«Франция за кулисами: Пятьдесят лет общественной и политической жизни»

Война отрезвила его, а кратковременное пребывание на ответственном посту члена пусть и неполноценного правительства значительно изменило его взгляды. Он сразу понял, что критиковать находящихся у власти людей много легче, чем выполнять их работу. Он был великим патриотом в том смысле, что ставил родину выше всего на свете и был готов пожертвовать всем дорогим ради ее благополучия; однако он не был шовинистом, хотя его столь часто обвиняли в разжигании шовинизма во Франции. Он обладал ясным пониманием любой политической ситуации, а также тех различных способов, какими ее можно было преподнести толпе, которая обычно видит лишь внешнюю сторону вопросов, никогда не вдаваясь в их детали.

Он хотел, чтобы его страна вернула себе прежнее могущество и славу, и понимал, что это будет трудно, если перед ее глазами постоянно держать мысль о пережитом унижении и бередить полученные раны. В определенном смысле он был прав, в другом — неправ, поскольку Франция, возможно, жила бы спокойнее и даже более процветающе в материальном смысле слова, если бы эта идея реванша (revanche) не насаждалась постоянно и если бы ее научили мириться с совершившимися фактами. Произнося это, я знаю, что многие из моих читателей поднимут крик, но, не будучи француженкой, я могу позволить себе высказать мнение: стране, к которой я всегда питала величайшую симпатию, пошло бы на пользу, если бы она стала больше думать о себе и меньше — о новой войне с Германией.

Гамбетта оказывал безграничное влияние на многих людей и одновременно был объектом ненависти для многих других, но ни один человек, повстречавшийся с ним, не мог пройти мимо него с равнодушием. Будь он менее ленив, он вполне мог бы стать премьер-министром задолго до того, как это произошло, и в связи с этим я должна рассказать историю, которая наверняка удивит не одного читателя. Гамбетта, хотя он и возглавлял свою партию и в какой-то момент был самым могущественным человеком во Франции, неизменно проявлял некоторую нерешительность, когда заходил вопрос о формировании им кабинета министров. Однажды я рискнула спросить его почему. Он ответил мне, что теперь, когда он осознал всю ответственность главы кабинета и изучил европейскую политику, он не считает себя готовым к этой задаче, а также полагает, что его присутствие в министерстве не принесет пользы Франции, поскольку его имя стало синонимом принципа войны с Германией, к которой его страна, как он прекрасно сознавал, была совершенно не готова. «Позже, — добавил он, — мой день еще придет, но я чувствую, что сейчас, обладая, возможно, куда большим умом, чем некоторые министры иностранных дел, направляющие судьбы других стран, я не имею их опыта в делах и их совершенного умения говорить красивые вещи, которые они не думают. Из-за этого я буду казаться ниже их, а Франция не должна быть представлена человеком, к которому применим этот упрек. Франция должна держать себя с достоинством и даже с избытком перед лицом Европы».

Я сделала жест удивления, который он заметил.

«Вы удивлены тем, что я вам говорю, — заметил он, — но неужели вы считаете меня столь скверным патриотом, чтобы ставить собственную выгоду или амбиции выше ее благополучия? Право же, это было бы прискорбно, и я не знаю ничего более низкого, чем принимать министерский портфель, зная, что это не во благо отечеству. Я отлично понимаю, что думают обо мне в Европе и особенно в Германии, и не желаю давать последней ни малейшего повода утверждать, будто ее спровоцировали или будто мы проводим агрессивную политику. Подобная политика недостойна великой нации, а мы — великая нация, несмотря на наши неудачи, и должны оставаться ею, хотя кое-кто хотел бы заставить нас сойти с этой высоты. Мы должны работать над укреплением наших позиций, стать достаточно мощными и сильными, чтобы нанести удар, когда придет день, не просто с шансом, а с уверенностью в успехе. Какой смысл тратить время на мелкие распри или мелочные упреки? Да, я думаю о реванше, я ни о чем другом не думаю, но мне было бы стыдно казаться алчущим его немедленно и любой ценой; превыше всего я не хотел бы рискнуть потерять его из-за такой ничтожной случайности, как мое вступление во главу правительства в то время, когда час для этого еще не пробил».

Я передаю этот разговор целиком, так как он демонстрирует истинный патриотизм, одушевлявший Гамбетту, а также его великую дальновидность и интуицию в политике вообще. Мало кто из государственных деятелей мог взглянуть на ситуацию с таким абсолютным самоотречением. Во Франции же, где жажда власти и официальных постов была столь велика, он представлял собой одинокое и благородное исключение. Думаю, что самым счастливым временем в жизни Гамбетты было то, когда он занимал пост председателя Палаты и жил в Бурбонском дворце. Там он чувствовал себя в своей стихии и на вершине не своих амбиций, но своих желаний — вещи совершенно разные. В старом оплоте герцога де Морни он не чувствовал себя уступающим этому ловкому советнику Наполеона III и с некоторым удовлетворением размышлял об обстоятельствах, которые привели его туда и усадили в кресло, занимаемое с таким авторитетом незаконным сыном королевы Гортензии. На новом посту он мог также дать волю роскошным вкусам, которые всегда лелеял и казался пренебрегающим ими лишь потому, что не верил в возможность когда-либо удовлетворить их.

Леон Гамбетта также чувствовал, что в качестве лидера народных представителей у него будет больше возможностей узнать истинные нужды этой нации и тем самым, когда придет день, он сможет работать на ее благо с большими шансами на успех, чем раньше. Его редкий такт сослужил ему хорошую службу, а знание людей, совершенно отличное от знания света, помогло ему избежать многих ошибок, жертвой которых неизбежно пал бы любой другой на его месте. Он оказался отличным председателем Палаты, точно так же как был восхитительным хозяином в Бурбонском дворце, где проявлял свои эпикурейские вкусы так, что навлекал на себя цензуру газет, пытавшихся высмеять бывшего социалистического лидера, чьей первой заботой стало нанять в качестве повара самого знаменитого шеф-повара Парижа.

Мадам Адам иногда улыбалась переменам, которые ее влияние — больше, чем что-либо еще — произвело в Гамбетте. Но когда он стал председателем Палаты, их близость ослабла, правда, на очень короткое время, но все же ослабла. Надо признаться, Гамбетта был весьма чувствителен к женскому обаянию и женским чарам. Как бы странно это ни казалось, если принять во внимание его чрезвычайную дурноту, тот факт, что у него был только один глаз и он страдал огромной полнотой, он тем не менее обладал огромным очарованием для женщин вообще и любил им пользоваться, проводя часть своего свободного времени в обществе прекрасных дам, поклонявшихся ему как божеству. Отчасти это стало причиной его смерти. Но об этом мы поговорим позже.

Когда наконец сложились обстоятельства, вынудившие Гамбетту принять задачу формирования кабинета, он взялся за нее с величайшим нежеланием, вопреки всему, что говорилось по этому поводу. Он не верил в возможность долго оставаться во главе дел и, как он сказал одному из своих друзей: «Зачем затевать такую хлопотную работу, когда заранее знаешь, что она ни к чему не приведет?» Тем не менее он с усердием принялся за работу, чтобы придать правительству то направление, которое он считал лучшим для интересов страны. Но состав палат не соответствовал его духу; он чувствовал свое полное превосходство над всеми теми людьми, от голосования которых зависела его судьба, и это делало его нетерпимым к тому контролю, который они претендовали осуществлять над ним. По правде говоря, он презирал их и невольно позволял этому чувству проявляться в том, как он с ними обращался, — обстоятельство, которое сыграло немалую роль в том, сколь недолго он пробыл у власти.

Его приход на пост премьер-министра вызвал огромный резонанс за рубежом; даже во Франции он стал сигналом к уходу из общественной жизни многих людей, чувствовавших, что не могут оставаться на государственной службе при столь радикальном правительстве, каким должно было стать возглавляемое им. Среди подавших в отставку был граф де Сен-Валье, занимавший в то время пост французского посла в Берлине.

Когда его отставка была принята, он тем не менее счел своим долгом зайти к премьер-министру по возвращении в Париж, чтобы выразить ему сожаление в связи с тем, что его убеждения не позволяют ему гармонично работать с ним. Гамбетта принял его с величайшей аффиабельностью и любезностью и сразу сказал: «Вы напрасно уходите, я не останусь долго на том месте, где нахожусь сейчас, и вы сослужили бы Франции куда большую службу, оставаясь на своем посту, нежели уйдя в отставку, которая, как вы увидите, окажется бесполезной. Je ne suis qu’un bouche-trou («Я всего лишь временная заплатка»), и вполне вероятно, что Президент Республики, поручая мне сформировать правительство, хотел доказать Франции всю невозможность существования радикального министерства. Самое печальное здесь то, что, будучи республиканцем, я не питаю радикальных симпатий. Уверяю вас, что это именно так, и вы нашли бы меня гораздо более склонным разделять ваши взгляды, нежели мнения тех людей, которые считаются моими последователями. Большая ошибка, которую мы постоянно совершаем во Франции, заключается в смешении мнений с тем, как должна управляться страна. У нас не должно быть ни консервативного, ни радикального, ни даже республиканского правительства; у нас должно быть правительство французское. Этого будет вполне достаточно. Мне жаль, что вы подали в отставку; поистине очень жаль».

Но Гамбетта не убедил м. де Сен-Валье, и тот настоял на уходе с дипломатической службы, о чем, как у меня есть основания полагать, он впоследствии пожалел.

Великой мечтой Гамбетты было установить modus vivendi и некое подобие взаимопонимания с Германией. Он прекрасно знал, как бесполезно в жизни возвращаться к тому, что уже совершено, и плакать над пролитым молоком. И он не хотел, чтобы Франция продолжала жить в состоянии постоянной тревоги (qui vive), в каком она находилась со времен бедствий, сопровождавших войну 1870 года. Он также понимал, что у него гораздо больше шансов взять в свои руки бразды правления и удержать их, если ему удастся покончить с этим страхом перед немецкой агрессией, который владел умами общественности. Он не был сторонником всеобщей воинской обязанности и не одобрял чрезмерных военных расходов, на которые шли из страха перед воображаемой опасностью. В том, что она была воображаемой, он был убежден, поскольку прекрасно знал, что Германия оказалась в том же положении, в каком некогда очутился Наполеон III: рискуя потерять все и ничего не выиграть от новой кампании. Но разделить это убеждение, принадлежавшее ему одному, он не мог заставить других, и по этой причине он попытался организовать встречу между собой и принцем фон Бисмарком.

Об этом эпизоде написано немало, и некоторые друзья Гамбетты изо всех сил старались заставить общественность забыть о нем. Я не понимаю, почему они считали, что это не делает ему чести. Равно как и почему Гамбетта не мог встретиться с германским канцлером, когда другие французские политические деятели делали это, не вызывая ни единого упрека в свой адрес. Любой здравомыслящий человек мог только с радостью приветствовать идею этой встречи. Два великих ума не могли не найти совместного решения многих трудностей, разделявших две нации, и было бы величайшей несправедливостью воображать, будто Леон Гамбетта не повел бы себя с достоинством, подобающим представителю великой державы.

Именно к графу Генкелю фон Доннерсмарку, мужу мадам де Паива, чья слава до сих пор жива в Париже, Гамбетта обратился с зондажем о возможности встречи между ним и Бисмарком, и граф сделал все возможное, чтобы устроить ее так, чтобы она не стала известна публике, по крайней мере до тех пор, пока она действительно не состоится. К сожалению, внешние обстоятельства помешали этому плану, и Гамбетта был вынужден отказаться от своего намерения, отчасти потому, что его близкий друг Ранк сказал ему: если он решится на подобный шаг, то полностью потеряет доверие радикальной партии. Было ли тому причиной это соображение или какое-то другое, факт остается фактом: в самый последний момент он испугался перед лицом враждебности своих избирателей брать на себя ответственность за шаг, который, как подсказывали ему ум и интуиция, отвечал интересам столь горячо любимой им Франции.

Много было написано и высказано предположений относительно смерти Гамбетты. Сегодня практически достоверно известно, что полученное им ранение не было ее непосредственной причиной, которую следует искать в другом и которую можно отчасти приписать его общему состоянию здоровья, значительно подорванному, а отчасти — применявшемуся к нему лечению. Но в этом вопросе нельзя забывать, что в те времена операции не были столь обычным делом, как стали впоследствии, и хирургического вмешательства обычно страшились, прибегая к нему лишь в крайнем случае.

Что же касается выстрела из пистолета, по поводу которого было высказано столько предположений, я думаю, несмотря на собственные опровержения Гамбетты, вряд ли может подлежать сомнению, что именно дама в приступе ярости нанесла ему рану, выведшую его из строя. Сейчас не секрет, что Гамбетта был на волосок от женатия на даме высокого социального положения, маркизе Арконати-Висконти, дочери сенатора Пейра и вдове миланского аристократа. Этот союз должен был увенчать его карьеру и открыть перед ним множество новых перспектив. Будучи мужем красивой, образованной светской женщины, он со временем мог бы претендовать на что угодно и, кто знает, стать пожизненным Президентом Республики, что было его тайнейшим желанием.

Но чтобы осуществить свое желание, он должен был сначала покончить с ситуацией, насчитывавшей не один год, оборвать двадцатилетнюю близость с благородной женщиной, которая была его другом в трудные и счастливые дни и дала ему бесчисленные доказательства своей преданности. Гамбетта прекрасно осознавал все трудности такого шага и долго не решался подступиться к этой теме, надеясь, что она сама что-нибудь услышит о его новых планах и начнет разговор на эту деликатную тему. Однако дама хранила молчание — возможно, потому, что не верила дошедшим до нее слухам, а отчасти из-за того, что не желала давать другу желанный им повод. Наконец Гамбетта попросил своего старого товарища Спуллера навестить ее и попытаться убедить проявить мужество и принести себя в жертву его благополучию. Он рассуждал как мужчина, да к тому же неблагодарный, а она отказалась принять предложенное ей решение, которое могло бы успокоить гордость кого-то более лишенного привязанности к своему многолетнему любовнику, каковой она отнюдь не была. Она с презрением выставила Спуллера и помчалась в Виль-д’Аврэ, где проживал Гамбетта, чтобы добиться свидания, которое не могло не стать бурным.

Именно во время этого свидания Гамбетта был ранен. И те, кого посвятили во все обстоятельства этой драмы женской ревности, знали, кто именно произвел роковой выстрел, пуля от которого застряла в правой руке французского государственного деятеля. Когда самого его допрашивали об этом несчастном случае, он неизменно утверждал, что ранил себя сам, пытаясь почистить револьвер, — обстоятельство тем более маловероятное, что у него редко водилось подобное оружие. Более того, некоторым из своих друзей, таким как Спуллер и Поль Бер, он замечал лишь, что получил по заслугам.

Возможно, именно это осознание делало его столь терпеливым во время болезни, а также столь нежелающим видеть кого бы то ни было, даже друзей, пока она продолжалась. Он лежал тихо, с закрытыми глазами, избегая любых разговоров, которые могли бы коснуться темы происшедшего с ним несчастного случая. А когда позже появились другие симптомы, он умолял окружающих повсюду говорить, что эти симптомы не имеют никакого отношения к его ранению.

Если в предсмертные минуты он находился в сознании, он, должно быть, глубоко сожалел о своей неблагодарности по отношению к женщине, которая любила его столь искренней привязанностью и была доведена до акта отчаяния, узнав, что ее собираются бросить ради той, которая определенно не испытывала к Гамбетте столь страстной любви. В конце концов, именно та милая женщина, что так долго владела его сердцем, ухаживала за его одром и закрыла ему глаза навсегда, в то время как гордая дама, ради которой он собирался принести ее в жертву, даже не появилась в Виль-д’Аврэ. Она продолжала жить прежней жизнью, словно никакая трагедия не пересекала ее путь, после того как смерть унесла с этой земной сцены великого политика, с которым ее чуть было не связали узы амбиций.

И теперь, когда прошли годы с момента этой драмы, со времени ухода с арены политической Франции великого патриота по имени Леон Гамбетта, судить о нем по-прежнему очень трудно. Он умер до того, как успел раскрыть весь масштаб своих способностей или показать настоящее вещество, из которого был соткан. Он слишком недолго находился на ответственном посту, чтобы мы могли утверждать, проявил ли он себя столь же искусным руководителем правительства, сколь мощным лидером людей. Вещи эти совершенно разные, и человек, способный справиться с одной, порой оказывается несостоятельным в другой. Чего, однако, у него нельзя отнять, так это его истинного, глубокого патриотизма, отличавшего его отсутствия всякой тщеславности, готовности пожертвовать всем ради алтаря отчизны и стремления служить ей в соответствии с тем, что он почитал ее интересами. Он был бесстрашен в своей преданности и работал на благо страны, не обращая ни малейшего внимания на упреки толпы.

Этот человек был колоссален по-своему, и в нем не было ничего мелкого. Его замыслы были так же грандиозны, как и его душа. Разумеется, он часто ошибался, как и любой смертный, но он всегда оставался искренним даже в своих заблуждениях и никогда не колеблясь признавал их, когда ему на них указывали.

Воспитанный в иных условиях и имей он возможность проявить свою ценность иначе, чем вставая на путь революции, граничившей с анархией, он вполне мог бы стать поистине великим человеком. У него были все инстинкты такового — и все несовершенства. Он был властным и мог проявлять огромную твердость, но всегда старался быть справедливым и избегал задевать других, даже своих противников, насколько это было для него возможно. Он неизменно оставался любезным — даже в проявлениях гнева — и по сути своей добрым, верным другом и благородным врагом. Ненавидимый теми, кто никогда не знал его и не встречался с ним лично, он умудрялся очаровывать всех, кто удостаивался этого; они всегда уходили от него, испытывая симпатию к человеку, даже когда осуждали политика. Он обладал небрежной манерой говорить о своих врагах, которая была великолепна по-своему, и хотя редко говорил о себе, ему было приятно осознавать, что его уважают, боятся или даже бранят.

Единственное, с чем он никогда не смог бы примириться, — это быть преданным забвению, и эта унизительная участь была ему избавлена. Быть может, для его памяти было лучше, что он ушел на пике своего таланта и до наступления зрелых лет — а быть может, это было жалко. Кто знает?

ГЛАВА XXI. Авантюра генерала Буланже

Один из самых любопытных эпизодов в истории Третьей республики, безусловно, представляла собой авантюра генерала Буланже со всеми сопутствующими обстоятельствами, многие из которых еще не увидели света. Она наглядно иллюстрирует склонность французов к тому, что на вульгарном бульварном жаргоне (argot) именуется «ле панаш» (le panache) — удалью.

«Храбрый генеральчик» (le Brave Général), если использовать имя из куплетов, распеваемых Паулюсом, был кем угодно, но только не выдающейся личностью. Сомневаюсь, чтобы он отличался поразительным умом. У него не было ни качеств, ни склонностей, составляющих портрет героя. Он никогда не понимал собственной силы и не осознавал того влияния, которым в определенный момент пользовался над массами; он был почти лишен честолюбия; он редко понимал, что от него требуется; и никто не был удивлен больше него самого, когда он вдруг обнаружил, что стал самым популярным человеком во всей Франции.

Как его взлет, так и падение наглядно доказывают, что безвозвратно прошли те времена, когда авантюристы благодаря очарованию, источаемому ими на толпу, могли становиться одновременно и повелителями, и вождями.

Для тех, кто находился в Париже в ту пору, более чем трудно объяснить внезапное произрастание этого весьма посредственного растения в саду французской политической жизни, в то время как те, кто никогда не жил во французской столице, совершенно не способны осознать обстоятельства, вынесшие его на поверхность. Дело в том, что буланжизм был порождением личных амбиций значительного числа людей, которые, как ни странно, не имели друг с другом ничего общего и не работали сообща ради достижения триумфа. Напротив, каждый отдельный участник направлял свои усилия на то, чтобы извлечь лично для себя всю выгоду из этого движения, и генерал Буланже не играл здесь никакой роли, хотя и казался центральной фигурой всей интриги, носившей его имя.

Рост популярности генерала Буланже произошел спустя некоторое время после избрания м. Сади Карно Президентом Республики. Карно являл собой идеальный тип старой парижской буржуазии — вечно хладнокровный и методичный, строгий в принципах, твердый в убеждениях, довольно узколобый во взглядах; фигура суровая, олицетворение честности, воплощенное самоуважение. На собственное состояние он смотрел лишь как на средство внушать дополнительное уважение, а всю жизнь оставался строгим блюстителем закона. Однако к этим безупречным качествам он не добавлял ничего, что находило бы отклик в сердцах соотечественников. Он не вызывал общественного энтузиазма и едва ли преуспел в завоевании народных симпатий. Он был слишком правилен, и, возможно, это чрезмерное следование своим обязанностям — будь то политическим, социальным или личным — вредило его популярности; нации, как и отдельные люди, не любят постоянного присутствия совершенства, находя его довольно скучным.

При подобных обстоятельствах неудивительно, что люди начали искать за пределами поста Президента Республики того героя, по которому тосковали со времен бедствий франко-германской войны, пробудивших в них жажду мести победителям. Кроме того, существовали определенные амбициозные политики, желавшие выйти на авансцену и чувствовавшие, что непреклонная решимость м. Карно править строго по конституционным принципам не оставляет места ни для них самих, ни для их планов.

Республика в ту отдаленную пору, о которой я пишу, еще не укоренилась столь прочно в сердцах народа, чтобы ее свержение нельзя было допустить в числе возможных вариантов. Стоит ли удивляться, что жаждавшие перемен оглядывались вокруг в поисках человека, достаточно сильного, чтобы возглавить подобную авантюру?

Буланже, помимо умения эффектно держаться на своем черном коне, имел немного достоинств, рекомендовавших его на роль потенциального разрушителя Республики. И тем не менее он оставался генералом — статус, всегда пользовавшийся огромным престижем в глазах определенной прослойки французского общества. Он был недостаточно проницателен, чтобы заметить, куда именно пытаются завести его так называемые друзья. В результате он позволил увлечь себя волне, которая в конце концов выбросила его на скалы Джерси, где его политическая карьера завершилась еще до того, как его жизнь внезапно оборвалась на маленьком кладбище Юксель близ Брюсселя.

Нельзя отрицать, что буланжизм режиссировался с одной стороны монархической партией, а с другой — предприимчивыми журналистами. Любое из этих обстоятельств само по себе в конце концов погубило бы дело, но поначалу оно являлось в виде движения, столь удачно отзывавшегося в симпатиях и чувствах всей нации, что казалось еще более грозным на расстоянии, нежели изнутри.

Все сговорилось превратить это в грандиозный заговор. Когда после падения министерства Гобле, в котором он занимал портфель военного министра, Буланже был вынужден удалиться от политической жизни и отправлен командовать армейским корпусом в Клермон-Ферран, он не смог смириться со своим изгнанием и то и дело возвращался

Фото: Гершель, Париж.

КАПИТАН ДРЕЙФЮС

Фото: Пети, Париж.

ГЕНЕРАЛ БУЛАНЖЕ

Фото: Гершель, Париж.

ЭМИЛЬ ЗОЛЯ

Фото: Гершель, Париж.

М. ДЕ ЛЕССЕПС

тайно и в маскарадном костюме приезжал в Париж, чтобы повидаться с мадам де Боннемен, которая ради него пожертвовала своим положением в самом избранном кругу парижского общества. Раза два люди встречали его в замаскированном виде и узнавали, несмотря на пару синих очков, под которыми он наивно надеялся остаться неузнанным. После этого те, кто надеялся найти в нем послушное орудие для осуществления своих личных амбиций, немедленно окружили его ореолом таинственности и романтики; и поэтому, чтобы заставить власть имущих лишить его командования, его обвинили в заговоре против безопасности Республики. Таким образом, вернув его к частной жизни, эти интриганы предоставили ему возможность претендовать на высшую должность Главы государства.

Некоторое время даже убежденные республиканцы смотрели на него с трепетом. Следующий шаг сделал неизвестный журналист, который внезапно выступил в роли апостола этого нового мессии и у которого возникла идея распространить по нескольким департаментам избирательные бюллетени с именем генерала Буланже.

Поэтому уже через несколько дней Франция с удивлением услышала, что множество избирателей выразили готовность отправить Буланже депутатом в Палату, о чем никто и не помыслил бы без авантюрного эксперимента м. Жоржа Тьебо. Именно м. Тьебо создал буланжизм. Он был не единственным фактором, способствовавшим развитию этого движения. Другой журналист, хорошо известный на бульварах м. Артур Мейер, владелец газеты «Голуа» (Gaulois), граф Диллон и личный секретарь графа де Пари маркиз де Бовуар — все они сыграли свою роль. Все трое были людьми далеко недюжинного ума, которые разглядели в этом человеке, привлекшем внимание Франции, возможности вернуть на престол их предков тех Орлеанских принцев, которые не смогли заручиться поддержкой маршала Мак-Магона в период его правления в Елисейском дворце.

По мнению закулисных наблюдателей, именно эти три человека стояли у истоков этой необычайной авантюры, которая так плачевно закончилась для ее главного героя. Кроме того, они вовлекли в предприятие еще три сильных элемента — Анри Рошфора, графа Альбера де Муна и герцогиню д’Юзес, в то время как под их влиянием борцами за это дело стали, хотя и в меньшей степени, такие люди, как Поль Дерулед и Жорж Лагер — адвокат великого таланта, о котором тем не менее сегодня забыли, — и Люсьен Миллевой, которому было поручено одно из важнейших заданий, когда-либо вверяемых своими сторонниками тем, кто играл именем Буланже.

Как ни странно, каждый из этих людей, вплоть до мадам Адам, которая почти помимо своей воли также оказалась втянута в многочисленные темные интриги, порожденные буланжизмом, работал ради иной цели. Герцогиня д’Юзес, когда ее попросили внести финансовый вклад в успех предприятия, руководствовалась тайным желанием стать эгерией нового героя, чья звезда восходила на небосводе жизни ее страны, и править этой страной под его именем. Альбер де Мун думал только о реставрации монархии. Маркиз де Бовуар видел себя настолько прочно утвердившимся в доверии графа де Пари, что последний сочтет себя за честь поддержать его всякий раз, когда в очередной раз произойдет одна из тех финансовых катастроф, которые были для него периодическим явлением. Анри Рошфор руководствовался своей вечной манией выступать против любого существующего правительства, манией, которой он был обязан своим успехом в качестве журналиста и политика и которой он предался бы с еще большим вирулентным упорством, чем прежде, если бы какая-то прихоть судьбы действительно вознесла на вершину Буланже и его вороного коня. Артур Мейер видел в этом предприятии возможность представить себя миру в качестве государственного деятеля, коим он искренне себя считал. Другие, такие как Дерулед, воображали, что Генерал завоюет концом своего меча те провинции, которые были вырваны у Франции; или Лагер, надеявшийся на солидное финансовое вознаграждение, и Миллевой, стремившийся стать премьер-министром при Президенте Республики по своему вкусу — все эти люди работали одними и теми же инструментами ради разных целей. Они были заинтересованы в поддерживаемом ими деле, но не верили в него иначе как в средство для достижения цели.

Стали ли бы они продолжать борьбу под тем же флагом, если бы это дело восторжествовало, — это другой вопрос. Очень вероятно, что нет; но пока длилась борьба, они бросались в нее со всеми способностями к добру или злу, которыми их наделила природа. И когда битва была проиграна, разочарование оказалось одинаково горьким для каждого из них.

Любая попытка проанализировать различные фазы, через которые пришлось пройти буланжизму, может привести лишь к удивлению тем, что он смог сохранять свою популярность столь относительно продолжительное время, а также тем, что он вызвал серьезные опасения, пронизывавшие ряды республиканских сторонников правительства. У партии не было никакого лидера, кроме нерешительного Генерала, которого она усыновила.

Мадам д’Юзес, обладавшая значительным состоянием благодаря своей матери, была женщиной, которая никогда не отличалась красотой. Она была умна, как и все члены семьи Мортемар, к которой принадлежала, амбициозна, довольно тиранична по характеру и вспыльчива, когда ей возражали или досаждали. Она овдовела в молодости и занимала видное положение в Сен-Жерменском предместье благодаря своему громкому имени и огромным богатствам. Одна из ее дочерей была замужем за герцогом де Бриссаком, вторая — за герцогиней де Люинь. Она состояла в родстве с самой чистокровной аристократией Франции, и если бы придворная субординация была в моде, она занимала бы первое место. Ей нечего было приобретать и все было потеряно при бросании в объятия «Храброго генерала», и причина, побудившая ее примкнуть к рядам буланжизма, должно быть, заключалась в том, что она вообразила: когда «Король» снова вступит в свои права, сыгранная ею в этой реставрации роль завоюет ей первостепенное место в его доверии, обеспечит ей исключительное положение среди рядов его советников. Кроме того, если говорить правду, как и многие женщины до нее, она была очарована личным обаянием Буланже, и в его присутствии ее сердце, пусть уже и старое, начинало биться чуть быстрее обычного. Ее желание спасти своего кумира от чар женщины, державшей его привязанным к своим юбкам, также могло иметь некоторое отношение к той легкости, с которой она открыла ему свой кошелек и двери своего дома.

Она стала не только его другом, но и конфиденткой его амбиций; его разочарований; его возрастающей горечи из-за ежедневных оскорблений и клеветы, которые сыпались на него со стороны некоторых его бывших друзей, обвинявших его в измене их партии; его сомнений относительно так называемых добродетелей республиканцев, а также самой Республики. Она утешала его, отвлекала его мысли от столь досадных вопросов и старалась почти незаметно склонить на сторону собственных политических идей. Наконец ей показалось, что это удалось; но у нее не хватило проницательности, чтобы оценить истинный характер Буланже, который никогда ничего не понимал в политике, кроме старой поговорки: «Убирайся отсюда, чтобы я мог занять твое место!» («Otes toi de là, que je m’y mette!»)

Граф Альбер де Мун был единственным по-настоящему сильным человеком, примкнувшим к рядам буланжистов — я имею в виду сильным в смысле принципов и убеждений. Он был сыном очаровательной Евгении де ла Ферроне, одной из самых восхитительных в галерее восхитительных женщин, украшающих столь широко читаемую книгу «Рассказ одной сестры» (Récit d’une Sœur) госпожи Огастес Крейвен. Провидение щедро оделило его всеми качествами — физическими, моральными и интеллектуальными, — которые помогают сделать человека привлекательным. Более того, он обладал талантом и замечательным красноречием и верил в монархию как в систему и традицию, хранить верность которой завещало ему все его прошлое, а также прошлое его рода. Он искренне надеялся, что через Буланже восторжествует дело, которому он посвятил свою жизнь, и не колеблясь предоставил Генералу престиж своего личного влияния на собственных сторонников.

Герцогиня д’Юзес и граф Альбер де Мун были самыми искренними участниками этой крайне неискренней авантюры. Она ничего не могла добавить к тому, чем они уже обладали, и могла, напротив, существенно поставить под угрозу их положение среди прежних друзей в случае неудачного исхода. Честь им и хвала. По меньшей мере, они не преследовали иных целей, кроме удовлетворения своих патриотических чувств. Возможно, они были наивны в своей преданности, но в ее составе не было ничего от низости, мелких чувств мести или мирского торжества.

Вряд ли то же самое можно сказать о других, кого я уже упоминала. Лагер принадлежал к тому типу кондотьеров, которые встречаются на страницах истории итальянских республик, готовых на все, кроме как повернуть назад с начатого предприятия, чьи руки всегда были открыты для приема, но не для отдачи, чьи амбиции были велики, но бескорыстие ограничено, кто смотрел на наслаждения текущего часа и на удовлетворение сиюминутных прихотей, но никогда — вперед; кто не мог предвидеть последствий своих поступков, потому что знал, что они падут на чужие головы, а не на их собственные. Лагер был блестящим человеком, но обладал характером, не внушающим доверия и готовности к самопожертвованию, — одним из тех орудий, которые незаменимы в любом заговоре. Его красноречие не имело себе равных, его остроумие было просто поразительным, а манера обращаться с иронией как с оружием — совершенно неописуемой; но хотя он был политиком, он не был политическим деятелем и тем более государственным мужем.

Дерулед был патриотом, если патриотизм синонимичен фанатизму. Он мог влиять на массы потоком своих слов. Способен ли он был вести их за собой — вопрос, остающийся без ответа по сей день, и можно извинить тех, кто питает сомнения относительно его способностей в этом отношении. Он сделал себе имя своими антигерманскими настроениями; он придал ему еще большую значимость своим отношением к заговору Буланже; но когда он поставил свою несомненную популярность на службу Генералу, он сделал это с намерением работать на благо Республики и стал бы его злейшим врагом, если бы обнаружил, что Буланже — лишь инструмент орлеанской партии.

Что касается Миллевоя, то тут дело обстояло иначе. Он был единственным среди всех этих попутчиков на одном корабле, кто обладал чем-то вроде политической проницательности и понимал, что, когда кто-то стремится свергнуть правительство какой-либо страны, необходимо заручиться сильными симпатиями за рубежом, чтобы впоследствии не встретить препятствий на своем пути. У него тоже были патриотические чувства, близкие к чувствам Деруледа, но он отличался большей проницательностью и именно он заблуждался, воображая, что сможет добыть для генерала Буланже поддержку не кого-нибудь, а самого Царя всея Руси.

Когда происходили события, о которых я собираюсь рассказать, франко-русское сближение еще не произошло. В 1888 году идея союза с Францией не была популярна в России, и особенно сильно ее Министерство иностранных дел тяготело к Германии. Тем не менее Миллевой решил лично убедиться, нельзя ли преодолеть определенное недоверие, существовавшее в российских официальных сферах в отношении Французской Республики. Он решил предложить взамен молчаливое согласие на пожизненное избрание генерала Буланже ее Президентом, оборонительный союз против Германии и Австрии, а также поддержку Франции в случае, если Россия пожелает урегулировать в свою пользу давно назревший вопрос о проливах и Босфоре.

В этом эпизоде заключается единственная попытка серьезности в буланжистском заговоре, и было бы жаль, если бы он остался в той темноте, которой до сих пор был окутан. Миллевой, чтобы осувоствить разработанный им план, обратился к мадам Адам (Жюльетте Ламбер) и попросил у нее совета. Жюльетта Ламбер, все еще мечтавшая об идеальной Республике, поставила на службу Миллевою весь свой гений и все свое сердце. Она дала ему рекомендательное письмо к своей подруге в Петербурге, женщине, хорошо известной в кругах при двором; и, чтобы обеспечить успех Миллевоя, который весьма тщательно скрывал от нее тот факт, что он хочет заручиться симпатиями России в пользу генерала Буланже — говоря ей скорее, что его цель заключается в том, чтобы предложить от имени республиканской партии союз против Германии, — она передала ему определенные политические документы, призванные помочь ему в его опасной авантюре.

Миллевой сначала отправил в Санкт-Петербург свою подругу, мисс Мод Гонн, прелестную ирландскую девушку, которая с тех пор широко прославилась благодаря своей защите фенианизма.

Мисс Мод Гонн благополучно прибыла в Россию, и благодаря ее усилиям и усилиям той русской дамы, о которой я уже упоминала, Миллевой был представлен м. Победоносцеву, бывшему тогда Обер-прокурором Святейшего Синода и личным другом Александра III, который пообещал, что сам передаст Государю документы, оставленные Миллевоем на его попечение.

Во время этой аудиенции, которую русский государственный деятель даровал французскому политику, последний сразу же затронул вопрос о генерале Буланже, но это не встретило никакого отклика. Царь был слишком проницательным человеком, чтобы позволить втянуть себя в авантюру, которая, помимо всего прочего, несла на себе оттенок комизма. Мечты Миллевоя были разрушены, но семена, посеянные его поездкой, должны были принести плоды совершенно неожиданным образом гораздо позже.

Мадам Адам пришла в ярость, когда услышала, что Миллевой вместо того, чтобы отстаивать дело Республики, попытался выдвинуть дело генерала Буланже. Она не только отвернулась от него, когда он вернулся с поникшей головой из своей поездки, но и примкнула к рядам противников псевдогероя, став одной из советниц м. Констана в кампании, которую последний вел со столь большим успехом против буланжизма и его главных лидеров.

М. Артур Мейер, о котором я уже вскользь упоминала, больше находится на своем месте среди журналистов, чем в рядах политических деятелей. Он представляет собой любопытную фигуру в калейдоскопической картине, которую представляет собой сегодняшнее парижское общество, и хотя за его плечами нет аристократических предков, он всегда является желанным и долгожданным гостем в избранных салонах города.

Поэтому едва ли приходится удивляться тому, что с такими элементами буланжистская партия была обречена на провал. Она родилась случайно из воображения человека, которому нечего было делать, кроме как пытаться поднять бурю в стакане воды. Ей не хватало лидера, и ей требовались солдаты, чтобы толкать ее вперед. К сожалению, она привлекла политиков, каждый из которых хотел использовать ее для продвижения собственного дела, и ею руководил влюбленный мужчина, который предпочитал ласки мадам де Боннемен перспективе оказаться за решеткой, а впоследствии был увлечен в Елисейский двор энтузиазмом опьяненной нации, которая поднялась бы как один человек, чтобы освободить его, если бы правительство попыталось его захватить.

М. Констан, один из самых способных премьер-министров, какие когда-либо были у Франции, оценил острую ситуацию с абсолютной точностью. Генерал Буланже в тюрьме представлял опасность для безопасности Республики; генерал Буланже в добровольном изгнании перестал быть предметом страха для кого бы то ни было. Во Франции, больше чем в любой другой стране, трусость фатальна. Она отвернулась от своего кумира вчерашнего дня, когда обнаружила, что у него не хватило мужества пойти хотя бы на один риск ради обеспечения своего будущего триумфа. Когда м. Констан тайным образом донес до сведения «Храброго генерала», что он должен быть арестован ночью, а также сумел заручиться содействием мадам де Боннемен в ее страхе потерять любовника, судьба буланжизма была предрешена. Лишенное своего вождя и его престижа — что было гораздо важнее, поскольку именно на этот престиж лидеры партии рассчитывали гораздо больше, чем на самого человека, — заброшенное дело, которое он воплощал, неизбежно должно было с грохотом рухнуть и похоронить все под своими обломками.

Что касается героини этой полуфарсовой и полудраматической авантюры, то она скончалась вскоре после ее развязки. Когда Буланже бежал из Франции по ее настоятельной просьбе, она уже была обречена, и, что хуже всего, она знала это. Она была достаточно эгоистична, чтобы пожелать сохранить для себя на те немногие дни, что остались ей на земле, любовь обожаемого ею мужчины, и, серьезно говоря, кто может ее в этом упрекнуть? Конечно, будь Буланже из того теста, из которого делаются заговорщики, он принес бы ее в жертву на алтаре своей будущей славы. Это был бы мужской эгоистичный поступок, и хотя его сторонники могут сожалеть, что он не проявил его, другим можно простить, если они видят искупительную черту во всех тех безумствах, которые навсегда останутся неотделимы от имени Буланже, в той слабости, которая заставила его потерять и уничтожить политическую партию, потому что он не мог вынести вида плачущей женщины. Несомненно, он искренне любил мадам де Боннемен; его самоубийство — тому доказательство.

ГЛАВА XXII Панамский скандал

Одним из самых печальных среди множества печальных скандалов, запятнавших доброе имя Третьей республики, безусловно, стало злополучное предприятие, связанное с Панамским каналом. Оно породило столь презренные интриги, вывело на свет столь унизительные корыстолюбия, вызвало такую ожесточенную вражду, что остается лишь удивляться, как сама Республика не погибла в образовавшемся море грязи, которое вылилось как на нее саму, так и на ее ведущих деятелей.

Было бы трудно описать все хитросплетения этого памятного дела, но можно попытаться обрисовать его различные фазы в той мере, в какой они стали известны. Почти невозможно определить ту грань, где заканчивается правда и начинается вымысел в этой нераспутываемой путанице, возникшей из страха одних, алчности других и всеобщей коррупции везде. Это больнее ударило по людям еще и потому, что произошло в стране, где установление республиканского правительства было встречено с радостью теми, кто обвинял Империю в том, что она принесла с собой систему взяток (pots de vin, если использовать типичное французское выражение), о которой ярые радикалы, такие как Ранк, например, всегда отзывались с таким презрением.

Что бы ни произошло позже, панамское предприятие в своем начале было совершенно честным. Высокая честность Фердинанда де Лессепса сама по себе являлась бы идеальной гарантией намерений его организаторов, даже если бы они были никому не известными людьми, каковых на самом деле не было. Но трудности, которые представляло все это дело, так и не были должным образом оценены, а блестящий успех Суэцкого канала ослепил глаза тех, кто стремился подражать ему в иных условиях и без моральной помощи таких влиятельных лиц, как император Наполеон III и хедив Исмаил. Без этого даже гений Лессепса мог оказаться недостаточным перед лицом противодействия, которое Англия оказывала строительству канала.

Сам Лессепс постарел и благодаря атмосфере лести, которой был окружен, пришел к убеждению, что невозможного не будет, как только он к этому подключится. В то же время он наивно признавал, что не имеет ни малейшего представления ни о стране, ни о местных условиях, с которыми строители нового канала столкнутся в ходе практической работы.

Первой возникшей трудностью стала, конечно, нехватка денег. Вскоре выяснилось, что первоначально подписанные фонды окажутся совершенно недостаточными. Тогда у кого-то возникла злосчастная идея обратиться к правительству за разрешением на организацию общественной лотереи, доходы от которой предполагалось направить на строительство канала.

Именно выпуск этих так называемых панамских облигаций должен был завершиться катастрофой, абсолютно беспрецедентной в анналах французских финансов, которая поразила страну в самое сердце, поскольку ее главными жертвами стали представители беднейших слоев населения, очарованные магическим именем Фердинанда де Лессепса.

Однако лотерею оказалось не так-то легко организовать, и поначалу она встретила значительное сопротивление в политических кругах. Лотереи не пользовались благосклонностью; та из них, целью которой было продолжение предприятия, которое в конце концов не было французским и не давало никаких гарантий того, что останется в французских руках, не вызывала сочувствия; действительно, несколько ведущих политиков открыто заявляли, что сделают все от них зависящее, чтобы дискредитировать этот план. С другой стороны, нужны были деньги, и, что еще важнее, директорам новой компании не хватило мужества открыто заявить, что, поскольку результаты подписки не оправдали их ожиданий, лучшим выходом будет объявить добровольную ликвидацию.

Но, приняв такой курс, пришлось бы открыто признать поражение, и даже такой честный человек, как Шарль де Лессепс, отпрянул перед подобным шагом, прекрасно осознавая бурю ругани, которую он вызовет со всех сторон. Поэтому директора стали искать вокруг себя средства к спасению, и выпуск лотерейных облигаций показался лучшим решением.

С этого момента началась печальная история и был запущен опрометчивый процесс, который привел седины великого Фердинанда де Лессепса в могилу в скорби и позоре. Необходимо было получить разрешение правительства — мытьем или катанием, — и необходимость спасти дело, на которое было возложено столько надежд и которое уже стоило столько денег, убедила администраторов Панамской компании прислушаться к соблазнительным советам, исходившим от таких людей, как Корнелиус Герц или Артон, и прибегнуть к убеждению с помощью чеков, предлагаемых с необходимой осмотрительностью, чтобы склонить на свою сторону несколько строптивых совестливых людей, которые до тех пор отказывались убеждаться в необходимости выпуска панамских лотерейных облигаций.

Уже этот факт сам по себе был достаточно печален. К несчастью, он усугублялся политическими страстями, и все враги правительства, которые впоследствии первыми кричали о том, что этот скандал следовало предотвратить любой ценой, что заслуги перед родиной человека, известного повсюду под именем «Великого француза» (Grand Français), должны были гарантировать его от столь гнусных нападок, которые со всех сторон начали обрушиваться на его честь, в то время были самыми ярыми в своих криках против него и против той легкомысленности, с которой он позволил втянуть себя в авантюру, в конечном счете приведшую его на скамью подсудимых.

Дело в том, что скандал, связанный с панамским предприятием, никогда не достиг бы таких масштабов, если бы не страсти роялистской партии, которая полагала, что ситуация при правильной организации может сокрушить Республику и позволить им установить на ее месте монархию. Они хотели дискредитировать правительство, находившееся тогда у власти, дискредитировать обе законодательные палаты — короче говоря, дискредитировать Францию; но меньше всего они думали именно о Франции.

Я нахожу подтверждение этому утверждению в книге, изданной несколько лет назад Артуром Мейером, в которой он среди прочего упоминает панамское дело и рассказывает, как он заходил к Шарлю де Лессепсу в то время, когда правда только начинала просачиваться наружу, и говорил ему, что ради спасения собственной шкуры тот должен превратить частный скандал в публичную демонстрацию коррупции, царящей в французских политических кругах.

Шарль де Лессепс, к чести его будь сказано, оказался не способен опуститься до такого предложения, и его ответ заслуживает того, чтобы быть приведенным целиком, ибо он иллюстрирует его врожденную честность лучше, чем это сделали бы тысячи панегириков:

«Моя совесть запрещает мне отвечать вам», — сказал он Артуру Мейеру, когда тот умолял его назвать лиц, которым Панамская компания щедрой рукой раздавала чеки. — «Предположим даже, что я отрицаю это, — что директора или друзья Панамской компании в целях служения ее интересам прибегали к мерам, которые со своей стороны я всегда буду осуждать, неужели вы думаете, что я имею право клеймить людей, которые доверились моей верности и моей осмотрительности? Нет, я ничего не скажу; и более того, мне нечего сказать. Наша честность победоносно выйдет из всей этой кампании, которая была начата против нас и которую я оплакиваю гораздо больше ради отца, чем ради нас самих. И кроме того, я должен добавить — и я говорю с вами сейчас с абсолютной откровенностью, — я дорожу Республикой. Я не стану заходить так далеко и говорить, что мой республиканский идеал достиг своего пика в данный момент, но мое желание состоит в том, чтобы избавить Республику от позора погружения в тот поток грязи, который вы не колеблясь выливаете на нее. Вы принадлежите к партии, которая имеет особые взгляды на этот предмет; ваше личное дело — принимать ее методы или нет, но я вам определенно помогать не буду».

Мейеру пришлось довольствоваться этим гордым ответом, который тем более заслуживает восхищения, что в момент, когда он так великодушно отказывался покупать собственное спасение ценой разоблачения тех, кто доверился его чести, Шарль де Лессепс прекрасно знал: те самые люди, которых он пытался защитить, сами готовились сбросить его за борт ради спасения своей уже подорванной репутации. Тем не менее, когда редактор газеты «Голуа» (Gaulois) стал допытываться у него, правдой ли было то, что барон Жак Рейнах уполномочен был сглаживать робкие совести некоторых депутатов и политических деятелей, и не фигурирует ли его имя в книгах Панамской компании в качестве получателя огромных сумм денег, он был вынужден признать: относительно этого пункта, поскольку счета Панамской компании открыты для проверки ее акционерами, он не может скрывать тот факт, что имя барона фигурирует в ее книгах как получившего сумму в пять миллионов франков.

Это было немного, но для человека, наделенного журналистскими качествами Артура Мейера, этого оказалось достаточно. Он немедленно приступил к расследованию того, что барон Рейнах сделал с этими миллионами, которые были так щедро предоставлены в его распоряжение, и очень скоро обнаружил, что упомянутые пять миллионов были переведены в банкирский дом под названием «Тьерри», владельцем которого на правах компаньона с правом участия был тот самый Жак Рейнах.

Как только этот факт был установлен, все остальное стало детской забавой. Мейер очень быстро добыл необходимые доказательства того, что значительное число депутатов получило крупные взятки за голосование в пользу выпуска панамских лотерейных облигаций. Он также обнаружил кое-что еще, а именно то, что эта коррупция породила огромную систему шантажа, которая истощила все ресурсы Панамской компании. Она жестоко искупила свою первоначальную ошибку и была вынуждена дорого заплатить за нее в буквальном смысле этого слова. Множество авантюристов угрожало ей разоблачениями, разглашения которых она не могла рисковать допустить, и снежный ком, пущенный в ход, очень скоро превратился в лавину, которая увлекла за собой не только деньги несчастных акционеров, но и честь и репутацию директоров этого обреченного предприятия.

Мейер, посоветовавшись со своим верным соратником Корнели, прославившимся в газете «Фигаро» (Figaro), ни на секунду не сомневался в том, что ему нужно делать. Он твердо верил, что, подняв грандиозный скандал, доказательства которого столь неожиданным образом оказались в пределах его досягаемости, он вызовет падение Республики и тем самым проложит путь к реставрации монархии. События показали, что он глубоко заблуждался, потому что панамский скандал не погубил Республику, он лишь сверг нескольких политиков и несколько кабинетов, а позор от него пал, пожалуй, больше на тех, кто предавал его гласности, чем на тех несчастных существ, которые несли за него ответственность, не осознавая бездны, в которую их забросит собственное легкомыслие.

Человеком, который запустил этот процесс, был депутат от ультраправых, м. Жюль Делаэ, член парламента от департамента Мен и Луара. Он не колеблясь предал позору многих своих коллег, чьи руки он, возможно, пожимал за несколько часов до того, как предать их бесчестью. Он бросил в качестве вызова Франции, а также всей Европе имена 104 депутатов, чья совесть не устояла перед очарованием всемогущего чека.

Мне доводилось встрещаться с м. Делаэ, и справедливости ради я должна сказать, что он всегда утверждал: он никогда не думал, что его речь возымеет те ужасные последствия, которые за ней последовали. Он ни в коей мере не ожидал, что этот список из 104 депутатов составляет лишь малую долю людей, которые под тем или иным предлогом получали деньги из казны Панамской компании. Он никогда не допускал и даже не считал возможным, что директора этой компании настолько потеряют голову, что будут прислушиваться к каждой угрозе, подчиняться любому вымогательству и выплачивать — платить без разбора и колебаний — огромные суммы за молчание, которые выкачивались из них в половине случаев людьми, вовсе не способными причинить им хоть малейший вред.

Дело в том, что в основе всего этого бедствия лежал страх, а неожиданному развитию событий способствовали политические интриги. Немногие должностные лица Панамской компании, управлявшие ее делами после того, как они согласились предложить свою первую взятку и увидели, как она была принята, немедленно попали в лапы шайки шантажистов, спекулировавших на невозможности придания такого дела огласке и на естественном желании предотвратить его утечку не только к акционерам этого злополучного предприятия, но и к самому почтенному Фердинанду де Лессепсу.

Последнее обстоятельство больше всего страшило его сына Шарля. Он не только любил, но и уважал своего отца, чьи седины он хотел бы видеть уходящими в могилу с честью. Он помнил те дни, когда с именем Фердинанда де Лессепса можно было затевать любое предприятие, всегда находя людей, готовых поддержать его и поверить в него. Он еще не забыл похвалы, расточаемые «Великому французу» не только на его собственной родине, но и повсюду в Европе, и везде, где бы тот ни появлялся. Он слишком хорошо знал чистоту намерений, которая всегда отличала храброго старика, выставленного у позорного столба той же самой публикой, которая приветствовала его несколько месяцев назад, и он отдал бы многое за то, чтобы взвалить на собственные плечи груз ответственности, сокрушавший его отца. Он направил все свои усилия на эту единственную цель, и отчасти преуспел, поскольку Провидение оказалось милосерднее людей: оно поразило старого Лессепса в преклонном возрасте и опустило завесу забвения на его некогда мощный разум.

Он так и не узнал, что был приговорен к тюремному заключению, он ничего не понял в трагедии, жалким героем которой являлся. Он умер в блаженном неведении обо всем зле, прилипшем к его имени, обо всем скандале, окружавшем его последние часы. Его жена героически защищала его от вторжения любого чужака, который неосторожным словом мог бы пробудить его подозрения. Его сын неизменно бодрствовал возле его кресла и говорил ему о надежде и будущих славах, которые прибавятся к тем, что он уже завоевал. В своей привязанности, своей сыновей преданности отцу Шарль де Лессепс был героем, и даже самые злые его критики склоняли головы перед мужеством, с которым он подвергал себя любым упрекам и принимал на себя всю вину, лишь бы пощадить старика, сидевшего в кресле у камина, думавшего об успехах прошлого и не ведавшего о трагедии настоящего.