«Франция за кулисами: Пятьдесят лет общественной и политической жизни»

После падения Империи Сент-Жерменское предместье начало выходить из уединения, жить чуть больше в Париже и чуть меньше в деревенских замках. Оно участвовало в тех увеселениях, которые имели место, и даже показывалось на приемах в Елисейском дворце — сначала робко, пока ими руководили м. и мадам Тьер, а затем смелее после их смены маршалом Мак-Магоном и его супругой. Затем различные члены орлеанской семьи открыли свои двери для избранных гостей, а салоны Ротшильдов превратились в нейтральное место встреч, где со временем люди с разными политическими взглядами видели друг друга и общались, по крайней мере в сфере светских отношений. Спорт, дотоле абсолютно незнакомый высшим классам, вошел в моду и сделал для разрушения барьеров, разделявших жившие дотоле в уединенном величии различные светские кружки и котерии, больше чего бы то ни было. Посольства также способствовали сближению представителей различных слоев модного французского общества, поскольку верховенство Парижа в некотором роде стало менее абсолютным, нежели при Наполеоне III. Тот факт, что республиканское правительство взывало к патриотизму некоторых членов старой отечественной знати, дабы помочь ему в задаче восстановления престижа Франции за рубежом — например, отправив герцога де Бисачья в Лондон в качестве посла, а виконта де Гонто-Бирона в Берлин в том же качестве, — также многое сделал для привлечения сторонников и приобретения большей симпатии, нежели Империя снискала себе на старте. Люди чувствовали, что нынешнее положение вещей лишь преходяще и что существование этой Республики, которой никто не ожидал и не предвидел еще за несколько дней до того, как она стала свершившимся фактом, должно очень быстро подойти к концу, особенно при маршале, который, как твердо верили, употребит все свое влияние ради возвращения династии Бурбонов на трон Франции.

Легитимисты также располагали значительными финансовыми средствами, которые сумели накопить за все годы своего добровольного затворничества. Это давало им явное преимущество перед бонапартистами, чья казна, во многом зависевшая от щедрости Императора, оказалась в весьма плачевном состоянии после утраты этого источника. Дамы, председательствовавшие в салонах, задававших тон парижскому обществу и чьи двери были широко распахнуты для всех желающих — такие светские лидеры, как графиня Валевская, принцесса Паулина Меттерних, маркиза де Шасселу-Лоба и графиня Ташер де ла Пажери, — либо покинули Париж, либо удалились от света, либо лишились средств принимать гостей с прежним великолепием. Из хозяек былых времен осталось лишь очень немногие, такие как графиня Эдмон де Пурталес, баронессы Альфонс и Гюстав де Ротшильд и принцесса де Саган, и именно в их домах состоялись первые приемы после ужасов войны и Коммуны. Под их патронажем Париж обнаружил, что все еще способен радоваться жизни, хотя безумная погоня за увеселениями, предшествовавшая им, уже канула в Лету. А затем несколько салонов, прежде герметично закрытых, внезапно начали череду приемов, на которых граф и графиня Парижские часто появлялись, особенно после того, как их старшая дочь, принцесса Амелия Орлеанская, будущая королева Португалии, начала выходить в свет. Среди них можно упомянуть салоны герцогини Галльеры и герцогини де Ларошфуко-Бисачья — после возвращения последней из Лондона и ухода герцога от общественной деятельности.

Герцогиня де Бисачья, урожденная принцесса Мария де Линь, была весьма важной персоной в парижском обществе, на которое она имела реальное влияние благодаря огромному состоянию мужа, красивому особняку на улице Варенн и роскоши, помпезности и величию, демонстрировавшимся на ее многочисленных приемах. Фактором, также способствовавшим ее популярности, были союзы, объединявшие Ларошфуко со старейшей знатью Франции и самыми могущественными представителями парижской котерии «du Faubourg St. Germain». Старшая дочь герцога от первого брака, мадемуазель де Полиньяк, была герцогиней де Люин — вдовой герцога де Люина, храброго павшего в сражении при Пате в 1870 году, в то время как его вторая и третья дочери со временем стали принцессой де Линь и герцогиней д’Аркур; его старший сын должен был жениться на единственной дочери герцога де Латремуй, одной из богатейших наследниц Франции.

Лично герцог де Ларошфуко-Бисачья был напыщенным субъектом с манерами придворного джентльмена, каковых он, несомненно, и придерживался, обладая как раз достаточным остроумием, чтобы держаться наравне с окружавшими его людьми. Он был превосходного мнения о собственных способностях, чувствовал себя рожденным для великих дел и предназначенным для еще больших. У него был деспотичный темперамент, и манера приветствовать тех, кто заходил к нему или кого он встречал в чужих домах, была решительно надменной. Он полагал себя стоящим над человечеством в такой же мере, в какой его светское положение и состояние превосходили положение и состояние большинства людей. Одним словом, он всюду носил с собой свою герцогскую корону и даже во сне помнил, что должен заботиться о ней — или, скорее, что она должна заботиться о нем. Он не допускал, чтобы кто-нибудь мог забыть о должном к нему уважении, и когда в преклонном возрасте он взял вторые жены молодую и живую Марию де Линь, он ни на секунду не мог подумать, что не представляет для нее во всех отношениях идеального мужа или что ее фантазия могла бы привести ее к выбору более молодого, красивого и веселого спутника жизни.

Герцогиня, впрочем, очень скоро преуспела в поисках развлечений в иных направлениях, нежели постоянное общество напыщенного и торжественного мужа. Она принадлежала к тем существам, которым всегда удается урвать от жизни лучшие блага. Будучи уверена в своем положении и придя к выводу, что тщеславие герцога никогда не позволит ему подумать, будто жена может искать за его пределами счастья, на которое имеет право каждая женщина, она сумела устроить свое существование так, чтобы многочисленные розы помогали ей выносить его шипы. Было время, когда почти каждый выдающийся мужчина в парижском обществе оказывался в числе поклонников герцогини де Бисачья, а заодно и ее друзей. Она всегда была приятной, неизменно доброй, добродушной, готовой сделать счастливыми других. Красивая в юности, она очень быстро располнела, но это не мешало ей разъезжать повсюду и посещать любые приемы, где считалось модным быть замеченной. Она любила наряды, но всегда выглядела неаккуратно — возможно, из-за своей полноты. Тиару она обычно водружала на голову так, что через пять минут после закрепления та сдвигалась набекрень и висела на один бок, но хотя это придавало всей ее особе оригинальный вид, смешной она не казалась, в отличие от другой женщины на ее месте. Герцогиня не могла выглядеть нелепо, что бы она ни носила и что бы ни делала. Она была истинной великой дамой, даже когда не отличалась светскостью, что случалось нередко, ибо ее манеры были подчеркнуто бесцеремонными и несли в себе налет богемности, редко встречающийся в кругах, где она обычно вращалась. Я употребляю слово «обычно» намеренно, поскольку бывали времена, когда герцогиня не возражала против посещения с тем или иным из многочисленных друзей мест и людей более или менее неконвенциональных. Но так или иначе, что бы она ни делала или ни говорила, никто, казалось, не обращал на это внимания, и она до конца оставалась любимицей общества, над которым царила почти сорок лет и по которому скучают по сей день.

Мадам де Бисачья страстно любила принимать гостей и давала в своем особняке на улице Варенн пышные приемы, которые считались достопримечательностями на горизонте модного Парижа. Приемы эти отличались чрезвычайной торжественностью; иными они быть и не могли в присутствии герцога. В течение септерната маршала Мак-Магона они были частыми, неизменно и всегда удостаиваемыми присутствием пары особ королевской крови. У герцогини была величавая манера принимать гостей, и когда она стояла на вершине своей прекрасной старинной лестницы, то с головы до ног казалась одной из тех великих дам XVIII века, каких мы видим на полотнах Латура или Ларжильера — королевой без короны, но с придворными и в окружении царственного великолепия.

Ходили слухи, что на этих празднествах, происходивших в особняке Бисачья, замышлялись многие темные заговоры против Республики. Граф Парижский имел обыкновение принимать в отдаленной комнате кое-кого из своих приверженцев, пока его дочь танцевала в бальной зале, а графиня давала аудиенции дамам, жаждавшим быть представленными ей, с тем достоинством, которое она переняла во дворце Мадрида, где появилась на свет. Именно под эгидой герцога лидеры легитимистской партии убедили главу Орлеанского дома в том, что ради возвращения трона, потерянного его дедом, необходимо совершить примирение между ним и графом де Шамбором; там же был задуман заговор с целью убедить маршала Мак-Магона содействовать реставрации, которая не только желалась, но в определенном смысле уже почиталась решенным делом среди большинства гостей приемов в особняке Бисачья.

Все это теперь ушло в прошлое. Добродушная герцогиня Мари скончалась много лет назад, а напыщенный маленький герцог последовал за ней в могилу; их старший сын также исчез с этой земной сцены, в то время как его вдова, Шарлотта де ла Тремуй, живет уединенно и вращается совсем в другом кругу, нежели тот, что некогда посещал салоны мадам де Бисачча. Особняк на улице Варенн принадлежит второму сыну герцогини, который унаследовал от дяди титул герцога де Дудувиль и женился на внучке г-на Блана, прославившегося в Монако, — женщине с большим апломбом, чем очарованием, которая знает цену миллионам, принесенным ею мужу в качестве приданого, и которая никогда не сможет сыграть в парижском обществе ту роль, которую так успешно исполняла ее свекровь.

Я уже говорила, что старшая дочь герцога де Бисачча была замужем за герцогом де Люине. Она овдовела в двадцать лет и больше не выходила замуж, предпочитая сохранить свое громкое имя и титул, понимая, что это не помешает ей жить так, как ей больше нравится. Она была очаровательным созданием, эта герцогиня де Люине, одаренная большими талантами и обладающая пленительными манерами, совершенно ей свойственными. Люди, знавшие ее близко, утверждали, что у нее был скверный характер, но широкая публика об этом не знала, и совершенно точно, что ее искренне любили почти все, кто с ней общался. Большую часть года она жила в своем замке Дампьер, оставленном ей герцогом в пожизненное пользование, и принимала гостей с великим великолепием в этом историческом поместье, прославленном памятью всех знаменитых людей, которым оно принадлежало ранее или которые гостевали под его крышей. Злопыхатели утверждали, что в годы несовершеннолетия своих детей она умуснилась растратить значительную часть их отцовского состояния, находившегося под ее личным управлением, и несомненно, что ее сын, нынешний герцог, несмотря на солидное приданое, принесенное его женой — дочерью герцогини д’Юзэс, прославившейся в истории с Буланже, — был вынужден соблюдать строжайшую экономию, чтобы вернуть дому де Люине хотя бы часть его былого блеска. Но при жизни герцогини Иоланды никто не смел и намекать на то, как небрежно она относилась к интересам своих детей; она правила ими деспотично и никогда не позволяла им ставить под сомнение то, что она решала сделать. На ее счет ходли темные слухи, но мы можем считать их клеветой и помнить ее как одну из самых приятных женщин среди тех, что царили в парижском обществе в описываемый мной период.

Род Ларошфуко был чрезвычайно многочисленным, разделявшимся на бесчисленное множество ветвей, и из-за сходства имен возникало немало путаницы, пока не удавалось установить личность каждого, особенно для тех, кто не слишком искушен в лабиринтах Альманаха Гота.

Граф де Ларошфуко был забавным персонажем, и вряд ли можно было встретить что-либо более комичное, чем его преклонение перед собственным родом. Весь его мир заключался в величии происхождения Ларошфуко, и единственным смыслом его существования, равно как и единственным предметом его размышлений, было желание убедить окружающих смотреть на это так же, как он сам. По его мнению, на первом месте стоял Бог, а сразу за Ним — Ларошфуко, и я не вполне уверена, не считал ли он в глубине души, что даже на небесах им должно быть даровано первенство на пире Вечности перед святыми скромного происхождения.

Рассказывают, что однажды, когда он находился в Англии, кто-то упомянул старинную поговорку, относившуюся к одному из самых благородных семейств Великобритании, в которой говорилось «о всей крови всех Говардов», граф Эмери скромно улыбнулся. «Да, — ответил он, — Говары — великие люди, но я знал и более великих» («Je connais mieux qu’eux»).

Можно себе представить, как посмеивались над этой слабостью столь любезного человека, ибо он поистине был любезен, но тем не менее ему удалось создать для себя уникальное положение в парижском обществе. Он так много и постоянно говорил о своем праве занимать почетное место за каждым обеденным столом, почтить который своим присутствием его приглашали, что в конце концов добился своего, — и никто и не помыслил бы отказать ему в этом. Даже когда он оказывался в одной комнате с герцогом, чье верховенство он изволил признавать и допускать, окружающие неизменно старались выделить ему самое лучшее из оставшихся мест.

Граф Эмери был женат на очаровательной женщине, мадемуазель де Майи-Нель, чей особняк на улице Университета долгие годы считался одним из самых гостеприимных среди множества гостеприимных домов Парижа. Она крайне разборчиво подходила к выбору приглашаемых гостей, но стоило кому-либо переступить ее порог, как она уже никогда не отлучала этих людей от дома и не выказывала к ним ни малейшей холодности, даже если находила их не вполне близкими по духу или приятными. Она была несколько суха и определенно скучна, и те приемы, которые она регулярно устраивала в весенний сезон, отличались всем чем угодно, но только не живостью — отчасти потому, что гости чувствовали: им полагается думать исключительно о величии Ларошфуко и о той чести, которой они удостоились, ступив под кров члена столь прославленного семейства; отчасти же потому, что любое проявление, хотя бы отдаленно напоминающее веселье или радость, казалось неуместным в этих просторных залах, обставленных в стиле XVII века, где на всех стенах висели мрачные портреты умерших и ушедших предков хозяев. Тем не менее, получить приглашение на любое общественное мероприятие от мадам Эмери означало мгновенно обрести вес в парижском обществе, оказавшись наравне с «высшими десятью тысячами», составлявшими ее самый замкнутый круг. По этой причине каждый новоприбывший или иностранец, стремившийся сделать карьеру в свете, считал своим долгом не пропускать ни единого приема в особняке на улице Университета.

Мадам Эмери де Ларошфуко скончалась год или два назад, и гостеприимные двери ее дома с тех пор остаются закрытыми. Ее единственный сын, граф Габриэль, женат на мадемуазель де Ришелье, сестре нынешнего герцога этого имени и дочери овдовевшей герцогини, которая позднее вышла замуж за князя Монако. Княгиня Монако — еврейка по происхождению, дочь банкира Гейне, и графу Эмери пришлось проглотить горькую пилюлю, когда ему потребовалось дать согласие на этот брак единственного сына с девушкой, которая, сколь бы очаровательной она ни была, все же не могла похвастаться тридцатью двумя дворянскими гербами, почитавшимися им в подобных случаях непременным условием. Впрочем, он смирился с этим с большим достоинством, чем мог бы, если бы ему не помогли несколько миллионов и осознание того, что эти капиталы позволят его наследнику поддерживать подобающий его общественному положению образ жизни. Ныне граф Эмери — старый человек, которому далеко за шестьдесят, если не за семьдесят, и в свете он появляется редко, особенно после смерти жены. Его величайшая радость заключается в том, когда у него консультируются по вопросам этикета или просят рассадить гостей за обеденным столом. Его постоянное занятие — изучение Альманаха Гота и подобных изданий. Он счастлив настолько, насколько может быть счастлив человек, не знающий забот, и, вероятно, проживет еще немало лет, будучи настолько забывчивым ко всему, что не касается славы семейства Ларошфуко, что непременно забудет и умереть. Если же он когда-нибудь вспомнит об этом, Сент-Жерменское предместье лишится своего главного авторитета в вопросах светского этикета и старшинства.

ГЛАВА XVI Несколько видных парижских хозяек салонов

Среди дам высшего света, начавших принимать гостей в своих родовых особняках во время президентства маршала Мак-Магона, можно упомянуть герцогиню де Роан, в ту пору еще принцессу де Леон; герцогиню де Галльера, о которой я уже говорила; а также множество хозяек менее значительного круга на светском небосклоне, которые с большим или меньшим энтузиазмом поспешили последовать их примеру. Графиня Мелани де Пурталес вновь открыла двери своего особняка на улице Тронше, равно как и баронесса Альфонс де Ротшильд — свой великолепный дворец на улице Сен-Флорантен, в то время как мадам Эдуар Андре очень скоро сумела — благодаря огромному состоянию мужа и собственному незаурядному художественному таланту — войти в самые избранные круги парижского общества и принимать всех его знаменитостей в своей роскошной резиденции на бульваре Осман.

Мало-помалу светская жизнь стала восстанавливаться, хотя и в совершенно иных масштабах, чем прежде, и, как ни странно, общество сделалось куда менее замкнутым, чем в те времена, когда существовала четкая линия разграничения между так называемым миром Тюильри и прочими котериями, коих было в избытке в столице.

Мадам де Галльера была одной из последних представительниц дам высшего света времен Луи-Филиппа, когда даже знатные дамы проникались определенным налетом буржуазных наклонностей, составлявших отличительную черту того мещанского двора, которым руководила королева Мария-Амелия, где не считалось нарушением этикета появляться перед монархами с зонтиком и где король не колеблясь чистил фрукт перочинным ножом. Мадам де Галльера была вежлива и любезна, во всем безупречна и глубоко убеждена в том исключительном значении, которое придавали ей ее многочисленные миллионы в мире, где она держалась скорее непринужденно, чем радостно. Она принадлежала к котерии, состоявшей из весьма разнородных элементов, среди которых чопорные дамы соседствовали с теми, кто лишь притворялся таковыми, неся на плечах тяжкий груз насыщенного прошлого. Такова была, например, герцогиня де Дино, которая в юности дружила с мадам де Галльера, хотя и была значительно старше последней.

В то время, о котором я говорю, эта потомковая генуэзских дожей и дочь древнего рода Бриньоле-Сале демонстрировала самую истовую преданность Орлеанскому дому и предоставила свой роскошный особняк графу Парижа, который жил в нем до тех пор, пока против него не был приведен в исполнение декрет об изгнании. Именно там он давал прием по случаю свадьбы своей дочери, принцессы Амелии, с наследником португальского престола. Этот прием принес ему в целом дурную удачу, ибо стал причиной ссоры между ним и его капризной хозяйкой, которая, вместо того чтобы завещать ему свое огромное состояние, как она изначально намеревалась, отписала значительную его часть императрице Фридрих Германской, с которой близко сошлась в пору, когда император боролся с ужасами своей последней болезни в Сан-Ремо. Свой парижский особняк она оставила австрийскому императору, и с тех пор в нем располагается его посольство.

Мадам де Галльера была весьма значительной фигурой в парижском обществе, но никто ее не любил, а многие ее опасались, поскольку при желании она умела быть ужасно грубой и обладала особой способностью полностью уничтожать тех, кто ей не нравился или против кого она затаила обиду. Ее отношения с единственным сыном были своеобразными, и по причинам, которые я не берусь обсуждать, он отказался принять малейшую долю ее огромного богатства и носить многочисленные принадлежавшие ей титулы, называя себя просто м-ром Феррари и предпочитая зарабатывать на жизнь собственным трудом, нежели пользоваться миллионами, на которые, как он чувствовал, у него не было морального права. Его твердые принципы восставали против компромиссов, которые никого другого ничуть бы не смутили.

Нынешняя герцогиня де Роан, в то время еще принцесса де Леон, была совсем не похожа на мадам де Галльера. Будучи урожденной мадемуазель де Вертейяк, она принесла князю де Леону при вступлении в брак громадное приданое, вернувшее дому де Роан часть его былого великолепия. На свои деньги она отстроила заново старинный замок Жосселен, превратив его в одну из достопримечательностей Бретани. Приемы, которые она давала в своем особняке на бульваре Инвалидов, отличались чрезвычайной пышностью и многолюдством; о некоторых устроенных там маскарадах говорят по сей день. Она была гостеприимной, доброй, по-своему умной, но несколько склонной к простоватости, возможно, из-за своей полноты и отчасти потому, что все ее манеры были слишком добродушными для того, чтобы считаться изысканными. Глядя на нее, можно было подумать о ком угодно, только не о герцогине де Роан, однако ее очень любили и любят до сих пор, поскольку она всегда проявляла себя щедрой, снисходительной к другим и абсолютно лишенной снобизма. Мадам де Роан претендует на звание литератора и написала несколько книг, популярности которых способствовали ее титул и положение в обществе. Сейчас она пожилая женщина, познавшая жизненные горести: она потеряла очаровательную дочь, графиню де Перигор, вырванную у нее в цветущем возрасте молодости и красоты. Тем не менее герцогиня сохранила приятную улыбку и неизменно радушное гостеприимство, оставаясь безусловно популярной фигурой в парижском обществе.

Годы, столь тяжко отразившиеся на герцогине де Леон, пощадили прелестную графиню Мелани де Пурталес, которая, несмотря на то что ныне является прабабушкой, остается столь же восхитительной пожилой женщиной, какой была блистательной юной особой. Улыбка, глаза, выражение лица сохранили прежнее очарование, а мягкий мелодичный голос — юношеский звон. Мадам де Пурталес нельзя назвать великой дамой в том смысле, который французы вкладывают в это выражение grande dame, не имеющее аналогов ни в каком другом языке; но она была quintessential (сугубо) femme charmante своего времени — приятной, простой, напрочь лишенной какой-либо аффектации, заботливой хозяйкой и верным другом для тех, к кому привязалась. Более того, она обладала отнюдь недюжинным умом, безупречным тактом и удивительным знанием света. У ее ног лежали все мужчины ее собственного поколения, и она продолжала собирать дань восхищения от тех, кто принадлежал к поколению младшему. Ее приемы отличались избранностью в том смысле, что на них встречались лишь светские светила, однако они не были замкнутыми — банкиры и финансовые магнаты соседствовали там с цветущими молодыми красавицами, а также литераторами, будь то именитые или просто модные в данный момент. Когда она уйдет из жизни, ее не забудут, и ее имя навсегда останется связанным с судьбой Второй империи и Третьей республики.

Я уже упоминала мадам Эдуар Андре; до замужества она была известна как мадемуазель Нелли Жакмар, художница необычайного таланта, чьи портреты г-на Тьера и г-на Дюфора входят в число наиболее примечательных произведений искусства конца XIX века во Франции. Она очаровала г-на Андре, сына банкира, обладавшего значительным состоянием и бывшего одним из самых модных денди в обществе Тюильри к концу правления Наполеона III. Господин Андре, уже пожилой и почти парализованный, влюбился в художницу в ту пору, когда она писала его портрет, и, обнаружив, что их вкусы во многом совпадают, женился на ней. Мадемуазель Жакмар проявила благодарность и стала прекрасной женой уставшему, изнуренному человеку, который нашел в ней то, о чем мечтал, — спутницу жизни и сиделку. Умирая, он оставил ей все свои богатства, а также удивительный особняк и многочисленные произведения искусства, хранившиеся в нем и значительно приумноженные ею.

Мадам Андре была забавной дамочкой, абсолютно простоватой на вид и в манерах, но вращавшейся в лучшем обществе, а ее званые вечера, начисто лишенные чопорности, были столь увлекательными, насколько это вообще возможно для больших приемов. Орлеанская семья всячески баловала ее, льстя ей в тайной надежде, что удастся побудить ее составить завещание в их пользу, но надежде этой не суждено было сбыться, ибо мадам Андре оставила все свое имущество Институту Франции с предписанием превратить ее дворец в музей. Поговаривают, будто она не без ехидства заметила, что поступает так по примеру герцога д’Омаля, а потому верит, что подобное распоряжение ее имуществом встретит одобрение многочисленных племянников и племянниц последнего.

В силу удивительного каприза своего весьма своеобразного характера мадам Андре после замужества наотрез забросила искусство, которому была обязана своей прежней известностью. Она решительно отказывалась снова брать в руки кисть или карандаш и даже гневалась, когда кто-нибудь намекал на ее выдающийся талант в этой области. Казалось, будто она стыдится Нелли Жакмар, и тем не менее именно Нелли Жакмар она была обязана победой, одержанной над г-ном Эдуардом Андре и его многочисленными миллионами.

Семья Ротшильдов, которая, возможно, была более влиятельной во время правления Луи-Филиппа, чем впоследствии, по крайней мере в том, что касалось политического веса и власти, обрела гораздо более высокое положение в обществе в период Второй империи, и оно еще более укрепилось после ее падения, когда на краткий миг они перенесли свою верность на графа Парижа и всю Орлеанскую семью. Барон Альфонс был поистине великим вельможей, перед которым трепетали даже короли и государства. Он женился на своей кузине, дочери лондонского Ротшильда, и грация, красота и ум его жены снискали им множество друзей в парижском обществе. Супруги вели роскошный образ жизни, и их балы, обеды и охотничьи празднества в прекрасном замке Ферриер славились демонстрируемой на них роскошью и тонким вкусом в выборе приглашенных гостей. Именно в Ферриере впервые вышла в свет принцесса Амелия, дочь графа Парижа, а позднее, особенно во время Всемирной выставки 1878 года, Ротшильды широко открывали свои двери для лучшего французского и иностранного общества. Смерть их старшей дочери Беттины, вышедшей замуж за своего кузина, барона Альберта Ротшильда из Вены, положила конец этим блистательным празднествам. Баронесса Альфонс с тех пор почти не выходила в свет и довольствовалась приемом узкого круга близких друзей у себя дома. Единственным другим крупным событием в особняке на улице Сен-Флорантен стал прием в честь бракосочетания Эдуара, единственного сына барона и баронессы Альфонс де Ротшильд, с прелестной мадемуазель Гальфен — событие, за которым очень скоро последовала смерть старого барона.

Его вдова пережила его ненадолго. К старости она стала весьма эксцентричной и страдала манией преследования, воображая себя бедной и вынужденной экономить. Мадам Эдмон де Пурталес была едва ли не единственным человеком, которого та желала видеть, и постоянно оставалась при ней, не покидая ее постели во время ее последней короткой болезни. Особняк на улице Сен-Флорантен по-прежнему стоит запертым, так как его нынешние владельцы не проявляют особого интереса к светской жизни, и весьма сомнительно, что он когда-либо еще станет свидетелем тех пышных приемов, которые снискали ему столь громкую славу в былые времена.

Другой особняк, перешедший в чужие руки и занимаемый ныне торговцем антиквариатом г-ном Зелигманом, — это особняк Саган на улице Сен-Доминик, где принцесса де Саган, урожденная дочь банкира Сейера, столь часто принимала гостей со времен, когда ее замужество ввело ее в самый замкнутый круг парижского общества. Мадам де Саган была высокой, стройной блондинкой с приятными манерами, которую очень любили многие мужчины, но сама она так и не смогла ужиться с собственным мужем. Он был старшим сыном герцога де Валенсе и внуком знаменитой герцогини де Дино. Он сорил деньгами направо и налево, и поскольку отец не мог или не хотел давать ему больше, ему пришлось искать спутницу жизни среди дочерей финансовых тузов. Жена совершенно его не волновала, хотя он и пытался вывезти ее в свет и помочь ей занять высокое положение. Принцесса извлекла максимум пользы из его советов, но очень скоро обнаружила, что для сохранения своего престижа в глазах света ей лучше оградить свое состояние от контроля мужа. Супруги расстались после бурных скандалов, которые долгое время составляли главную тему светских разговоров, и принцесса нашла немало желавших утешить ее в одиночестве. Время от времени возникали некрасивые скандалы, связанные либо с ее выходками, либо с поступками принца, которому зачастую приходилось прибегать к кошельку жены. Он заставлял ее дорого платить за свое молчание о вещах, которые, будь они преданы огласке, могли бы подорвать то светское положение, о котором она заботилась превыше всего остального.

Рассказывают, что однажды, когда наследник одного из европейских престолов объявил о своем намерении присутствовать на приеме, устроенном мадам де Саган, родственники объяснили ей, что приличия ради — особенно ввиду того, что жена принца также будет присутствовать, — было бы уместнее иметь хозяина дома, который выполнял бы роль хозяина и принимал высоких гостей вместе с ней. Тогда она начала переговоры с принцем де Саганом, который сперва потребовал солидный чек не менее чем с четырьмя нулями в качестве гарантии своего присутствия в доме жены. Получив его, он согласился показаться в своем бывшем жилище, окинуть взглядом все приготовления, сделанные по случаю торжества, встретить августейшую чету у подножия лестницы особняка на улице Сен-Доминик и исполнить роль хозяина с тем совершенством, с каким он всегда справлялся со своими светскими обязанностями. Когда последний гость удалился, он с придворным изяществом поцеловал жене руку, в свою очередь распрощался с ней каким-то шутливым замечанием, и после этого супруги долго не виделись.

Принц де Саган считался законодателем парижской моды. Именно он организовал ипподром в Отее и внес огромный вклад в популяризацию американцев в парижском обществе, где — за солидное вознаграждение, по крайней мере так ходили слухи, — вводил их в свой избрнный круг. Каждое слетевшее с его уст слово было законом, неизменным, подобно законам мидян и персов. Его часто можно было видеть в Опере в ложе Жокей-клуба с неизменным лорнетом на широкой черной ленте — моду на которую он завел первым. Он занимал две крошечные комнаты в клубе «Юнион», не обладая достаточными средствами и имея слишком много кредиторов, чтобы позволить себе роскошь личной квартиры, и именно там его настиг паралич, от которого он так и не оправился и который лишил его как речи, так и рассудка. В этот момент мадам де Саган проявила величайшую щедрость и редкую способность прощать прошлые обиды. Едва услышав о плачевном состоянии, в коем оказался ее муж, она приехала в клуб на экипаже и велела перевезти его в собственный дом, где ухаживала за ним с предельным самоотвержением; после этого большие приемы и садовые праздники, которые она регулярно устраивала по весне и которые составляли одну из примет парижского сезона, ушли в прошлое, и гостеприимные ворота особняка на улице Сен-Доминик закрылись навсегда.

Принцесса де Саган, ставшая тем временем — в результате смерти свекра — герцогиней де Талейран, не была вознаграждена за свое самопожертвование. Она скончалась совершенно внезапно, раньше герцога, который остался один, немощный, на милость двух своих сыновей и наемной прислуги. Старик влачил существование еще лет десять и в конце концов умер в нищете и одиночестве, искупив свою некогда блистательную жизнь куда более жестоко и горько, чем он того, пожалуй, заслуживал.

Один из его сыновей, нынешний герцог де Талейран, о котором я еще упомяну, женат на американской наследнице мисс Анна Гоулд, чей развод с графом де Кастелланом наделал столько шуму несколько лет назад, однако особняк на улице Сен-Доминик продан, и половина великолепного сада, в котором он стоял, уже застроена огромными домами, в то время как внутренние помещения дворца превращены в антикварную лавку. Всякого рода безделушки загромождают высокие комнаты, где некогда чинно ступали короли и королевы; они оскверняют знаменитую лестницу, наверху которой принцесса де Саган, облаченная в костюм персидской императрицы, усыпанную бесценными драгоценностями, и с маленьким негритенок, державшем над ее головой зонтик, принимала гостей на одном из самых знаменитых своих балов-маскарадов.

Был в Париже один салон, который отнюдь не отличался таким блеском, как салоны графини де Пурталес, принцессы де Саган и герцогини де Бисачча, но пользовался беспримерной, ни с чем не сравнимой популярностью. Я имею в виду салон герцогини де Майе, этой величественной пожилой дамы с очаровательными дочерьми, которая без всякой аффектации помпезности и без малейшего намека на чопорность почти каждый вечер встречала многочисленных друзей приветливой улыбкой и добрыми словами. Мадам де Майе принадлежала к числу тех женщин, которых встретишь нечасто: в ней сочеталось достоинство дамы высшего света со снисходительностью и непринужденностью — если можно употребить такое слово — совершенной светской дамы. Она была умна и ценила ум в других; умела хорошо говорить и слушать еще лучше; знала, как выставить в выгодном свете все достоинства и качества своих друзей, и всегда находила причины извинить их недостатки или несовершенства. Она была осмотрительна и никогда не пользовалась многочисленными откровенными признаниями, что беспрестанно изливались в ее уши; у нее всегда наготове был добрый совет для тех, кто в нем нуждался, и ей нравилось видеть вокруг себя счастливых людей, наблюдать, как молодежь веселится. И хотя она была чрезмерно строга ко всему, что касалось приличий, она была столь вежлива, что в ее присутствии никому и в голову не приходило нарушать установленные обществом в этом отношении правила. Мадам де Майе любила политику и чрезвычайно наслаждалась беседой с литераторами. Почти все знаменитости, которыми мог гордиться Париж, были завсегдатаями ее салона. Она принимала их, сидя у камина в своем простом черном платье, в кружевном чепце поверх седых волос и с неизменным вязанием в руках. Она мгновенно располагала их к себе и находила самые подходящие слова. Ее дом дарил умиротворение в нашу эпоху беспокойства, и хотя в старой герцогине не было ни тени надменности, будучи последней представительницей древнего рода маркизов д’Осмонд, при одном взгляде на нее сразу чувствовалось: перед вами истинная дама высшего света.

Ныне этот гостеприимный салон также ушел в прошлое. Герцогиня де Майе скончалась около десяти лет назад, и все ее дети обзавелись собственными домами. Ее дочери — мадам де Надаяк, маркиза де Гане и мадам де Флери, — хоть и являются выдающимися и любезными женщинами, возможно, в силу своей относительной молодости еще не приобрели того неподражаемого очарования, легкости манер и благородства осанки, которые принадлежали исключительно их очаровательной матери.

Герцогиня де Майе составляла исключение среди пожилых дам аристократического Парижа. В ней не было той чопорности, которая отличала, например, старую принцессу де Линь, герцогиню де Мирепуа и некоторых других, чьи имена я уже забыла. Едва ли можно было изобрести что-либо более торжественное, чем приемы принцессы де Линь. Она была полькой по рождению, принадлежала к старому роду Любомирских, представитель коего, князь Юзеф Любомирский, в свое время был известным парижским богемцем. Отыскать во всем мире нечто более устрашающее в образе вдовы-доуагери было практически невозможно. Нельзя было даже помыслить о том, чтобы сесть на стул в ее августейшем присутствии, и гости обычно смиренно опускались на один из многочисленных пуфиков, украшавших ее гостиную и напоминавших церковь без алтаря. К тому же она отличалась дурным нравом, бывала жестокой, когда ей этого хотелось, — а хотелось ей этого часто, — и судимости ее были строги, а решения неумолимы. Все ее многочисленные внуки боялись ее, и когда она постановила, что глава дома де Линь должен жениться на ее собственной внучке, мадемуазель де Ларошфуко Бисачча, ни тот, ни другая — к их собственному будущему несчастью — не осмелились сказать слово против, ибо едва ли существовал брак более неравный. К моменту, когда все закончилось разводом, принцесса Хедвига де Линь уже давно была в могиле.

В Париже существовали и другие дома, которые, быть может, были менее избранными, но определенно более занимательными и приятными, чем те высокие круги, о которых я только что упомянула. Существовали поистине богемные салоны, которые также оказывали значительное влияние на речи и поступки общества. Я уже упоминала старую мадам Лакруа, чей дом славился чисто литературными приемами и у гостеприимного очага которой собирались все выдающиеся иностранцы, прибывавшие в Париж. Был также салон мадам Обернон де Нервиль, где обычно встречались академики; салон мадам де Люине; и, наконец, что немаловажно, салон мадам Жюльетты Адам, обладавшей поистине королевской властью в определенном кругу и безусловно преуспевшей в том, чтобы ее считали политической силой, особенно после того, как Гамбетта начал искать ее советов в делах государственного управления. Но этот последний дом, равно как и его любезная и умная хозяйка, заслуживают большего, чем мимолетное упоминание; чтобы оценить их по достоинству, им требуется посвятить отдельную главу.

ГЛАВА XVII Мадам Жюльетта Адам

Едва ли когда-либо удастся написать историю Третьей республики, не упомянув мадам Жюльетту Адам — красивую, умную и обаятельную женщину, чье влияние в конце XIX века — не только на некоторых из важнейших деятелей Франции, но и на многих иностранных нотаблей — было столь значительно. Ее усилия и влияние сыграли огромную роль в развитии событий, приведших в конечном итоге к консолидации Французской республики, которая, побыв предметом ее страстного поклонения, в конце концов обрела в ее лице врага. Некоторые люди рождаются под счастливой звездой: им все улыбается, и за что бы они ни взялись, все удается. Таким существом была прелестная Жюльетта ля Мессен, которая, робкая и еще не осознающая собственной привлекательности, появилась на горизонте парижского общества на одном из вечеров, устроенных графиней д’Агу. Графиня была известна в литературном мире как «Даниэль Стерн», являлась матерью Козимы Вагнер и мадам Эмиль Оливье, а также героиней самого долговечного романа в жизни композитора Листа. Мадам д’Агу, о которой я мало что могу сказать, поскольку никогда с ней не встречалась, в конце 1850-х годов была весьма заметной фигурой в парижском обществе, хотя собственный круг отвернулся от нее после скандала с ее связью с Листом. И хотя лишь немногие женщины стремились бывать в ее доме, большинство выдающихся мужчин — будь то в политике или в литературе — почитали за честь получить приглашение в ее особняк. Она председательствовала в салоне, задававшем тон во многих вещах, и сумела объединить вокруг себя множество знаменитостей, которые, возможно, без нее никогда бы не познакомились.

Жюльетта ля Мессен, пребывавшая тогда в полном расцвете своей белокурой красоты, только что написала книгу по философии и критике под названием «Антипрудоновские идеи», ставшую ответом на нападки Прудона на Жорж Санд и саму мадам д’Агу. Она отправила экземпляр своей книги Даниэль Стерн, которая была крайне поражена ее мужественным, ясным слогом и, решив, что это труд мужчины, взявшего женское имя ради конспирации, ответила автору письмом, выражая удивление тем, что он воспользовался женским псевдонимом, в то время как женщины обычно пытаются выдавать себя в писательстве за мужчин. Увидев мадемуазель ля Мессен, она сразу же была очарована ее своеобразным и удивительным обаянием. Между двумя женщинами завязалась дружба, которая продлилась до самого конца жизни графини д’Агу: у них было очень много общего, обе они отличались пылкостью, стремлением к благородным поступкам и желанием трудиться на благо человечества. Кроме того, именно на одном из приемов Даниэль Стерн Жюльетта ля Мессен впервые встретила Эдмона Адама, за которого впоследствии вышла замуж и под чьей фамилией обрела известность.

Одним из результатов их брака стало создание нового салона в Париже, очень быстро превратившегося в центр политической активности. Это происходило в то время, когда республиканская партия, разгромленная государственным переворотом Наполеона III, с помощью которого он окончательно навязал себя и свою династию Франции — стране, скорее удивленной, чем испуганной, — вновь начинала поднимать голову. Тьер, считавший в тот момент уместным примкнуть к рядам врагов Империи, постоянно упрекал Эдмона Адама за нерешительность ввергнуться в борьбу и призывал его изо всех сил работать на свержение Бонапартов, добавляя — чего он на самом деле не разделял, но считал выгодным для себя делать вид, будто исповедует, — будто во Франции невозможна никакая иная форма правления, кроме Республики. Тогда Адам произнес те памятные слова, которые его жена повторяет в своих мемуарах: «Я вполне готов трудиться во благо Республики, делать это больше и лучше, чем прежде, но что могут сделать для нее такие воздержанцы, как мы?» Супруги организовали свой салон как место встреч, где приверженцы республиканских идей могли собираться и обмениваться мнениями и взглядами. Вечера, устраиваемые Тьером в его особняке на улице Сен-Жорж, посещались главным образом старшим поколением партии, тогда как молодежь собиралась у Лорана Пиша; и тех, и других можно было встретить в доме мадам Адам, которая благодаря всему очарованию своего прекрасного лица и элегантности изящных манер была восхитительной хозяйкой. Первыми людьми, собиравшимися вокруг нее, были по большей части литераторы вроде Анри Мартена, Легуве, издателя Этцеля, Гастона Пари, Биксио, Гарнье-Пажеса, Туссенеля, Неффцера, Тексье, Шаллемель-Лакура, Жюля Ферри, Пеллетана — все они были людьми, вполне достойными ее высокой оценки. Одни из них уже преданы забвению, другие же никогда не будут забыты теми, кто следует за ними по жизненному пути. Но очень скоро она постаралась привлечь к себе все молодые силы республиканской партии, сосредоточив особое внимание на Гамбетте. Поначалу она не была с ним знакома, но Адам, встретивший его за обедом у Лорана Пиша, говорил о нем с энтузиазмом, удивившим ее тем больше, что сам муж обычно не предавался столь экспансивным чувствам. В связи с этим она с юмором рассказывает, как обратилась к Этцелю с просьбой привести на один из ее обедов молодого адвоката, который уже сделал себе имя и чья репутация в адвокатском сообществе стремительно росла, особенно после того, как он защищал Делеклюза против правительства. Этцель в ужасе завопил при этом предложении, заявив, что она просто не ведает, кого собирается допустить к своему гостеприимному столу. Гамбетта, уверял он ее, — вульгарный, заурядный тип, слепой на один глаз, грязный и непричесанный, с черными ногтями, разгуливающий в отвратительном костюме, который вдобавок к его неотесанному виду никогда не сидел как положено и не был толком застегнут. Мадам Адам тем не менее настаивала. Ее женский инстинкт подсказывал: если означенный муж действительно обладает приписываемым ему гением, ему будет нетрудно, оказавшись однажды в домах цивилизованных людей, усвоить их манеры и облагородить собственные. С другой стороны, если он окажется неспособен заметить изъяны своего первоначального воспитания, значит, он вовсе не тот ценный человек, каким она его воображала, и в таком случае его будет легко оставить после первой же попытки вытащить из той среды, с которой он доселе общался. Но ей хотелось составить собственное мнение, она упорствовала в разговоре с Этцелем и в конце концов уговорила его передать приглашение Гамбетте.

Молодой адвокат поначалу был весьма удивлен. Он знал Эдмона Адама, смутно слышал, что у того есть жена, но никогда не утруждал себя размышлениями о ней, а потому крайне изумился, обнаружив, что оказался в поле ее внимания. И все же он решил пойти, сказав при этом одному из друзей по кафе «Прокоп», где обычно проводил послеобеденные часы: «Я приму приглашение; любопытно посмотреть, что из себя представляет буржуазка Адама».

На встречу с республиканским оратором было приглашено многочисленное и изысканное общество. Лоран Пиш, Эжен Пеллетан, Шаллемель-Лакур, Жюль Ферри, разумеется, Этцель и, наконец, маркиз Жюль де Ластери — близкий друг Тьера и страстный орлеанист, являвшийся к тому же одним из самых элегантных мужчин Парижа. Последний настойчиво умолял включить его в число приглашенных на этот обед, поскольку чрезвычайно интересовался Гамбеттой. Прибыв немного раньше остальных гостей, он сказал мадам Адам, что в точности перескажет все подробности ужина Тьеру, который, как он знал, жаждал услышать его мнение о «молодом чудовище», как тот его называл.

Гамбетта воображал, что направляется в один из тех домов, где абсолютное отсутствие жизненных условностей возведено в ранг нормы, а следовательно, от него не потребуется даже, условно говоря, вымыть руки перед тем, как явиться к гостеприимному столу, куда его позвали. Он явился в одном из тех неописуемых облачений, которые не являются ни вечерним, ни утренним костюмом — в жилете, застегнутом под самое горло, и фланелевой рубашке. Все общество он застал в традиционных вечерних туалетах, а хозяйку — в роскошном бархатном платье, из выреза которого выглядывали плечи редкой белоснежности. Он попытался извиниться, произнеся нечто невнятное: «Если бы я только догадался…» — «Вы бы, вероятно, отклонили мое приглашение, — возразила хозяйка. — Некрасиво с вашей стороны так говорить».

Все чувствовали себя более или менее неловко. Ластери, всегда отличавшийся снисходительностью к человеческим странностям, не преминул шепнуть на ухо Адаму: «Если бы он хотя бы надел блузу простого рабочего, я мог бы ему это простить, но этот наряд!» — и он отчаянно всплеснул руками.

Ни у одной женщины на свете не было большего такта, чем у мадам Адам. Заметив смущение Гамбетты и брезгливые взгляды, с какими его разглядывали остальные гости, она подошла к маркизу де Ластери и тихо сказала ему, что ради исправления положения намерена лишить его почетного места, принадлежавшего ему по праву, и предложить руку Гамбетте. «Вы абсолютно правы, — ответил маркиз. — Поступи вы иначе, слуги могли бы забыть предложить ему суп. К тому же это позволит нам увидеть, способен ли он постигать великие вещи и их смысл».

Жюльетта Ламбер — если называть ее литературным псевдонимом — к изумлению мужа подошла к Гамбетте и взяла его под руку, чтобы пройти в столовую. Когда они расселись за столом, лидер радикалов наклонился к ее уху и самым смиренным тоном произнес, что никогда не забудет урок, преподанный ему столь деликатным образом. Он понимал значение великих вещей и с честью вышел из крайне затруднительного положения.

Однако постоянным гостем в доме мадам Адам Гамбетта стал гораздо позже. Прошли годы с момента их первой встречи, и бедная Жюльетта Ламбер перенесла тяжелые испытания, оставившие неизгладимый отпечаток на ее страстной и пылкой натуре. Война со всеми ее ужасами, Коммуна со всеми ее кошмарами потрясли ее светлое душевное равновесие, и в этой щедрой душе воцарилось одно чувство, вытеснившее почти все остальные, — глубокая любовь к несчастной, униженной родине; страстное желание вновь увидеть ее на том гордом пьедестале, откуда ее низвергли судьба и людские ошибки. Позже, когда дорогого ее сердцу мужа вырвали из жизни и рядом с ней не осталось никого, кроме дочери и ее детей, кого она могла бы любить во всем огромном мире, она всецело предалась этой единственной идее и амбиции — отомстить за унижения 1870 года, вернуть той Франции, которой посвятила все свои силы, утраченные провинции и отомстить победителю, разрушившему столько ее самых светлых мечт.

Она всегда была противницей династии Бонапартов; несмотря на прекрасные отношения с несколькими членами Орлеанского дома, она не могла примириться с их восшествием на трон, оставленный вакантным Наполеоном III. Она всегда боготворила свободу — как наций, так и отдельных людей, — и воображала, что та идеальная Республика, о которой она грезила, может воплотиться в жизнь и вернуть Франции ее былую славу и престиж.

Эта единственная идея доминировала во всех ее поступках и вдохновляла все ее сочинения. Она задействовала все ресурсы своего удивительного интеллекта, всю энергию выдающегося ума, все знания и жизненный опыт ради ее осуществления. Она вновь распахнула двери своего салона, остававшегося закрытым после кончины Эдмона Адама, и хотя в глубине души оставалась безутешной вдовой, заставляла себя являть окружающим облик женщины, незнакомой с сердечной болью. Каждый приближавшийся к ней, даже те, кто не разделял ее взглядов ни в политике, ни в вопросах морали и интеллекта, подпадали под влияние ее обаяния, покоренные ее энтузиазмом и искренними, пламенными речами. С первого взгляда становилось очевидно, что она искренна, правдива — верный друг, на которого всегда можно положиться, и противник, который всегда будет сражаться честно. Более того, ее ясный ум обладал способностью заглядывать в будущее с необычайной проницательностью, и она редко ошибалась в суждениях о людях и событиях. Именно она впервые подсказала друзьям мысль о возможности союза с Россией, способного укрепить французский престиж. Именно она начала работу в этом направлении в пору, когда даже мудрые политики в обеих странах лишь улыбались при упоминании подобной возможности.

Говорили, что она была непримиримым врагом Германии. В определенном смысле это соответствовало действительности, но в ее чувствах не было предвзятой ненависти. Она ненавидела немцев потому, что видела, как они попирают ногами ее несчастную страну, потому, что была обязана им одними из самых горьких часов своей жизни. И все же она не испытывала отвращения к немецкой культуре и умела признавать великие качества германской расы — качества, которые, пожалуй, давали ей еще больше оснований презирать ее. Превыше всего она ставила справедливость. В ее характере было слишком много истинного величия, чтобы когда-либо поддаться мелким или ничтожным чувствам, даже если речь шла о враге.

Когда я жила в Париже, я видела ее ежедневно. Она находилась тогда в самом расцвете своей красоты и славы, и политические деятели всех мастей толпились на ее приемах, преклоняясь перед ее великолепным изяществом и гордой осанккой. Ее считали истинной королевой Третьей республики, и ни одна важная политическая мера не предпринималась никем из членов тогдашнего правительства без предварительных консультаций с ней по поводу ее своевременности. Никто никогда не жалел о том, что обратился к ней за советом или доверился проницательности ее суждений; никто не мог бы сказать также, что она выдала малейшую долю тех государственных секретов, которые ей доверили.

Я не верю, что на свете жил человек более скрытный, и именно этой огромной и столь редкой черте она была обязана тем влиянием, которого сумела добиться у всех без исключения, кто входил с ней в соприкосновение. Мне тем легче говорить об этом, что в нескольких различных случаях у меня была возможность лично убедиться в ее сдержанности. Пожалуй, среди ее многочисленных достоинств именно последнее, как я полагаю, ее друзья — и среди них Гамбетта — ценили в ней больше всего. Великий оратор никогда не забывал тот первый обед, на который она его пригласила, и позже, когда падение Империи сблизило их еще сильнее, он начал — поначалу сдержанно, а в конце концов с неуемным порывом — советоваться с ней и доверять ей все свои мечты о славе. Она не только привязалась к нему, но и прониклась к нему глубокой, сильной, искренней привязанностью — из тех, что женщина способна испытать лишь тогда, когда она достигла зрелого возраста, познала бури сердца и, что радостнее всего, узнала каково это — быть всем и в то же время ничем в жизни другого мужчины. Можно смело утверждать, что именно она сделала Гамбетту тем, кем он стал в последние годы своей жизни, что именно ей он был обязан мощным развитием своих бойцовских качеств, а также тем великим достоинством, которое он проявил в стольких важных вопросах — достоинством, в достижение которого в те давние времена, когда он впервые появился в фланелевой рубашке на первом обеде в свою честь, устроенном Жюльетт Ламбер, никто не верил. Гамбетта, умевший также очень быстро распознавать хорошие и дурные стороны людей, с которыми его сводила судьба, со временем прониклся к ней таким благоговением, какого, как он и вообразить не мог, он способен был когда-либо испытать к какой-либо женщине на белом свете. Он не только восхищался ее умом, но и признавал то колоссальное превосходство, которое ее образование, помимо всего прочего, давало ей над ним, и вскоре стал обращаться к нему за разрешением всех своих сомнений и за советами обо всем, что надлежало сделать ради успешного достижения того возвышенного положения, к которому он стремился с самого первого дня своего прибытия в Париж — бедного студента, у которого едва хватало денег в кармане, чтобы ежедневно обедать.

Но как ни странно, думая об исключительных внешних данных и обаянии мадам Адам, он никогда ни на секунду не позволял себе оказывать ей какие-либо банальные знаки внимания; она же, пожалуй, не была столь уж чужда более сильному чувству влечения к нему.

По правде говоря, Гамбетта ставил ее столь высоко в своих мыслях, что ему и в голову не приходило обнаружить, будто под маской советчицы и наставницы, к которой он обращался за утешением и поддержкой почти в каждое мгновение своей жизни, может скрываться прекрасная, красивая женщина с женским сердцем и женскими чувствами. Он не осознавал, что, связывая себя с его мечтами и его амбициями, она тем самым — возможно, даже сама того не ведая — связывала с ними свое собственное будущее и собственное существование. Быть может, это недоразумение, порожденное обстоятельствами, а не их собственной волей, и повлияло на их отношения ближе к концу жизни Гамбетты, но, к чести мадам Адам надо сказать, она никогда не позволяла неведению ее чар, которому предавался ее друг, влиять на ее дружбу с ним, и с такой силой характера, на какую способны лишь очень немногие женщины, она принесла себя в жертву его будущему, думая лишь о его успехах. Она пыталась убедить себя в том факте, который давным-давно внушала окружающим, а именно: что она живет исключительно ради своего ребенка и своей страны, что она прежде всего великая патриотка, «une grande française», и ничто иное.

Она все еще верила в Республику в ту пору своей жизни, когда я впервые встретила ее. Она все еще надеялась, что та принесет ее любимой Франции мир и процветание, которых она так страстно для нее желала. Позже, однако, ей суждено было испытать в этой надежде одни из величайших разочарований за всю свою жизнь. Для женщины с высокими идеалами и великой нравственной целью, каковой она и являлась, не было ничего тяжелее, чем медленное осознание того, что она лелеяла ложный идеал, убеждение в том, что она поклонялась не тому алтарю. И все же это суровое испытание не миновало ее, уже столько настрадавшуюся. Мало-помалу пелена спала с ее глаз, и она обнаружила, что личные амбиции, личная алчность и личные интриги процветают точно так же и столь же успешно, а возможно, даже сильнее под сенью республики, нежели при монархии. Она увидела, что человечество остается неизменным, в то время как вещи претерпевают множество превращений, что дурные страсти никогда не умирают, а добрые и добродетельные люди неизменно оказываются жертвами тех, кто уступает им по своим моральным качествам.