заведения, которыми руководили их героические соработницы — Сестры Визитации из Тура. Проведя несколько прелестнейших часов с преподавателями и учениками, мы велели привести тройку тех белых осликов, которыми так славится Багдад. Покладистые, сильные и выносливые, они охотно поддерживают легкий аллюр часами напролет, не выказывая ни малейших признаков усталости. Я научился ценить их треть века назад, путешествуя по Египту, и был рад возможности вновь воспользоваться их услугами в старой столице на Тигре. Здесь они заменяют экипажи, которые были бы совершенно непригодны на большинстве чрезвычайно узких улиц города.

Поскольку монастырь кармелитов находится в самом сердце города, мы вскоре оказались в гуще красочной сцены, превзойти которую не могло ничто подобное ни в Дамаске, ни в Стамбуле. Какой кипящий котел рас, какое полное смешение языков, какой пестрый карнавал костюмов — от простого белого и черного до пестрых мадрасских тканей и кричащих ситцев Манчестера! Здесь мы встречаем людей бесчисленных типов, вероисповеданий и национальностей — турок, афганцев, персов, арабов, индийцев и европейцев; евреев, индусов, христиан, парсов, шиитов, суннитов и мусульман всех семидесяти трех сект, на которые, по предсказанию Пророка из Мекки, в конечном счете должен был разделиться ислам. Языков и диалектов насчитывается более двух десятков, по каковой причине путешественнику в Багдаде покажется, будто он слышит ровно столько же разных языков, сколько было у строителей Вавилонской башни. И действительно, не последней из многих трудностей, с которыми британские войска столкнулись в ходе своих недавних операций против турецкой армии, была, как нам говорят, «та же самая, с которой столкнулись подрядчики старой башни столько тысяч лет назад».

Облик Багдада, когда мы блуждали по лабиринту узких, грязных, зловонных улиц, сильно отличался от того, каким он казался, когда мы впервые увидели его с нашего лениво плывущего келека на обсаженном пальмами Тигре или когда мы созерцали его, окутанного нежным туманом раннего утра. Тогда мало что было видно, кроме куполов и минаретов, покрытых ярко окрашенными плитками и сверкающими мозаиками, которые казалось, будто парили в опалесцирующей атмосфере.

Как и в случае со всеми другими восточными городами, Багдад более очарователен издалека, чем при осмотре из ее мрачных, антисанитарных и запутанных проулков. И когда мы пробирались сквозь эти тусклые улицы и переулки, обставленные с обеих нам сторон низкими, грязно-желтыми, без окон глинобитными домами, нам было трудно разглядеть в них даже в воображении те роскошные жилища, которые украшали город во времена халифов, и еще труднее — вновь заселить их чарующими фигурами из «Тысячи и одной ночи».

Но когда переходишь из этих узких и мрачных улиц, по которым с трудом пройдет верблюд, в просторные внутренние дворы, которыми снабжены даже самые непритязательные жилища, человека часто поражает волшебное преображение сцены. Здесь находишь изобилие прекрасных деревьев, кустарников и растений, усыпанных цветами самых разных размеров и оттенков. Среди наиболее заметных выделяются пальма, апельсин и гранат, чья ярко-зеленая листва резко контрастирует с пылающими цветами гибискуса, которыми багдадец наслаждается столь же сильно, сколь и ее смуглые гавайские сестры в далеком Гонолулу, у которых эти яркие цветы пользуются всеобщей любовью.

Особенностью жилищ зажиточных жителей Багдада является сердаб — подземное помещение высотой обычно в восемь-девять футов. Именно здесь семья живет во время жуткой жары, царящей летом и частью весной и осенью. Но хотя температура здесь на десять градусов ниже, чем в верхней части дома, сильный зной середины лета, который часто достигает 120 градусов по Фаренгейту в тени, почти невыносим. Поскольку столь значительная часть людей проводит большую часть времени в сердабе, город кажется почти безжизненным в течение бо́льшей части дня. Ближе к закату, однако, он начинает оживать. Женщины тогда отправляются на террасы своих жилищ, где проводят ночь за разговорами, курением, питьем шербетов и попытками — если позволяют москиты — поспать. Что касается мужчин, особенно мусульманской части населения, они стремятся найти некоторое облегчение от страданий в летейском дыму своих чубуков и кальянов. Большинство из них собирается в бесчисленных кофейнях, которые в течение бесконечных собачьих дней Багдада заполнены день и ночь всякого рода преющим и перегретым человеческим материалом.

Проводя столько времени в состоянии полудремы, неудивительно, что даже самые крепкие организмы вскоре поддаются изнуряющему климату. Из-за невыносимой жары европейцы стараются каждые несколько лет находить облегчение в смене климата. Но когда это невозможно, большинство иностранных страдальцев долго не живут. Так, мне сообщили, что средняя продолжительность жизни миссионеров-кармелитов в южной Месопотамии составляет всего около девяти лет. Но их преждевременная смерть не останавливает их от продолжения дела милосердия, которому они так преданны. Как только один выбывает из рядов, его место немедленно занимает ревностный конфратер, который более чем готов служить делу Учителя там, где испытания наиболее суровы, а опасности наибольшие и неизбежные.

Учитывая испепеляющий климат, несовершенную канализацию, невежество и пренебрежение первыми принципами гигиены, не приходится удивляться тому, что население Багдада периодически косит чума. Холера — частое явление. Именно этот страшный гость унес жизнь генерала Мода, главнокомандующего британскими силами во время недавней кампании в Месопотамии против турков.

Мы посетили все достопримечательности города, но больше всего местного колорита мы нашли на базарах. Приближаясь к главному из них, мы обнаружили улицу, переполненную курдскими хамалами, несшими невероятные грузы, и быстрыми белыми осликами, оспаривающими дорогу у неловко шествующих иноходью верблюдов, которые раздраженно плевались или гордо задирали кверху свои надменные носы, презрительно принюхиваясь к воздуху над головами кричащих погонщиков. Вокруг нас кипела шумная толпа, грубо толкавшая друг друга в безумном стремлении пробиться на заманчивые базары, которые уже были заполнены всякого рода праздными зеваками и потенциальными покупателями.

Хотя базары Багдада гораздо меньше базаров Дамаска и Константинополя, они интереснее. Дело здесь не в привлекательных товарах, а скорее в странной и пестрой толпе. И какое разнообразие одеяний, какой калейдоскоп цветов! Здесь представлены любой тип и оттенок восточного лица, любой стиль головного убора, любая разновидность костюма, какую только можно вообразить. Фески, тарбуши, куфии, тюрбаны, безполейные шляпы бахтиаров, длинные войлочные шляпы луров и курдов, черные каракулевые папахи русских и персов. Что касается костюмов, тут есть всё мыслимое — от примитивного дхоти индуса до изящной струящейся абы арабского моллы, богато расшитых одежд индийского раджи или плотно прилегающего сюртука какого-нибудь транжиры-набаба из Европы в поисках диковинных вещиц или редких старинных ковров и гобеленов из Хорасана и Кандагара.

Одежда женщин еще более пестра, дорога и ослепительна, чем одежда мужчин. Некоторые облачены в богатые шелка всех оттенков осеннего листа. Одни носят вуали, другие нет, в зависимости от того, из мусульманского, еврейского или христианского квартала они происходят, но все они собираются вокруг тех лавок, где выставлены напоказ женские наряды. В исламе нет закона, запрещающего женщинам посещать базары, и всякий раз, когда они желают избавиться от монотонности гарема, они отправляются по магазинам, получая от этого такое же удовольствие, как и их сестры на Западе. Зачастую у них не больше намерений совершить покупки, чем у завсегдатаев великих универмагов Пятой авеню или роскошных ювелирных магазинов Рю-де-ла-Пе.

Мое внимание привлекло большое количество евреев, имевших лавки в городе и прилавки на базарах. Многие из них особенно бросались в глаза из-за своей дешевой одежды не по размеру английского и немецкого производства, которая резко контрастировала с дорогими и элегантными одеждами некоторых их клиентов. В качестве головного убора большинство из них носили черные тюбетейки или пылающе-красные фески венского производства. Но у всех у них были те же темные, навыкате глаза, те же горящие и сияющие взгляды, похожие на раздутое пламя, которые так характерны для людей их национальности в других частях Месопотамии и Ближнего Востока.

Когда я выразил удивление по поводу числа потомков Авраама, которых мы видели не только на базарах, но и во всех частях города, один из моих спутников сообщил мне, что они составляют ровно четверть населения. Точное число жителей Багдада неизвестно, но по разным оценкам оно составляет от ста пятидесяти до двухсот тысяч человек. Пожалуй, едва ли найдется в Ближнем Востоке другой крупный город, где дети Авраама были бы представлены столь широко по отношению к приверженцам других религиозных верований.

Большинство евреев в Багдаде являются потомками тех, кто был депортирован из Иудеи в Вавилонию Навуходоносором за шесть веков до нашей эры. Другие, несомненно, происходят от древнееврейских пленников, которые на век с четвертью раньше были уведены в Ассирию Саргоном и Тиглатпаласаром III. Иные же ведут свой род от тех, кто добровольно искал убежища в Месопотамии после разрушения Иерусалима римлянами и после того, как Святой город много веков спустя пал под властью ислама.

Благоприятные условия, в которых евреи Плена жили во время правления вавилонских монархов и даже во времена Аббасидских халифов, побудили многих их собратьев присоединиться к ним на плодородных равнинах Тигра и Евфрата. Отношения евреев с их вавилонскими правителями были настолько удовлетворительными, что когда после семидесяти лет плена Кир Великий разрешил им вернуться на родину, сравнительно немногие из них воспользовались предложившейся возможностью. Нестабильная обстановка в Палестине и печальный опыт тех их соотечественников, которые вернулись в Иерусалим, заставили большинство евреев остаться в Вавилонии, где, хотя они номинально оставались пленниками, они пользовались большим миром, процветанием и даже большей свободой, чем можно было найти в разоренной и опустошенной земле их отцов.

Обосновавшись в Вавилонии, где они, судя по всему, с самого начала пользовались значительной свободой, образ жизни и судьба евреев претерпели коренные изменения. На их родине главным занятием было скотоводство и земледелие. В Месопотамии они также некоторое время занимались ремеслами своих предков. Однако благодаря более высокой производительности почвы на плодородной вавилонской равнине, далеко превосходившей самые богатые поля Иудеи, а также их прирожденной бережливости, трудолюбию и чутью к коммерческим возможностям, которые не позволяли упустить ни единого шанса, прошло совсем немного времени, и дети изгнанников зажили в достатке и комфорте, а многие из них вскоре оказались в положении, которое по сравнению с тем, что они занимали в Палестине, давало им, выражаясь языком Джонсона, «потенциальную возможность разбогатеть сверх всяких мечтов о стяжательстве».

С того времени большинство евреев Месопотамии стали посвящать себя коммерческой деятельности, что больше всего остального повлияло на дальнейшие судьбы их соотечественников по всему миру.

Не только потомки евреев Плена добились отличий в коммерческом мире, но они также прославились своими достижениями в науке и словесности. При халифе Али в середине седьмого века нашей эры евреи Ирака — Южной Вавилонии — смогли организовать почти независимое государство. Здесь процветали великие талмудические школы Суры и Пумбедиты, и здесь, в стране их отца Авраама, евреи любили воображать выживание князя Плена, который вернул скипетр Давида. [451] Это был период заметного процветания Ирака, период, когда Багдад находился на вершине своей славы, когда он был не только первенствовал в науке, искусстве и литературе, но и являлся религиозной столицей как еврейства, так и ислама. [452]

В заключение я могу ответить здесь на вопрос, который мне часто задавали: «Каково будущее Багдада?» «Есть ли надежда на его возвращение к прежнему величие и великолепию?»

На этот вопрос трудно ответить. Когда вспоминаешь, что две другие великие столицы — Селевкия и Ктесифон — некогда процветали всего в нескольких лигах к югу от города халифов, и что теперь от них не осталось и следа; когда вспоминаешь, что Вавилон, находившийся недалеко к юго-западу, почти две тысячи лет был самым великолепным городом древнего мира, но под разрушительным воздействием человека и природы исчез настолько бесследно, что само его местоположение долгое время оставалось предметом споров, — колеблешься делать какие-либо предсказания о чем бы то ни было в стране, где превратности судьбы были столь необычайными, а столкновения международных интересов — столь безжалостными и разрушительными. И все же, путешествуя по несравненным аллювиальным равнинам, на которых стояли знаменитые столицы, некогда управлявшие судьбами Западной Азии, нельзя не чувствовать, что у этого знаменитого края двух рек есть блестящее будущее, но лишь тогда, когда будет установлено стабильное и предприимчивое правительство — правительство, целью которого будет не эксплуатация земли и населения в собственных эгоистичных целях, а правительство, которое будет готово гарантировать народу блага мира и в то же время честно стремиться обеспечить ему место в семье наций, на которое его долгая и удивительная история дает ему столь справедливое право. [453] Тогда и только тогда мы снова увидим широкую пустыню Месопотамии цветущей, как прежде, и вновь станем свидетелями в Стране Двух Рек метрополии, которая напомнит о величии и великолепии Вавилона, Селевкии, Ктесифона и Багдада тоже — Мединат-аль-Салам — таким, каким он был в золотой век Аль-Мамуна и Харуна аль-Рашида Великого.

ГЛАВА XVII АВТОМОБИЛЬНАЯ ПОЕЗДКА ПО РАЙСКОМУ САДУ

И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке; и поместил там человека, которого создал.

И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла.

Из Едема выходила река для орошения рая; и оттуда разделялась на четыре реки.

Имя одной Фисон: она обходит всю землю Хавила, где водится золото.

И золото той земли хорошее; там бделлий и камень оникс.

Имя второй реки Гихон: она обходит всю землю Ефиопию.

Имя третьей реки Тигр: она протекает пред Ассирией. И четвертая река Евфрат.

И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его.

Бытие, II: 5–15.

«Эфенди, ваш терумбил готов». Так молодой араб сообщил мне, что автомобиль, который должен был отвезти нас в Вавилон, стоит у дверей монастыря кармелитов.

Едва ли какие-то несколько слов производили на меня столь сильное впечатление, как эти, произнесенные тогда бронзоволицым сыном пустыни. Они значили для меня так много — гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Они означали, что мы наконец близки к конечной цели нашего долгого и полного событий путешествия; что через несколько часов мы будем созерцать всемирно известные развалины Вавилона; что за короткий путь от романтической столицы Харуна аль-Рашида до исторического города Навуходоносора мы пересечем землю, которая издавна прославилась в преданиях и легендах как колыбель нашей расы.

Когда мы попытались пересечь качающийся понтонный мост, отделяющий собственно Багдад от его старого пригорода на правом берегу Тигра, наш путь на время преградила разнородная толпа мужчин и женщин и длинный караван навьюченных ослов и верблюдов, направлявшихся к лавкам и базарам старой столицы халифов. Но мы приветствовали эту задержку, так как она дала нам возможность изучить сцену, которая во время наших странствий по речному фасаду города всегда обладала для нас особым очарованием.

Здесь собрались странные и разнообразные суда, которыми так славится Тигр. Среди них был колесный пароход с боковыми колесами, доставляющий грузы и пассажиров из порта Басра на Шатт-эль-Араб. Имелись также буксиры, баржи и лихтеры других разновидностей современных судов, привычных людям Запада. Среди них были разбросаны многочисленные махайлы — те примитивные и живописные лодки, которые так широко используются арабами в судоходных частях Тигра и Евфрата. С их заостренными носами, высокими мачтами и косыми парусами они весьма напоминают дахабии Нила или упрощенные формы быстроходных фелук и шебек, некогда столь популярных у берберийских пиратов. Рядом с ними находились бесчисленные экземпляры той длинной лодки каноэобразной формы, называемой арабами беллум, которая в узких каналах Басры и ее окрестностей служит тем же целям, что и гондола в Венеции. Беллум, судя по некоторым барельефам, найденным среди руин Нимруда, представляет собой лишь небольшую модификацию типа судна, которое Сеннахириф использовал в своем флоте во время своего знаменитого похода против эламитян. Но куда более диковинным судном, чем любое из упомянутых, является куфа. Ее каркас сплетен из ивы или расщепленных ветвей финиковой пальмы и, подобно Ноеву ковчегу, «смолен изнутри и снаружи смолой», добываемой из горячих битумных источников Хита на Евфрате. Она имеет круглую форму и похожа на большой котел с завернутыми внутрь краями. Их огромное количество в Багдаде и то, как они заставляют их вращаться среди других судов, всегда неизменно привлекают внимание. Они используются в качестве паромных лодок при переправе через реку и для перевозки грузов и пассажиров в город и из него, а также в близлежащую местность. Геродот говорит нам, что после самого города эти любопытные суда удивили его больше всего, что он видел в Вавилоне. По форме и размерам они схожи с кораблем-кораклом, на котором, как говорят, святой Брендан совершил свое знаменитое путешествие из Ирландии в Америку за долгие века до того, как Колумб «подарил Кастилии и Леону Новый Свет».

Лишь немногие келеки видны среди бесчисленных лодок, усеивающих Тигр у Багдада. Причина проста. Как только они прибывают из Мосула и Диярбекира, их деревянные каркасы продаются на топливо, за которое выручают хорошую цену, в то время как сдутые шкуры возвращаются в места их происхождения, чтобы вновь использоваться при строительстве других келеков.

Нигде в мире нельзя увидеть столь большого разнообразия речных судов, как в Багдаде, или стилей кораблей, которые оставались неизменными на протяжении стольких тысяч лет. Ибо здесь можно найти всё — от плотоподобного медленно плывущего келека до быстрого, скользящего по поверхности глиссера, который с мощным двигателем способен развивать скорость более сорока миль в час. Келек и куфа представляют собой высшее достижение кораблестроения за две тысячи лет до нашей эры, в то время как глиссер — лишь один из многих триумфов судовых инженеров двадцатого века нашей эры, в которой мы живем. Сорок веков разделяют эти два творения, и тем не менее оба они видны здесь бок о бок — одно олицетворяет неизменный Восток, а другое — вечно прогрессивный Запад.

После того как плотное движение на мосту достаточно уменьшилось, чтобы позволить нам проехать, мы выехали на почтовую дорогу, ведущую в Хиллу и Вавилон. Нас ничто не задерживало в Западном Багдаде, ибо от старого Круглого города Мансура не осталось и следа. Многие путешественники делают крюк, чтобы поближе рассмотреть знаменитую мечеть Казимейн, но, поскольку фанатичные шииты не пускают христиан в эту священную святыню, я ограничился тем видом, который открылся мне через бинокль с вершины высокого старого минарета Сук-эль-Газль.

Не пошли мы смотреть и на другую достопримечательность на западном берегу Тигра — столь восхваляемую гробницу Зубейды, занимающую столь видное место в «Тысяче и одной ночи» и во многих арабских хрониках. Наряду со знаменитыми арабскими царицами Зенобией и Царицей Савской, Зубейда всегда будет жить в преданиях и легендах как одна из самых видных фигур Востока. Согласно восточной традиции, она разделяет с мифической султаншей Шахерезадой честь создания тех увлекательных историй, известных как «Арабские ночи». Мы не посетили разрушающийся памятник, в котором, как утверждается, находится ее гробница, по той простой причине, что было вне сомнений доказано: это никогда не было последним пристанищем любимой жены Харуна аль-Рашида и не считалось таковым почти до девятисот лет после ее смерти.

Спустя несколько коротких часов после выезда из города халифов мы оказались в самом сердце широкой аллювиальной равнины Вавилонии. Но мало что привлекало наше внимание, кроме бесчисленных курганов, усеивавших широкий простор ровной земли и покрывавших все, что осталось от некогда процветавших городов и селений. За исключением редких пальм то тут, то там вдоль какого-нибудь старого оросительного канала, этот обширный край был почти так же лишен деревьев, как и пустынные районы северной Месопотамии. Помимо изредка встречающейся тростниковой хижины или черного шатра — скромных жилищ арабов-бедуинов, — мы видели мало человеческих жилищ на земле, которая на протяжении тысяч лет была столь же густо населена и тщательно возделывана, как Голландия или долина Рейна.

Однажды мы встретили небольшой караван паломников, шедших из далеких Мекки и Медины. Хотя они были измотаны долгим путешествием сквозь палящие пески Аравии, они казались тем не менее очень жизнерадостной компанией. Они были счастливы мыслью о том, что исполнили предписание Корана, требующее, чтобы каждый правоверный, если это вообще возможно, совершил паломничество хотя бы раз в жизни к почитаемым святыням, заключающим в себе Каабу и гробницу Пророка. Даже

The camels, tufted o’er with Yemen’s shells,

Shaking in every breeze their light-toned bells,

казалось, разделяли дух своих жизнерадостных и благочестивых всадников.

Среди хаджей в зеленых тюрбанах я заметил двоих, чьи средства позволяли им позволить себе роскошь чистокровных арабских скакунов. После того восхитительного опыта общения с чистокровным арабским коньком во время путешествия по Востоку много лет назад я никогда не мог пройти мимо одного из этих благородных животных, не разглядывая его столь же пристально, как шедевр Рафаэля или Мурильо. Я не знаю, совершили ли эти два коня долгое путешествие в Мекку и обратно — расстояние почти в тысячу пятьсот миль, — но если и совершили, то ничуть не показывали этого, ибо казались столь же живыми и бодрыми, будто находились в дороге всего несколько дней. Но в этом и заключается одна из характеристик истинного арабского коня — его замечательная выносливость, даже когда его заставляют преодолевать большие расстояния без пищи и воды. [454] Судя по их изящным формам, прекрасно сформированным головам, большим красивым глазам, проворным и гибким движениям, упомянутые два скакуна должны были происходить от одной или двух из пяти чистокровных пород лошадей, которыми издавна славилась Аравия. [455]

Согласно арабской легенде, когда Бог пожелал сотворить коня, Он призвал к Себе Южный Ветер и сказал: «Я хочу взять из твоей груди новое существо. Сгустись, лишив себя своей текучести». Ветер повиновался. Тогда Господь взял горсть этой стихии, ставшей теперь податливой, дунул на нее, и родился конь. «Ты будешь для человека, — сказал тогда Господь, — источником счастья и богатства, и он прославит себя, оседлав тебя».

Говорят, что «самые счастливые события в жизни бедуина — это рождение верблюдицы, сына и кобылки». И столь высоко ценит араб своих молодых жеребят, как и молодых верблюжат, что заботится о них как о детях, и «чем ближе на социальной лестнице он стоит к настоящему бедуину», тем сильнее возрастает его любовь к коню. Поистине, судя по его поступкам порой, можно подумать, что он предпочитает коня сыну. Ибо когда вечером доят верблюдиц, жеребята получают свою регулярную порцию молока раньше детей семьи. Мало того, истинный араб ставит заботу о коне выше собственного комфорта. В пустыне ходит поговорка, что «работа, которая не унижает человека, предназначена для его коня, для его брата и для его гостя». Другая поговорка среди бедуинов гласит, что «у Аллаха есть три великих дара для человека — хороший конь, хорошая жена и хороший клинок». Схоже с этим изречение, что «величайшие благословения — это мудрая жена и плодовитая кобыла».

То, насколько хорошо бедуин вознаграждается за свою нежную заботу о коне, является излюбленной темой рассказов и песен пустыни. Ибо ценимое животное, которое порой проявляет почти человеческий интеллект, полностью отвечает взаимностью на привязанность своего хозяина и служит ему в беде и вне опасности с легендарной преданностью и непоколебимой верностью, которая никогда не ослабевает, пока хватает сил и жизни.

Но нельзя говорить об арабском коне, не сказав ничего и о его близком спутнике — верблюде. Верблюд настолько незаменим для бедуина, что без него ему было бы почти невозможно продолжать свою кочевую жизнь. Ибо шерсть животного обеспечивает его одеждой и палатками, в то время как его молоко является его основным продуктом питания. Отсюда знаменательная поговорка: «Бог создал верблюда для араба, а араба для верблюда». Отсюда же и странная привычка говорить о верблюде как о «лице». Так, араб, перечисляя свои стада, будет говорить о стольких-то «головах» овец или крупного рогатого скота, но, подсчитывая верблюдов, назовет их по количеству «душ».

Согласно бедуинской легенде, верблюд и финик были вылеплены Аллахом из той же глины, из которой был создан Адам. Та же легенда гласит, что они находились вместе с нашими прародителями в Едемском саду и что они будут сопровождать человека в загробный мир. В юном возрасте верблюд, как и жеребенок, считается членом семьи. Как и его спутник жеребенок, его лелеют как ребенка и всегда относятся с неизменной заботой. И столь важное положение занимает он в жизни семьи и клана в Аравии, что поэты пустыни издревле соревновались друг с другом в поиске подходящих эпитетов для своего неотделимого слуги и спутника. Число этих эпитетов, описывающих и прославляющих верблюда, составляет не менее шестисот, в то время как выдающийся французский путешественник Шарден уверяет нас, что их ровно тысяча.

И вполне может араб воспевать хвалу животному, которому он столь многим обязан, ибо именно терпеливому, неприхотливому и трудолюбивому верблюду он в значительной степени обязан своей гордой, непрерывной независимостью на протяжении долгих веков истории своей страны. Ибо «без верблюда он давно бы склонил свою выю под чужеземное иго, разделив участь тех презираемых феллахов, которые правят плугом или тянут его по берегам Нила и Оронта». [456]

Но хотя столь восхваляемый верблюд для араба полезен ничуть не меньше, чем конь — а во многом и гораздо более незаменим, — вопреки всеобщему мнению, он не обладает ни послушанием, ни умом лошади и, несмотря на всю заботу, которую его хозяин мог на него излить, не проявляет к нему ровно никакого интереса. Кроме того, он чрезвычайно мстителен, и то, что рано или поздно он будет искать мести за какую-то реальную или мнимую обиду, известно настолько хорошо, что погонщик верблюдов всегда держится начеку против его злобы и ярости.

Пэлгрейв, отважный исследователь центральной и восточной Аравии, которому представилась редкая возможность изучать «корабль пустыни» на его родине, пишет:

Если кротость означает глупость, пусть будет так; в таком случае верблюд — истинный образец кротости. Но если этот эпитет призван обозначать животное, которое проявляет интерес к своему седоку, насколько это доступно зверю, которое в какой-то мере понимает его намерения или разделяет их на подчиненном уровне, которое подчиняется из некоторого рода покорности или полусочувствия к своему хозяину, подобно лошади и слону, то я утверждаю, что верблюд вовсе не кроток, а совсем наоборот; он не обращает никакого внимания на своего всадника; ему все равно, находится тот у него на спине или нет; он идет прямо вперед, раз его пустили в ход, лишь потому, что он слишком глуп, чтобы свернуть в сторону; и затем, если какая-нибудь заманчивая колючка или зеленая ветвь манит его с пути, он продолжает идти в этом новом направлении просто потому, что он слишком туп, чтобы вернуться на правильную дорогу... Словом, он от начала и до конца не одомашненное и дикое животное, делающееся полезным исключительно благодаря глупости, без особых усилий со стороны хозяина и какого-либо содействия с его стороны, кроме крайней пассивности. Ни привязанность, ни даже привычка не трогают его; он никогда не бывает ручным, хотя и недостаточно чуток, чтобы быть по-настоящему диким.[457]

Вскоре после встречи с караваном из Мекки и Медины мы нагнали другой, двигавшийся в противоположном направлении. Он состоял из паломников, направлявшихся к священным святыням Неджефа и Кербелы — священным городам шиитов. Трудно было вообразить себе более жалкую и скорбную толпу. Она состояла из персидских шиитов, которые везли своих покойников в Кербелу и Неджеф для погребения. Среди усопших были те, кто скончался совсем недавно, в то время как другие умерли много лет назад, и их тленные останки были эксгумированы для окончательного упокоения в священной земле в окрестностях Кербелы и Неджефа и на них самих. Здесь не было роскошных погребальных повозок для перевозки этого жуткого груза. Лишь клячи, ослы и мулы, все изнуренные долгим путешествием по песчаной пустыне. Не было здесь и дорогостоящих гробов, вмещавших останки мертвецов. Отнюдь нет. Одни были завернуты в тростник и циновки, в то время как другие были упакованы в мешки и корзины. В таком виде их приторочили к спинам изможденных вьючных животных, которых вели друзья или слуги усопших.

В Неджефе хранятся прах Али, мужа Фатимы, дочери Пророка Мекки, в то время как в мечети Кербелы находится последнее пристанище его сына Хусейна. Своими последователями Али почитался как первый законный халиф, а его сыновья Хасан и Хусейн со времени своей трагической гибели почитаются как мученики. Именно спор о первом законном халифе стал причиной великого раскола, который делит мусульманский мир на две сектантские ветви: шиитов, которые отвергают первых трех халифов — Абу-Бакра, Омара и Османа — как узурпаторов, и суннитов, которые признают как Али, так и трех названных халифов, в то время как шиитов они считают «отступниками от истины». К шиитам относятся персы, помимо которых они имеют широкое представительство среди мусульман Индии.

Ярким желанием каждого набожного шиита является погребение либо в Неджефе, либо в Кербеле, ибо священная почва этих мест, как он твердо верит, гарантирует ему рай. Среди шиитов существует заветное предание о том, что Али восстанет первым в день общего воскресения и что все погребенные в Неджефе восстанут вместе с ним к жизни, полной бессмертия и счастья.

Этим объясняются бесчисленные тысячи тех, кто ежегодно предается земле в Неджефе и Кербеле. Говорят, что стоимость разрешений на захоронение в этих двух местах составляет почти миллион долларов в год, в то время как число паломников только из Персии, ежегодно посещающих святыни Али и Хусейна, оценивается по меньшей мере в шестьдесят тысяч душ. В предыдущей главе мы видели, что паломники, почти все из которых являются суннитами, ежегодно посещающие Медину и Мекку, насчитывают ровно двести тысяч. Учитывая однако относительную численность населения шиитских и суннитских стран, у святынь Али и Хусейна оказывается больше паломников, чем у святынь Пророка и Каабы.

Но хотя обе великие мусульманские сектантские ветви признают Мухаммада своим пророком и питают к нему величайшее благоговение, глубочайшая ненависть разделяет одну из них от другой. Шииты считают суннитов нечистыми и презирают их из-за их общения с христианами и иудеями, каковое последователи Али считают невыносимым.

В отличие от суннитов, шииты, особенно те, что живут в долинах Тигра и Евфрата, ведут уединенный образ жизни и старательно избегают связей со всеми, кроме единоверцев. Представители зажиточного класса, находясь дома, непрерывно участвуют в религиозных церемониях и собраниях. По таким случаям зачитываются рассказы о трагической гибели Али и его сыновей. Присутствующие настолько тронуты, что выражают свое горе рыданиями и причитаниями. Эти сборища, которые обычно длятся два часа, происходят у мужчин в специально отведенных для них комнатах, а у женщин — в гареме. Но женщины гораздо более демонстративны в своем горе, чем мужчины, ибо рассказы о жестокой смерти Али и его сыновей так трогают их, что они издают пронзительные крики, бьют себя в грудь и, влекомые исступлением, обезображивают свои лица ногтями.

Но что кажется поразительным, так это то, что подобные траурные церемонии происходят по таким радостным поводам, как свадьба или рождение ребенка. Словом, шииты рождаются, живут и умирают посреди слез, стонов и причитаний. Плач иудеев в Иерусалиме у стены храма их отцов происходит лишь раз в неделю, в то время как скорбные собрания шиитов гораздо более часты. В течение первых десяти дней месяца мухаррам и ежедневно во время паломничества в Неджеф и Кербелу они являются обязательными.[458]

Но в мои задачи в этой главе не входит ничего, кроме беглого взгляда на нынешнее состояние Вавилонии и ее народа. Ибо во время моих странствий по этой исторической земле мои мысли были скорее заняты ее мифами и легендами и, прежде всего, тем интересным и живучим предание, которое испокон веков помещало здесь Эдемский сад — то, что Вульгата называет Раем наслаждения и что часто именуется Земным раем.

Из многих интересных тем, рассматриваемых в книге Бытия, немногие привлекали столько внимания ученых и толкователей, сколько та, что относится к Земному раю. Еще в ранние дни христианства люди начали спорить о нем. Некоторые, среди них Ориген [459] и святой Амвросий, не говоря уже о прочих, склонялись к мнению, что библейское повествование о колыбели нашего рода следует толковать аллегорически. Другие же, напротив, подобно святому Иерониму и святому Августину [460], утверждали, что священное повествование об Эдемском саде следует толковать буквально. Даже в настоящее время библейские исследователи проявляют те же разногласия в отношении слов Священного Писания, касающихся Сада Рая, какие демонстрировали писатели и отцы первоначальной Церкви. Одни отдают предпочтение аллегорическому толкованию много обсуждаемого повествования, в то время как другие утверждают, что мы должны принять буквальное толкование. «Столь конкретно, — утверждают они вслед за святым Августином, — описание Земного рая, что нельзя истолковывать его аллегорически, не насилуя текст».

Выдающийся ассириолог Фридрих Делич в детальном исследовании этого давнего и спорного вопроса настаивает на том, что «библейское повествование об Эдемском саде не содержит никаких указаний на то, что оно является сказочным, экстравагантным или окутанным полумраком. Не нужно ни сомневаться в смысле, ни из-за недостатка ясности быть вынужденным читать между строк. Для рассказчика Эдемский сад с его четырьмя реками, Фисоном, Гехоном, Тигром и Евфратом, является очевидной и хорошо известной реальностью. Он нисколько не туманен относительно значения названий Фисона и Гехона. Мало того, что он точно знает их значение — столь же точно, как значение Тигра и Евфрата, — но он желает проинструктировать своих читателей относительно этого предмета. Именно по этой причине он дает объяснения и разъяснения, которые его читатели могут проверить».[461]

Но, несмотря на всю определенность автора второй главы книги Бытия, локализация Эдемского сада изобилует множеством серьезных трудностей. Со времен Филона Александрийского ученые ищут решение этой проблемы, и хотя на эту тему написаны бесчисленные книги, точное местонахождение Земного рая по-прежнему остается предметом неопределенности.

Насколько разнообразными были взгляды ученых мужей относительно местонахождения рая, доказывается тем фактом, что они помещали его почти повсюду на земле, над землей и под землей. Одни, следуя птолемеевой системе астрономии, утверждали, что обитель прародителей находилась на третьем небе; другие — что на четвертом; третьи же — что на лунном небе, или в срединной области воздуха, или в каком-то сокрытом месте, далеком от ведома смертных. Иные же с большим показным ученичеством пытались доказать, что он располагался в Сирии, или Палестине, или Аравии, или Персии, или Армении, или Ассирии, или Индии, или Китае, или Татарии. Иные, будучи чуть более конкретными в своих спекуляциях, помещали Эдемский сад на берегах Ганга, на Канарских островах, или на Цейлоне, или на Лунных горах, где, как предполагалось, берет начало Нил. Хеврон, Иерусалим, Дамаск и Вавилон — каждый из них считался находящимся на том самом месте, где были сотворены наши прародители и откуда они пали со своего высокого положения.

Бенедиктинец Ранульф Хигден, следующий мнению некоторых отцов Церкви, сообщает нам в своем «Полихрониконе», что Земной рай находится в труднодоступной области Восточной Азии. Готье де Мец в «Образе мира» полностью согласен с ученым бенедиктинцем относительно местонахождения Эдемского сада. Он, уверяет он, окружен пламенем, а доступ к нему через единственные врата прегражден вооруженным ангелом, который всегда на страже. Ламберт Флеридус описывает первобытную обитель нашего рода как остров в Восточном океане — Paradisus insula in oceano in oriente. Но, подобно Готье де Мецу, он заявляет, что он недоступен, поскольку окружен огненной стеной.

Петр Ломбардский, знаменитый «Магистр сентенций», за которым следуют другие средневековые авторы, учит, что рай расположен на очень высокой горе в Восточной Азии — настолько высокой, что воды Потопа, поднявшиеся выше вершины Арарата, затопили лишь ее основание.[462] Другой автор сообщает нам, что «рай находится ни на небе, ни на земле... Он на сорок саженей выше уровня потопа Ноя и висит между небом и землей чудесным образом, как сотворил его Правитель всего... Там нет ни впадины, ни холма; нет ни мороза, ни снега, ни града, ни дождя, но есть fons vitæ, то есть колодец жизни... Там нет ни жары, ни голода, и никогда не бывает ночи, но всегда день. Солнце там светит в семь раз ярче, чем на этой земле. Там обитают бесчисленные ангелы Божьи со святыми душами до Судного дня».[463]

Сходного значения описание рая содержится в англосаксонской поэме — переводе сочинения «О птице феникс» Псевдо-Лактанция, в которой поэт провозглашает:

I have heard tell

That there is far hence

In eastern parts

A land most noble

Amongst men renowned.

That tract of earth is not

Over mid earth

Fellow to many

Peopled lands;

But it is withdrawn

Through the Creator’s might

From wicked doers.

Beauteous is all the plain,

With delight blessed,

With the sweetest

Of earth’s odors.

Со времен Козьмы Индикоплова, жившего в шестом веке, и до наших дней путешественники и исследователи искали Эдемский сад, а географы отмечали на своих картах места, которые, по их мнению, он должен был занимать. Некоторые довольствовались предположительным местоположением, но другие, основывая свои спекуляции на данных, приведенных во второй главе книги Бытия, полагали, что проблема настолько проста, что ее можно решить с ходу. Они были весьма похожи на Гудибраса, который

Knew the seat of Paradise,

Could tell in what degree it lies,

And as he was disposed could prove it

Above the moon or below it.

В письме, якобы написанном императору Мануилу Комнину, мифический царь Пресвитер Иоанн заявляет, что рай расположен в трех днях пути от его собственной империи, хотя не уточняется, находится ли эта империя в Азии или в Африке.

Река Инд, вытекающая из рая, [пишет он] течет среди равнин через некую провинцию и разливается, охватывая всю провинцию своими извилистыми рукавами. Там находятся изумруды, сапфиры, топазы, хризолиты, оникс, берилл, сердолик и многие другие драгоценные камни. У подножия горы Олимп, расположенной в владениях Пресвитера Иоанна, имеется [продолжает царь] удивительный источник, и из часа в час и изо дня в день вкус этого источника меняется, а его исток находится едва ли в трех днях пути от рая, откуда был изгнан Адам. Если кто-нибудь испьет из этого источника трижды, то с того дня не почувствует никакой немощи и, пока будет жить, будет казаться тридцатилетним.

Сэр Джон Мандевиль, предполагаемый автор знаменитой книги путешествий, которая, как он нас уверяет, была «признана истинной» соборами папы, помещает рай «за землями, островами и пустынями владыки Пресвитера Иоанна»...

Об Эдеме [сообщает он нам] я не могу говорить подобающим образом, ибо меня там не было... Я не раскаиваюсь в том, что не побывал там, но я был недостоин. Но [продолжает он] Земной рай, как говорят мудрые люди, есть высочайшее место земли; и он столь высок, что почти касается круга луны там, где луна совершает свой оборот.

Вы должны понимать [пишет он], что ни один смертный не может приблизиться к этому раю; ибо посуху человек идти не может из-за диких зверей, что в пустынях, и из-за высоких гор и больших, огромных скал, мимо которых ни один человек не может пройти из-за темных мест, которые там находятся; и реками человек идти не может, ибо вода течет столь бурно и столь стремительно, поскольку она столь безумно низвергается с высоких мест наверху, что течет в столь огромных волнах, что ни одно судно не может грести или плыть против нее; и вода так ревет и производит столь огромный шум и столь великую бурю, что никто не может услышать другого на судне, даже если бы тот кричал изо всех сил. Многие великие господа с большим рвением много раз пытались пройти теми реками к раю с превеликими компаниями, но они не могли преуспеть в своем путешествии; и многие умерли от усталости, гребя против сильных волн; и многие из них ослепли, а многие оглохли от шума воды; и некоторые погибли и пропали в волнах, так что ни один смертный человек не может приблизиться к тому месту без особой благодати Божией.[464]

Колумб, как мы узнаем из его писем, думал, что нашел местонахождение Эдемского сада в северной части Южной Америки. Правда, он не подозревал, что открыл новый континент. Он находился под впечатлением, что находится на восточном побережье Азии, омываемых океаном берегах далекого Катая. Он принял за чистую монету одно из традиционных верований, помещавших рай в Дальней Индии или еще восточнее, и был полностью убежден, что открыл в Ориноко одну из рек, орошавших Эдем.

Обращаясь к своим королевским покровителям, Фердинанду и Изабелле, по поводу региона в верховьях Ориноко, он говорит:

Я не сомневаюсь, что, если бы я мог пройти ниже линии экватора, достигнув наивысшей точки, о которой я говорил, я обнаружил бы гораздо более мягкую температуру и изменения среди звезд и в воде; не то чтобы я предполагал эту возвышенную точку судоходной и уж тем более что там есть какая-либо вода; напротив, я считаю невозможным подняться туда, ибо убежден, что это то самое место Земного рая, куда никто не может отправиться иначе как с позволения Бога.