«Франция за кулисами: Пятьдесят лет общественной и политической жизни»

Он был безупречным хозяином, пусть, пожалуй, и немного скучным; и первый визит в Шантийи доставлял больше удовольствия, чем второй, по той причине, что он неизбежно требовал совершить вместе с его хозяином то, что именуется «обходом владений» («le tour du propriétaire»): восхищаться тем, чем восхищался он, смотреть только на то, что он показывал сам, и не иметь возможности свободно бродить по аллеям парка или по просторным залам, наполненным прелестными вещами и воспоминаниями о прошлом. Хотелось бы часами созерцать чудеса искусства, собранные под этой крышей, разглядывать шпагу Великого Конде или перебирать массу интересных документов, исторических и прочих, хранившихся в строгом порядке в больших шкафах длинной библиотеки, окна которой выходили на луга, где, вероятно, гуляла прелестная мадам де Лонгвиль в компании кого-нибудь из своих многочисленных поклонников.

Это уединенное место требовало тишины, а не случайных реплик, эхом разносившихся по коридорам среди пестрой толпы, обычно собиравшейся на воскресные завтраки, которые герцог любил давать. Эти завтраки являлись заметной особенностью быта хозяина этого дворца, и на них можно было встретить самую причудливую смесь людей: академиков, коллег герцога, военных, иностранцев, ученых, дипломатов, литераторов и светских людей, дам высшего света и актрис. Он не делал различий и никогда не заботился о том, сведет ли он вместе людей, согласных друг с другом, или нет. Между его гостями не существовало никакой связи; они забывали обо всех тех, кто был их компаньонами в Шантийи после того, как тот день подходил к концу; они никогда не болтали друг с другом, и, возможно, сам хозяин не желал, чтобы они это делали. Ему нравилось концентрировать внимание тех, кто вкусил его гостеприимства, вокруг собственной персоны; он почувствовал бы себя оскорбленным, заметив, что они беседуют между собой, а не слушают исключительно его самого. Он уделял массу внимания тем, в ком угадывал почитателей своих дел или трудов, и прикладывал немало усилий, чтобы показать людям из низов, что ценит их выше тех, кто равен ему по роду, если не по рангу. Например, я помню день, когда за обедом у него сидели герцогиня де Ноай и мадам Кювилье-Флери, вдова его старого наставника: последнюю он посадил по правую руку от себя, а герцогиню — по левую. Этот факт мгновенно был замечен несколькими академиками из числа тех, кого я назвала бы низшими чинами Академии, и тут же последовало замечание о том, каков же добрый, благородный и внимательный нрав у Анри Орлеанского, герцога д’Омаля, который так проигнорировал высокое положение одной из знатнейших среди благородных герцогинь Франции ради проявления благодарности к вдове человека, которому он был обязан своим нравственным воспитанием. Этот поступок герцога был как раз из тех вещей, которые он так любил совершать ради возбуждения восхищения. Он охотно забывал исключительные традиции своего рода всякий раз, когда полагал, что это обеспечит ему симпатии толпы — той самой толпы, которую его семья всегда ублажала, которой она была отчасти обязана своей славой и успехами и которая презирала ее за ту легкость, с которой она преклонялась перед ней, лизая самую пыль. Среди всех оппортунистичных Орлеанов герцог д’Омаль был впереди всех.

После смерти жены и детей все его привязанности сосредоточились на великолепном Шантийи, перестройка которого целиком поглотила его со дня возвращения во Францию после революции, свергнувшей династию Бонапартов. Вопреки всему, что говорилось, у него не было политических амбиций. Он знал, что не имеет прав на французскую корону и не может претендовать на нее, не отрекаясь от всех принципов, которых у него не было, но которые он якобы представлял. Когда у него зондировали почву относительно того, согласится ли он принять пост Президента Республики, он дал согласие, поскольку ему сказали, что он должен это сделать, однако он не сожалел о том, что в ходе событий предпочтение отдали кандидатуре маршала Мак-Магона, а не его собственной. Он вернулся в свое загородное поместье, к своим розам, картинам, произведениям искусства, лошадям и собакам и возобновил легкую, счастливую, беспечную жизнь гранд-сеньора былых времен, поглощенный своими книгами и занятиями, способный собирать друзей вокруг себя, когда ему вздумается, и принимать гостей в своем величественном домене. Любитель поохотиться на оленя в своих обширных лесах, он не гнушался приезжать в Париж всякий раз, когда жаждал развлечений, несовместимых с величием Шантийи, — чтобы поцеловать руку Леонид Леблан или насладиться часовой беседой с прекрасной графиней де Кастильоне, красота которой тогда уже шла на убыль. Он был приятным собеседником, несколько сухим в своих речах, но всегда готовым пустить в ход свои многочисленные воспоминания и обширную эрудицию ради усиления удовольствия тех, с кем беседовал. Он умел приятно рассказывать анекдоты и излагать исторические факты в грандиозной манере XVIII века, не оскорбляя республиканских инстинктов слушателей.

Его внешний вид совершенно соответствовал облику гранд-сеньора прежних лет, вне зависимости от того, был ли он облачен в мундир или вечерний костюм с красной лентой Почетного легиона на груди, или же его встречали прогуливающимся по парку в вельветовых брюках и потрепанных гетрах. Его тонкиe, изящные черты лица с белым хохолком на подбородке, длинные, мягкие, шелковистые усы и глаза со странным взглядом напоминали полотно Веласкеса или Ван Дейка. Фигура была слегка согбенной, но жилистой и гибкой, сохранившей немало эластичности юношеских лет.

Он говорил быстро, порой резко, но всегда с чрезвычайной учтивостью, и даже выражая несогласие, делал это в максимально сдержанных тонах и с величайшей заботой о том, чтобы не задеть чувства тех, с кем полемизировал. У него были притягательные манеры, но отнюдь не царственные. В нем не было ничего королевского, но не было и ничего не дентльменского в полном смысле этого слова. И порой, когда человек видел его прислонившимся к пьедесталу статуи коннетабля де Монморанси, воздвигнутой им перед своим дворцом в Шантийи, или с любовью и благоговением держащим в руках шпагу, которую Великий Конде носил при Рокруа, на одно краткое, ускользающее мгновение создавалось впечатление, будто он — всего лишь страж тех исторических реликвий, чьим хозяином являлся.

У герцога д’Омаля никогда не хватало инициативы бороться за привилегии, с которыми он родился. В 1848 году он командовал важной армией в Алжире, с помощью которой мог бы с выгодой сражаться против мятежного правительства. Ему либо не хватило мужества, либо он не счел нужным рисковать собственным положением как фактора во Франции будущего. Он сложил с себя командование с большей готовностью, чем достоинством, и, приняв за решение своей страны мятеж меньшинства, удалился в Англию и, изредка проживая в своих сицилийских владениях близ Палермо, стал в уединении и молчании ожидать зари нового дня, который позволил бы ему вернуться в так сильно любимую им Францию и в столь горячо любимый Шантийи.

Когда этот миг наконец настал, его первой заботой стало приложение усилий во избежание возможности нового изгнания. Ради этого он широко распахнул двери для всех политических деятелей и всех литературных знаменитостей того времени. Его гостеприимство не ведало границ; он с изысканным искусством льстил средним классам, внезапно превратившимся в ведущую силу во Франции. Он старался изо всех сил заставить других забыть о том, что он является членом древнего дома Бурбонов, с судьбами которого на протяжении веков были неразрывно связаны судьбы их страны. Он неустанно стремился предстать перед теми, кого приветствовал под своей крышей, частным джентльменом, владельцем исторического места и членом той Академии, принадлежностью к которой он так гордился, причем членство в ней было ему дороже всех славных дел его рода. Он демократизировался, если такое выражение можно простить. Он спустился с трона, у ступеней которого родился, в толпу, с которой любил смешиваться, совершенно забывая, что эта толпа в любую минуту способна скатиться в сточную канаву, куда она увлечет и его самого, хочет он того или нет.

Однако в карьере герцога д’Омаля настал день, когда он почувствовал себя вынужденным заявить о себе, когда в нем на мгновение заговорила кровь Генриха IV. Это произошло тогда, когда он написал президенту Жюлю Греви то знаменитое письмо, результатом которого стала высылка к племяннику за пределы Франции. Это послание было набросано после того, как правительство отправило графа де Пари в изгнание, откуда ему уже было не суждено вернуться, а сам он лишился звания и командования. Шок оказался страшным для него, и он горько сожалел о приступе негодования, заставившем его заговорить тогда, когда следовало промолчать. Как он сам выразился много лет спустя: «J’ai laissé parler mon cœur, tandis que j’aurais dû écouter ma raison» («Я прислушался к своему сердцу, в то время как должен был слышать лишь свой разум»).ы

Он удалился в Брюссель, который находился ближе к Англии, чем королевский очаг, украшенный им с такой любовью в надежде завещать его своему роду как живое напоминание о славе их предков. Увидев себя оторванным от Шантийи, особенно когда ему стало очевидно, что он пребудет в изгнании до самой смерти, он принял решение, которое лучше всего доказывает, что в его сердце и уме семья занимала лишь скромное место.

Он составил завещание, по которому оставлял Шантийи, его коллекции, сокровища, библиотеку, исторические документы, парк и леса Французской академии. И он предал гласности свое намерение в надежде, что в качестве награды за столь великолепный дар Франция снова пустит его в свои пределы и, возвратив в родной дом, поблагодарит за преподнесенный ему подарок.

Этот акт эгоистичной щедрости оценивался по-разному. В то время как многие восхищались им, немногие старики и старухи, рожденные и воспитанные в представлениях эпохи, когда традиции, любовь к своему роду и стремление помочь ему удержать высокое положение и наследство стояли на первом месте, горько упрекали его в том, что он преступил традиции, которые должны были быть для него священны.

Этот приступ «христианской щедрости», как остроумно выразился кто-то, заставивший его не только простить нанесенную ему обиду, но даже вознаградить королевским даром несправедливость страны, обошедшейся с ним столь безжалостно, не только оттолкнул его от семьи, которая, храня молчание, думала многое, но и лишил его симпатий многих прежних сторонников орлеанской династии. Отчуждение очага Конде в пользу республиканского правительства заставило всех осознать, что каковы бы ни были достоинства герцога д’Омаля, они затмевались его беспредельным эгоизмом.

Франция также ощущала унизительность этого дара и не спешила награждать его дарителя так, как он рассчитывал. Она оставляла его на несколько месяцев в Брюсселе, наедине со стыдом его недостойного поступка, пока наконец талантливый адвокат мэтр Клери не добился от президента Карно отмены декрета, изгнавшего герцога из Франции. После этого он спешно вернулся в любимый Шантийи, где возобновил прежнее существование с той лишь разницей, что, принимая за своим столом членов Академии, бывало, говорил им: «Maintenant vous êtes ici chez vous, messieurs» («Теперь вы здесь как у себя дома»). Рассказывали, что в ту пору некий член ученого собрания воспользовался случаем, чтобы умолять герцога переставить определенную картину, которая, по его мнению, висела не на том месте, где следовало. Глаза Анри Орлеанского сверкнули гневом от подобной дерзости, и, гордо выпрямившись, он произнес: «Vous vous oubliez, monsieur» («Вы забываетесь, сударь»), на что не смутившийся дерзкий гость заметил: «Mais, puisque vous venez de dire que nous sommes chez nous, monseigneur» («Но ведь вы только что сказали, что мы у себя дома, монсеньор»).

Мэтр Клери, которому принц был обязан возвращением из изгнания, не был знаком с ним лично и никогда не входил в число тех, кого тот приглашал на свои приемы. Следовательно, его поступок, когда он взялся ходатайствовать за дело герцога д’Омаля перед Президентом Республики, был абсолютно бескорыстным. Тем не менее он ожидал слова благодарности за свое вмешательство в это дело. Это слово долго не появлялось, быть может, чересчур долго по мнению некоторых людей. Когда знаменитый адвокат наконец получил приглашение на завтрак в Шантийи, он заметил, что оно подоспело как горчица после обеда — «comme de la moutarde après dîner».

Последние годы жизни герцога д’Омаля были омрачены неприятными семейными историями и инцидентами, в которых его племянники — если верить сплетням — выглядели в довольно неприглядном свете. Вне себя от гнева из-за этих слухов, он все дальше отстранялся от родных, их отношения становились все более холодными, и те масштабные семейные приемы, которые он любил собирать вокруг себя в прежние времена, больше не проводились. Он держался в узком кругу друзей и в обществе мадам де Кленшан, бывшей фрейлины герцогини д’Омаль, на которой он женился тайно и которую — и это весьма характерно для него — после своей смерти оставил в бедственном положении, выделив лишь скудную подачку из своих миллионов. Мадам де Кленшан неизменно оставалась любезной. Она появлялась на завтраках в Шантийи, и посетители заставали ее сидящей у камина в гостиной с гобеленами, где герцог обычно принимал гостей. Она никоим образом не выставляла себя напоказ и никогда не пыталась даже вести себя как хозяйка дома. Должно быть, она действительно любила герцога, иначе она никогда не смирилась бы с пренебрежением, которым он ее осыпал, и не приняла бы то фальшивое положение, в котором он ее оставил, а ее преданность ему не ослабевала вплоть до его кончины, после которой она удалилась в небольшой дом на краю Шантийийского леса, где в пору написания этих строк живет в строгом уединении и сравнительной бедности.

Мне доводилось встречать большинство знаменитостей современной Франции за обедами у герцога д’Омаля. Он отличался широтой взглядов на тех, кого приглашал, и требовал лишь одного: чтобы они были любезны и внимательно слушали его, не пытаясь перебивать. Среди его больших друзей был Жюль Леметр, академик — забавный, умный коротышка, начисто лишенный манер, который суетился так агрессивно, если бы это не выглядело столь комично. Он был полон остроумия, но порой отпускал бестактности, ценность которых, казалось, не доходила до его в остальном критического ума. Например, в один прекрасный день, пока герцог демонстрировал гостям прелестную коллекцию миниатюр с изображением королевской семьи Франции конца XVIII века, он прервал его вопросом: «А где, сударь, вы храните письма М. Кювилье-Флери?» Покойный герцог де Ла Тремуй стоял рядом со мной; мы переглянулись и улыбнулись. Очевидно, член Французской академии конца XIX века был неспособен испытывать ни малейшего интереса к чему-либо, кроме Кювилье-Флери — буржуазного наставника буржуазного ученика, каковым герцог д’Омаль проявил себя в глазах определенной части людей, которых он сделал своими друзьями.

Живописец Бонна также являлся частым гостем в Шантийи, а его портрет герцога — одна из лучших картин, вышедших из-под его кисти. Принц изображен в генеральском мундире — возможно, том самом, что он носил в день, когда с жестокостью, которую предпочли бы в нем не видеть, он приговорил маршала Базена к позорной смерти.

Рассказывают, будто герцог д’Омаль утверждал, что хотел бы умереть в Шантийи, и даже оставил распоряжения относительно того, как должны пройти его похороны. В них он выразил желание в течение дня или двух лежать на публичном прощании в часовне, рядом с сердцем принцев де Конде, погребенными там и почитаемыми Революцией 1789 года. Этому желанию не суждено было исполниться. Он испустил последний вздох на Сицилии, в своем замке близ Палермо, и его бренные останки были доставлены прямо в фамильный склеп в Дрё. Шантийи стоит опустелым и покинутым ныне, за исключением тех дней, когда его наводняют туристы, бродящие по комнатам, которые звенели женским тихим смехом и выслушали столько знаменательных и интересных разговоров. Никто, даже среди старых слуг, оставленных присматривать за местом, никогда не говорит о герцоге д’Омале, а упоминаются лишь прежние владыки замка, те прославленные и несчастные принцы де Конде, чьи души до сих пор наполняют старые стены, навек увековеченные их славой. В так называемой Глерее битв по-прежнему висит шпага героя Рокруа, потускневшая от времени, ноныне ни одна благоговейная рука ее не поднимает; лишь тяжелые пальцы сонной горничной смахивают с нее пыль время от времени. Картины, портреты, произведения искусства находятся на тех же местах, которые занимали, когда просвещенный хозяин расставил их с нежной заботой. В длинной столовой стол, за которым сиживало столько знаменитостей и высокородных особ, стоит на прежнем месте, окруженный стульями; в гостиной два кресла, которыми пользовались герцог и мадам де Кленшан, стоят там же; а в библиотеке оставлена открытой чернильница с лежащим рядом пером. Все кажется слегка потускневшим, слегка опустелым, слегка заброшенным, все имеет вид одного из тех древних храмов, откуда, по словам русского поэта, «бежали идолы».

ГЛАВА XIII Президентство маршала Мак-Магона

Когда коалиция различных партий, составлявших Правых в Национальном собрании, свергла М. Тьера, повсюду ощущалось, хотя вслух, пожалуй, никто не осмеливался произнести это, что данное событие является лишь первым шагом к восстановлению монархии, каковой могла стать исключительно монархия орлеанской семьи. По сути, палата почти целиком состояла из орлеанистов. Немногие бонапартисты были слишком робки, чтобы открыто заявлять о себе как о таковых после катастроф, сопровождавших падение Империи, однако они были твердо намерены сделать все от них зависящее, чтобы вернуть принца Императорского во Францию в качестве Императора. В Собрании насчитывалось лишь немного крайних радикалов. Гамбетта был, пожалуй, наиболее продвинутым членом в этом направлении наряду с Жюлем Ферри и Жюлем Фавром, причем их радикализм в наши дни сочли бы консерватизмом. Фактически Левая, или то, что именовалось Левой, больше напоминала оппозицию в том виде, как она понимается в Англии, нежели революционную партию, которая позднее попыталась вырвать правление страной в свои руки. Франция все еще находилась под влиянием пережитого ею восемнадцатилетнего имперского режима, и уважение к власти еще не умерло. Выборы, проведенные на глазах у неприятеля, привели в Собрание крупное монархическое большинство. Это большинство прекрасно понимало, что до тех пор, пока М. Тьер остается во главе Республики, о реставрации — будь то графа де Шамбор, графа де Пари или принца Императорского — не может быть и речи. Коротышка защищал бы собственную персону, защищая Республику. Его манера подавления Коммуны, во всяком случае, показала, что он не остановится перед применением силы и вполне способен отправить в тюрьму лидеров любого движения, направленного на уничтожение правительства, над которым он председательствовал.

Но когда Тьер был устранен, поле для роялистов оказалось свободным, и для прокладывания пути к реставрации они предложили президентство Республики герцогу д’Омалю в надежде, что тот сочтет возможным сложить с себя полномочия в пользу племянника и окажется достаточно силен, чтобы триумфально вернуть его в Елисейский дворец.

Герцог д’Омаль согласился. Оправдал ли он надежды, возлагавшиеся на него, — другой вопрос. Мое мнение таково, что он показал бы себя еще более уважительным по отношению к Республике, призвавший его во главе, чем Тьер или маршал Мак-Магон. Но нам не нужно пускаться в предположения, поскольку его избрание не состоялось из-за отказа бонапартистов голосовать за него, напуганных мыслью, что он может испытать искушение совершить еще один государственный переворот и во всяком случае исключит их из числа своих советников. Как только герцога д’Омаля отставили в сторону, оставалось лишь два человека, чьи имена могли сплотить вокруг себя различные партии, составлявшие Собрание: маршал Канробер и маршал Мак-Магон.

Выбор пал на последнего отчасти потому, что некоторые верили, будто он более благосклонен к идее орлеанской реставрации, чем его прославленный коллега, а отчасти из-за надежд на то, что он позволит другим править от его имени. Они забывали, что, будучи приучен к повиновению в военных делах, он станет настаивать на том, чтобы к нему прислушивались в политических вопросах, и что сама его честность не позволит ему связать себя с интригами в управлении страной, благополучие которой он считал своим долгом продвигать превыше всех прочих соображений.

Маршал Мак-Магон был по сути джентльменом. Не будучи чрезмерно одарен интеллектом, не обладая, пожалуй, сильным характером, он тем не менее обладал тонким чувством правильного и неправильного, отвращением ко всему, что приближалось к интриге, глубоким уважением к своему долгу, от выполнения которого никогда не уклонялся, сколь бы болезненным оно ни казалось. Он являлся храбрым солдатом, честным человеком, но он не был политиком, и всякий раз, когда пытался заинтересоваться политикой, терпел полнейшую неудачи в своих попытках — отчасти из-за нехватки опыта, отчасти из-за недостатка знаний и особенно потому, что никогда не умел найти среди окружавших его людей большинство сторонников.

Он так и не понял, почему его избрали Президентом Республики, и всегда воображал, будто обязан этим своим личным достоинствам. Эта иллюзия тщательно поддерживалась его окружением и министрами, желавшими убедить его принять их собственные взгляды. С их стороны это было огромной ошибкой, поскольку, будь маршал менее уверен в непогрешимости собственных суждений, он, возможно, не рискнул бы пойти на государственный переворот 16 мая, которыйверг Францию в объятия крайне республиканских и радикальных партий, правящих ею до сих пор.

Первые министры Мак-Магона были чистокровными орлеанистами и делали все возможное, чтобы вернуть орлеанскую династию на трон, особенно после публикации знаменитого письма графа де Шамбор, навсегда запечатавшего его судьбу как претендента. Все они также являлись джентльменами по рождению и воспитанию, людьми образованными и опытными. Двое из них — герцог де Бройль и герцог Деказ — оставили свой след в истории Франции и заслуживают ее благодарности за оказанные ей услуги. Но все они были утопистами в том смысле, что верили в торжество исповедуемых ими взглядов. Они никогда не допускали возможности появления новых людей на переднем плане, столь быстрого развития новых идей, с которыми придется считаться любому правительству, к какому бы оттенку оно ни принадлежало. Более всего они не смогли предвидеть триумф радикальных и революционных элементов. Они считали их не имеющими серьезного значения, возможно потому, что никогда не утруждали себя их тщательным изучением и потому не оценивали их силу.

Говорят, что герцог д’Омаль, когда его зондировали на предмет того, примет ли он президентство Республики и на каких условиях, ответил: «Je veux bien être une transaction; une transition jamais» («Я согласен быть компромиссом; переходом — никогда»). Маршалу Мак-Магону предстояло образовать переходный мост от правления джентльмена к правлению политика, какими по существу являлись все сменившие его президенты. Он принес с собой в Елисейский дворец традиции, которые до сих пор уважаются, и обычаи, ставшие мертвой буквой со времен его падения. Его пребывание у власти сопровождалось большим достоинством и долей помпезности, отдававшей настоящей придворной жизнью, какой он ее знал и которую умел достойно представлять. Он не предавался мелочной экономии, недостойной его высокого положения, держал двери открытыми для последователей и друзей, щедро и безгранично гостеприимствуя в отношении всех, кто приходил засвидетельствовать ему почтение в качестве Первого Магистрата Французской Республики. Его жена, герцогиня де Маджента, также была поистине великой дамой как по рождению, так и по воспитанию, и она помогала ему изо всех сил — принимая гостей от его имени с королевским изяществом в сочетании с любезностью истинной дамы высшего света. Ла Марешаль, как ее фамильярно называли друзья, была незаурядной женщиной по-своему, и весьма прискорбно, что на протяжении всего времени пребывания мужа у власти она отказывалась интересоваться общественными делами, от которых держалась как можно дальше; она отличалась необычайной щедростью, и бедняки Парижа помнят ее по сей день.

Когда маршалу пришлось удалиться от дел, выяснилось, что он не только потратил все содержание, получаемое от государства, но и значительную часть собственного состояния, так что после сложения с себя высоких полномочий он оказался беднее, чем в начале своего пути. Герцогиня де Маджента овдовела, обладая весьма скромными средствами, и была вынуждена вести простую жизнь, лишенную привычных удобств. Она была очень скромной женщиной, и рассказывали, что по утрам ее часто можно было встретить в конке — с корзиной на руке, занимающейся покупками в компании повара или горничной. Франция не проявила благодарности за услуги, которые, несмотря на множество политических ошибок, маршал Мак-Магон несомненно ей оказал, и не озаботилась судьбой его вдовы или детей. Герцогиня получала лишь пенсию, полагавшуюся по военному чину ее покойного мужа, и если бы ее сын, нынешний герцог де Маджента, не женился на дочери герцога де Шартра, принцессе Маргарите Орлеанской, ему едва ли хватило бы средств жить в соответствии с требованиями своего ранга капитана французской армии. Подобный пример редок и не должен быть забыт, особенно в наши дни, когда первой заботой людей во власти является стремление скопить как можно больше денег на тот случай, когда придется оставить свой пост.

Все то время, пока маршал Мак-Магон оставался в Елисейском дворце, при нем в качестве личного секретаря состоял виконт Эммануэль д’Аркур — один из самых приятных, дружелюбных и умных людей в парижском обществе. Он был, пожалуй, единственным настоящим государственным деятелем среди многочисленных политиков, окружавших Президента, и если бы к нему прислушивались, монархическая реставрация, столь желанная в ту пору для всех здравых элементов политической жизни Франции, вполне могла бы состояться. К сожалению, большинство не считало его человеком серьезным, а те немногие, кто так не считал, слишком боялись его, чтобы не делать все от них зависящее для противодействия его влиянию на герцога де Маджента. Рассказывают, что однажды вечером, когда Президент был раздражен постоянными намеками, которые он получал по поводу месье д’Аркура, он резко спросил его: «Pourquoi, est-ce que vous tenez à rester auprès de moi, et que vous ne cherchez pas à faire partie d’une combinaison ministérielle?» («Почему вы так стремитесь остаться при мне и не пытаетесь войти в состав кабинета министров?») Виконт просто ответил: «Parce que j’ai de l’affection pour vous, Monsieur le Maréchal, et que je ne tiens pas à vous abandonner aux mains de ceux qui n’en ont pas» («Потому что я питаю к вам привязанность, господин маршал, и не хочу бросать вас в руках тех, у кого ее нет»).

Мак-Магон сильно покраснел, но с того дня больше никогда не пытался задеть чувства человека, в котором признал искреннего друга.

Республиканская партия всегда обвиняла месье д’Аркура в том, что он вдохновил знаменитое письмо, с которым маршал обратился к Жюлю Симону и которое привело к тому, что вошло в историю как «кризис 16 мая». Этот упрек был отчасти справедливым, а отчасти нет. Совершенно верно, что виконт побуждал Президента отправить в отставку кабинет, чьи взгляды он считал чересчур левыми, главным образом потому, что не разделял идей Жюля Симона, главы этого кабинета, несмотря на высокий интеллект и искренний патриотизм последнего. Но, с другой стороны, нельзя не сказать — и этого нельзя повторять слишком громко, — что Эммануэль д’Аркур всегда говорил Президенту: тот не может решиться на столь серьезный и ответственный шаг без принятия всех возможных мер предосторожности для обеспечения его успеха. Прежде всего он советовал оказать значительное давление на предстоящие выборы, неизбежно следующие за таким шагом, и арестовать нескольких лидеров, чье влияние могло заставить их выступить против правительства. Он был сторонником жестких мер и разделял то презрение к законности, которое всегда исповедовали все смелые государственные деятели. Маршал же, напротив, никогда не помыслил бы бросить вызов закону и отказывался принимать любые меры, которые рекомендовали ему не только его секретарь, но и министры — за исключением герцога де Брогли, чьи строгие протестантские принципы, унаследованные от матери, мешали ему прибегать к каким-либо насильственным действиям. Я слышала, что накануне этих выборов, оказавших столь огромное влияние на будущие судьбы Франции, виконт д’Аркур обсуждал их с М. де Фортулем, бывшим министром внутренних дел, и оба они оплакивали упорство Президента Республики, который никак не хотел понять, что, раз уж он встал на путь сопротивления воле палат, представленной уволенными им министрами, он обязан идти до конца и навязать свою волю нации. Фортуль знал, что был призван на этот трудный пост доверием, которое герцог де Маджента питавшему к его честности, но он отлично понимал, что не пользуется симпатиями последнего, а потому спросил виконта д’Аркура, нет ли какого-то способа убедить главу государства в том, что проявить трусость и не довести до конца предпринятую авантюру было бы недостойно. Он получил от него следующий характерный ответ: «Нет! Его невозможно убедить, потому что он человек, который, находясь в положении отдавать приказы, так и не разучился подчиняться».

Фортуль все понял и не стал больше пытаться поколебать убеждения Президента, а приготовился проиграть партию, которую при небольшой доле энергии можно было бы так легко выиграть.

Эммануэль д’Аркур лучше всех понимал честный, слабый и в чем-то загадочный характер маршала Мак-Магона. Помимо него, вряд ли кто-либо, за исключением маркиза д’Абзака, состоявшего при его персоне долгие годы, мог догадаться, что происходило в этом узком, но благонамеренном уме. Маркиз д’Абзак был некогда заметной фигурой в парижском обществе, и я думаю, что никто из знавших его не забыл того очаровательного, милого человека, каким он всегда оставался — истинного джентльмена и верного друга для всех, кто относился к нему соответствующим образом. Он был душой небольшого двора Елисейского дворца, где организовывал все балы и приемы, придавшие ему столько блеска во время пребывания у власти герцога де Маджента, когда все самое славное во Франции, включая самых убежденных роялистов, считало за честь засвидетельствовать свое почтение главе государства и его милой супруге. Он пользовался полным доверием Президента, который, пожалуй, был более склонен оказывать его такому военному, как генерал д’Абзак, нежели штатскому, с которым его солдатская душа имела мало общего и чьи тонкости рассуждений казались слишком сложными для его простого ума. Маркиз был женат на русской, урожденной мадемуазель Лазаревой, чья мать была курляндской принцессой, состоявшей в родстве со знаменитой герцогиней Саган. Его жена владела огромными иметьями в Силезии, и хотя он не жил с ней, но часто навещал ее и неизменно появлялся при германском дворе, где был поистине persona grata со времен сопровождения маршала Мак-Магона, когда тот был отправлен в Берлин в качестве посла Наполеона III для представления этого государя на коронации Вильгельма I королем Пруссии.

Его визиты к германскому двору очень часто позволяли прояснить недоразумения между французским правительством и прусским министерством иностранных дел — недоразумения, которые нередко провоцировались состоянием антагонизма между принцем Бисмарком и французским послом, виконтом де Гонто-Бироном, о котором у меня еще будет повод сказать особо. Германский канцлер любил маркиза д’Абзака и часто посвящал его в свои тайны, прекрасно зная его такт и осмотрительность. Я слышала от человека, весьма au courant с происходившим в Вильгельмштрассе, что Бисмарк как-то высказался в беседе с адъютантом Президента Французской Республики по поводу монархических интриг, происходивших в Париже. Он говорил со смесью презрения и сожаления о прискорбном способе их ведения и о тех ничтожных шансах на успех, которые они имели. Д’Абзак ответил, что ему, разумеется, не пристало высказывать мнение по предмету, который совершенно не входит в круг его обязанностей, однако он всегда полагал, что Пруссия решительно настроена против восстановления монархии во Франции. Князь немедленно возразил: «Вы глубоко заблуждаетесь, мы не имеем ничего против этого; наши возражения касаются людей, которые неизбежно придут к власти и выдвинутся вместе с ней. Если бы мы могли увидеть в Париже короля без тех, кто в данный момент жаждет его провозгласить, мы бы, напротив, чувствовали себя гораздо более успокоенными относительно ближайшего будущего как Франции, так и Германии. Ни граф Парижский, ни Императорский Принц не стали бы и не смогли бы рисковать своим положением, объявляя нам войну, платой за которую могла бы стать потеря вновь обретенного трона. Но мы смертельно боимся всех советников и консультантов, которые будут рваться доказать перед страной, пославшей их представлять ее интересы, что они были правы, изменив форму правления, поскольку тот, кого они помогли призвать к жизни, готов отвоевать для нации как утраченные провинции, так и былой престиж».

Позднее, вспоминая об этом замечательном разговоре с одним из своих близких друзей, маркиз д’Абзак был вынужден признать, что германский канцлер оказался прав в своей оценке ситуации, которую понимал лучше многих французов.

Я уже упоминала об упрямстве, составлявшем одну из черт характера Мак-Магона. Те, кто побуждал его столь излишне резко заявлять о себе в связи с Жюлем Симоном, затронули именно эту струнку, внушив ему, будто его долг — остановить растущую волну радикализма и попытаться спасти Республику от тех, кто вел ее по пути, способному оттолкнуть от нее симпатии Европы в то время, когда Франция отчаянно нуждалась в этой поддержке. Он воображал, что, отправляя в отставку свой кабинет, он совершает великое дело для своей страны, но, оставаясь верным рабом своих убеждений — а именно того, что нация должна быть свободна в выражении своих мнений и желаний относительно угодной ей формы правления, — он не довел до конца то, что начал столь успешно, и отказался позволить сформированному им кабинету вести борьбу до победного конца. Поступи он иначе, он мог бы обеспечить, прибегнув к некоторому моральному нажиму, торжество шага, предпринятого им скорее насильственно, чем мудро. Результат общеизвестен, и хотя смерть М. Тьера, случившаяся как раз накануне выборов, устранила одного из его величайших и могущественнейших противников, партия радикалов одержала полную победу. Одной из величайших ошибок, когда-либо совершенных маршалом Мак-Магоном в жизни, был отказ уйти в отставку, когда стали известны результаты выборов. Он пожертвовал своими министрами, позволил тем, кто принял на себя всю тяжесть борьбы, быть изгнанными с политического поля и едва ли не из самой политической жизни, которая для некоторых из них осталась наглухо закрытой после того испытания; сам же он, вместо того чтобы последовать за ними в отставку, по-прежнему остался главой государства и продолжал занимать Елисейский дворец, теряя уважение тех, кто до того момента по крайней мере считал его почтенным нолем. Он принял новых министров, приведенных к власти его собственной глупостью, он все еще дискутировал с ними и продолжал пытаться продвигать собственные мнения и желания, не замечая всех насмешек, которые непрерывно сыпались на него. Единственный раз, когда его кабинет всерьез попытался заручиться его поддержкой в вопросе международной политики — целесообразности сделать некоторые шаги навстречу России ввиду возможного в будущем rapprochement, — он яростно воспротивился этой идее, ссылаясь на воспоминания о Крымской войне, которую, как кто-то остроумно заметил, «он прошел, но не пережил». После этого никто больше даже не пытался вводить его в курс правительственных дел, и после выборов в Сенат, завершившихся победой большинства с теми же взглядами, что уже преобладали в Палате депутатов, сам маршал увидел, что ему не остается ничего иного, кроме как уйти в отставку; и, лишенный престижа, который сопутствовал бы его имени, поступи он так сразу после осуждения нацией событий 16 мая, он удалился в частную жизнь, а также в безвестность, что куда хуже.

По странному совпадению он скончался как раз тогда, когда русскому союзу, против которого он так возражал, суждено было почти полностью осуществиться. Кроме того, за его гробом шла делегация русских матросов во главе с адмиралом Авелланом, прибывшая в Париж из Тулона во время памятного визита в этот город русской эскадры, направленной с ответным визитом на посещение Кронштадта французским флотом несколькими месяцами ранее. Это была одна из тех причуд судьбы, что так часто случаются в жизни: на его похоронах также была представлена нация, против которой он сражался на полях Крыма и у Севастополя и солдат которой он никак не ожидал увидеть стреляющими последними залпами над его могилой вместе с теми, кем он командовал. Старый вояка, который, несмотря на все свои заблуждения и ошибки, все же олицетворял собой нечто от былой славы своей страны и был одним из уцелевших представителей эпохи и режима, подаривших миру иллюзию сильной и могущественной Франции, был проводим в последний путь искренним сожалением всех тех, кто любил человека, в то время как не доверял и осуждал государственного деятеля, а возможно, даже презирал его политические способности. Но его личная честность вышла незапятнанной из испытаний его общественной карьеры, его честь никогда не подвергалась сомнению, а мужество — ни малейшему подозрению. Он вполне заслужил те почести, которые были оказаны ему при кончине, и ту дань уважения, которую Франция отдала ему на его похоронах.

ГЛАВА XIV. Два великих министра

Я упоминала герцога де Брогли и герцога Деказа. Они были последними двумя министрами старой школы, которыми могла похвастаться Третья французская республика. После них пришли по большей части люди, сделавшие себя сами, которые, возможно, были умнее их, но не обладали традициями старой Франции и принесли с собой не только смену политики, но и перемену в политических нравах и обычаях. После двух великих министров, о которых я собираюсь рассказать, Республика стала демократической, далеко уйдя от аристократической страны, какой она была в период их правления.

Герцог де Брогли был сыном замечательных родителей. Его отец, старый герцог Виктор, был писателем, мыслителем, политиком и оратором незаурядного таланта; человеком, который к тому же посреди царившей во времена первой реставрации Бурбонов коррупции сумел сохранить руки чистыми от любых подозрений. Он проявил великую независимость своего благородного, прямого характера, когда почти в одиночестве среди своих коллег по Палате пэров отказался голосовать за осуждение маршала Нея.

Супругой старого герцога была прекрасная герцогиня де Брогли, Альбертина де Сталь, дочь знаменитой мадам де Сталь и внучка Неккера. Мадам де Брогли была одной из тех фигур, которые оставляют след в потомстве и чье влияние переживает их самих на долгое время. Сочетая в себе немалую красоту, она обладала благородной душой, великим умом и строгими протестантскими принципами, сообщившими оттенок суровости всему, что она говорила, делала или писала.

Ее сын Альбер унаследовал многое из этой кальвинистской строгости, порой придававшей ему суровый вид и жесткие манеры. Он был из тех людей, которые никогда не идут на компромиссы и не прибегают к дипломатии какого бы то ни было рода ради достижения задуманного. Он отличался необыقновенной начитанностью, обладал обширной эрудицией и уютнее чувствовал себя за письменным столом, нежели в гостиной. По выражению одного из его друзей, он никогда не был легкомысленным и лишь изредка проявлял себя любезным. Это отсутствие человеческих страстей порой делало его несправедливым к тем, кто испытывал их влияние или позволял увлечь себя ими. Невозможно было вообразить время, когда герцог де Брогли был молодым, или момент, когда он не был поглощен своими обязанностями или занятиями. Он являл собой ходячую энциклопедию и постоянно совершенствовал собственный ум, уделяя внимание тем или иным серьезным темам. Когда его избрали членом Академии, никто не удивился этому; обратное показалось бы удивительным, поскольку он казался рожденным академиком и чужеродным элементом везде, кроме рядов этого избранного сообщества, известного как Институт Франции.

Герцог де Брогли обладал высокими моральными качествами. У него были сильные предрассудки и полное отсутствие снисходительности к другим — возможно, потому, что он никогда не проявлял ее к самому себе; в некоторых вещах он был ограничен, но великодушен во всем, что не касалось вопросов принципов. Он происходил из орлеанистской семьи и никогда не изменял верности младшей ветви французского королевского дома, и когда он принял должность при маршале Мак-Магоне, то, несомненно, сделал это с мыслью, что со временем сможет вернуть Филиппа VII в Париж в качестве короля.

Несмотря на свою кажущуюся холодность и суровость, он питал сильные политические страсти — единственные, которые знала его душа. Эти страсти порой заставляли его терять из виду препятствия на своем пути, а природная горделивость гранд-сеньора заставляла его презирать противников, с которыми ему следовало либо попытаться примириться, либо считаться гораздо осторожнее, чем он это делал. Он не располагал к себе, и мало кто любил его, но последний факт его не слишком волновал. Единственное, о чем он заботился, — это чтобы его уважали, ценили и почитали как враги, так и друзья. Ни один человек не относился к данному слову с большим уважением, чем герцог де Брогли, и он скорее умер бы, чем нарушил раз данное обещание, сколь бы опрометчивым оно ни было. Он, безусловно, не был политиком современной школы, и как для него самого, так и для его страны было бы лучше, если бы он ограничил себя историческими штудиями, создавшими ему столь громкое имя в современной французской литературе серьезного толка.

Об излюбленной черте герцога де Брогли рассказывают забавный анекдот. Находясь в гостях у одного из своих друзей в провинции, он однажды взял в руки роман, забытый на столе. С тем вниманием, с каким он всегда относился ко всему, за что брался, он прочитал его от корки до корки — это была «История Сибиллы» Октава Фейе, — после чего серьезно осведомился у хозяина, жив ли еще кто-нибудь из ее героев. Когда тот, крайне удивленный, поинтересовался, что он имеет в виду, выяснилось, что герцог счел книгу описанием реально происходивших событий и даже не предполагал, что повествование является вымыслом. «Зачем тратить время на описание того, чего никогда не существовало? — заметил он. — Жизнь слишком коротка для этого!» И когда Фейе был избран в Академию, герцог ни за что не согласился отдать за него свой голос, заявив, что из-за него потерял несколько часов, которые мог бы употребить на чтение чего-нибудь более полезного, чем простая беллетристика. Ибо он не мог простить того факта, что книга увлекла его вопреки его отвращению к подобного рода литературе.

Можно представить себе, что человек с такой силой характера едва ли был способен понять слабость маршала Мак-Магона, и неудивительно, что два серьезных обсуждения за те несколько месяцев, что прошли между рождением и падением этого кабинета, всегда вошли в анналы парламентской Франции как «кабинет 16 мая». Герцог де Брогли предпочел бы провести выборы под знаменем орлеанизма, к которому он был так сильно привязан и ради пользы которого, как он воображал, маршал решился на свой государственный переворот, когда отправил в отставку Жюля Симона. Когда он понял, что герцог де Маджента просто поддался приступу дурного настроения, постигшее его разочарование было огромным, однако он не посчитал правильным покинуть пост, принятый им по недоразумению, и они с коллегами оставили свои должности лишь тогда, когда результаты выборов сделали слишком очевидным окончание их времени.

Герцог де Брогли больше никогда не возвращался к политической жизни после той попытки. Остаток жизни он провел в уединении, поглощенный учеными занятиями и находя в книгах наслаждение, которого ничто другое дать ему не могло. В свете его встречали нечасто, но иногда он появлялся на приемах, даваемых его сыном, принцем Амедеем де Брогли, в его великолепном замке Шомон-сюр-Луар, некогда бывшем резиденцией Екатерины Медичи.

Принц Амедей женился на наследнице, мадемуазель Сай, дочери крупного сахарозаводчика, принесшей ему в приданое около двадцати миллионов франков. Во время их бракосочетания в аристократической Франции еще не привыкли к подобным союзам между представителями громких фамилий и дочерями простого народа, и однажды вечером на приеме в честь молодой невесты граф Гораций де Шуазель, известный своим язвительным языком, приблизился к ней и, указав на пятно на ее платье от упавшего мороженого, произнес: «Vous avez une tâche de sucre sur votre robe, Princesse» («У вас сахарное пятно на платье, принцесса»). Мадам де Брогли обернулась и тут же парировала: «Je préfère une tâche de sucre à une tâche de sang» («Я предпочитаю сахарное пятно пятну крови»), намекая тем самым на убийство матери графа де Шуазеля, герцогини де Праслен, ее мужем.

Принцесса де Брогли — милая женщина, несмотря на свой острый язычок, и, безусловно, одна из самых приятных в современном парижском обществе.

Герцог Деказа представлял собой полную противоположность герцогу де Брогли. Столь же умный, хотя, возможно, и не столь ученый, как последний, он был к тому же превосходным светским человеком в полном смысле этого выражения. Он заводил друзей везде, где бы ни появлялся, даже в рядах своих противников. За те семь лет, что он возглавлял министерство иностранных дел в нескольких кабинетах, ему удалось завоевать для Франции уважение Европы и внедрить мысль о том, что, хотя правительства в этой стране могут меняться, ее внешняя политика не сойдет с избранного курса. Он был откровенен, лоялен, образован, мягок и являлся отличным, хотя и не блестящим политиком. Оказавшись у власти в очень трудный момент, сразу после того, как бедствия франко-германской войны полностью уничтожили престиж его родины, он сумел поднять ее в глазах иностранных правительств и внушить им высокое представление о ее моральных ресурсах и достоинстве.

Приход Республики был, разумеется, встречен со всеми чувствами опасения и недоверия, и старые монархисты, которые уже изрядно поколебались, прежде чем признать Бонапартов своими ровней, не могли не смотреть с подозрением на политических авантюристов, пришедших им на смену. Герцогу Деказа удалось снискать правительствам М. Тьера и маршала Мак-Магона уважение всех тех, с кем им приходилось контактировать; он также продолжил традицию изысканных манер, которыми отличались герцог де Морни, граф Валевский, маркиз де Мустье и все те родовитые джентльмены, которым почти на протяжении четверти века доверялось право говорить от имени Франции за рубежом. Он возобновил старые связи и преуспел в завязывании новых дружеских отношений, которые сослужат ему и его стране большую службу в будущем.

Имя герцога Деказа навсегда останется связанным с так называемой германской агрессией 1875 года, когда, как до сих пор принято считать в некоторых кругах, прусское правительство желало объявить войну Франции — войну, предотвращенную лишь вмешательством императора России Александра II, к которому за помощью обратился французский министр иностранных дел. Эту историю рассказывали тысячу раз, но о чем умалчивают, так это о том, что при всем своем уме, такте и политическом опыте герцог Деказа пал жертвой интриг французского посла в Берлине виконта де Гонто-Бирона.

М. де Гонто был одним из тех аристократов старой школы, которые ничего не забыли и ничему не научились. Он обладал умом, тактом, знанием света, но был зациклен на себе и питал величайшее уважение к собственным способностям и высокое мнение о них.

У него было несколько родственников при берлинском дворе из числа высшей аристократии, которые, к несчастью для него, принадлежали к числу врагов и противников принца Бисмарка. Он прислушивался к ним, призывал их доносить до слуха императора Вильгельма и особенно императрицы Августы многое из того, что ему следовало бы приберечь при себе или же сообщать напрямую германскому канцлеру; он упорно проводил собственную линию политики, надеясь вставлять палки в колеса великого министра, державшего в своих руках судьбы Германии, и позволял вовлекать себя в сплетни, зиждившиеся исключительно на домыслах и склонности пожилых дам к злословию.

Результаты такого поведения обнаружились слишком скоро. Бисмарк не был человеком, позволяющим относиться к себе как к пустяку, и очень скоро начал в свою очередь кампанию против виконта де Гонто, давая ему понять придирками по любому возможному поводу, что тому было бы благоразумно уйти с поля боя, по крайней мере в Берлине. М. де Гонто дорожил своим постом посла. Более того, его тщеславие было столь необычайным, что он с легкостью убеждал себя: оставаясь на своем посту, он оказывает величайшую услугу родине, поскольку никто другой на его месте не смог бы столь успешно использовать имеющиеся в его распоряжении ресурсы для постижения тайн берлинского двора и прусского министерства иностранных дел.

Именно м. де Гонто раздул военную тревогу, которая существовала лишь в его воображении и проистекала из придаваемого им самому себе значения. Бисмарк ответил в своих мемуарах на инсинуации, направленные против него в то время, и доказал, что ни он сам, ни фон Мольтке с его штабом никогда не помышляли о нападении на Франция в 1875 году. Я не думаю, чтобы кто-либо из серьезных политиков теперь верил в хоть малейшее основание тревоги, поднятой французским послом. Но в ту пору всеобщей была вера в то, что европейский мир находился в опасности в течение нескольких дней, пока император России не высказал своего веского слова и, так сказать, не запретил своему императорскому дяде осуществить намерения, которых тот никогда не имел ни единой секунды.

Любому, кто знал принца Бисмарка, излишне указывать, как эти маневры виконта де Гонто раздражали его. Он оценивал их по заслугам: как стремление Гонто выставить себя важной персоной и придать себе видимость спасителя Франции. В беседе, состоявшейся у него много лет спустя с графом Муравьевым — в то время советником посольства в Берлине, а впоследствии министром иностранных дел России, — германский канцлер упомянул о происходивших тогда инцидентах и выразил удивление тем, что столь проницательный политик, как герцог Деказа, мог поддаться на чепуху — les bêtises, как он выразился, — которую м. де Гонто непрестанно ему писал. Граф Муравьев, находившийся в Париже в тот самый момент, мог бы возразить, если бы захотел, что герцог был не столь виновен, как казалось, поскольку его окружала группа приверженцев орлеанской семьи, которые все притворялись au courant происходящего в Берлине благодаря жившим там кузенам и делали все возможное, чтобы подкрепить все услышанное им от виконта де Гонто относительно планов принца Бисмарка и его вероломных намерений в отношении Франции.

В тот период орлеанизм процветал и даже преуспел в оказании влияния на министра иностранных дел, которому трудно было не верить всему, что нашептывали ему со всех сторон и в чем он не подозревал единого источника. Несомненно одно: он попался в ловушку, и когда обратился к Александру II, то пребывал в твердой уверенности, что вот-вот начнется новое вторжение в его страну. Он нашел союзника в лице старого князя Горчакова, чье тщеславие с готовностью ухватилось за предоставленную возможность предстать перед миром в качестве спасителя Франции. Газеты пришли в движение. The Times через своего парижского корреспондента, знаменитого Бловица, забила тревогу, и вскоре укоренился факт: лишь благодаря вмешательству России Франция была вырвана из когтей Германии. Эта легенда жива среди некоторых людей и поныне; главным ее результатом стало то, что мы навлекли на себя враждебность принца Бисмарка, который на Берлинском конгрессе мог бы повести себя иначе в отношении России, если бы не этот нездоровый инцидент.

Прежде чем покончить с этой темой, я должна рассказать следующий анекдот. Когда германское министерство иностранных дел стало настаивать, чтобы м. де Гонто опроверг в депешах своему правительству те тревожные вести, которые он ему сообщал, он отправился к даме, доводившейся ему родственницей и занимавшей видное положение при берлинском дворе, дабы спросить у нее совета, как ему поступить. Был созван военный совет — если позволительно употребить такое выражение, — в котором приняли участие старый герцог Саган и его супруга, умная и милая герцогиня, и они со всей серьезностью обсудили, следует ли исполнять пожелания принца Бисмарка и телеграфировать его опровержение в париж. После долгих прений в конце концов было решено, что м. де Гонто напишет об этом позже, но будет разумнее выждать несколько дней, прежде чем сообщать новость французской общественности, а следовательно, пока телеграфировать ничего не нужно. Они не могли позволить легенде о том, что виконт де Гонто спас Францию от уничтожения, умереть столь быстро.

Герцогу Деказа было бы трудно отличить правду от лжи в подобной массе интриг. Ему делает честь то, что, несмотря на получаемые провокации, он сумел сохранить спокойствие, хладнокровие и достоинство и серьезно старался действовать в интересах своей родины. Он работал медленно, и это, пожалуй, было его бедой, поскольку человек, поставленный им во главе личной канцелярии, — маркиз де Бовуар, приходившийся ему зятем (он был женат на сестре герцогини Деказа), — был до крайности беспечен и часто позволял подчиненным выполнять работу, которую тот должен был держать исключительно под собственным контролем. Все эти обстоятельства порождали известную путаницу, но тем не менее, несмотря на эти изъяны, администрация герцога Деказа придала министерству иностранных дел огромное достоинство и значительно подняла престиж Франции за рубежом. Он, быть может, не был гением, но оставался великим министром благодаря своей честности, лояльности, джентльменским качествам, которые отличали его и удерживали вдали от любой грязной интриги, где могла бы погибнуть его репутация. Когда кабинет под председательством герцога де Брогли вынужден был уйти в отставку, герцог Деказа последовал за ним, хотя и маршал Мак-Магон, и лидеры республиканской партии, приведенные выборами к власти, просили его сохранить свой пост. Он чувствовал, что у него нет ничего общего с людьми, которым отныне предстояло править его страной, и упорствовал в своем решении оставить общественную жизнь. Он пережил падение своей партии недолго, и после его кончины никто никогда не осмелился произнести хоть слово против него или подвергнуть сомнению его глубокий патриотизм и преданность стране, которую он так горячо любил и столь верно служил.

ГЛАВА XV. Парижане и парижское общество при президенте маршале Мак-Магоне

После падения Империи парижское общество претерпело огромные изменения. Некоторые из его наиболее блестящих элементов исчезли вовсе, в то время как Сент-Жерменское предместье, о котором так долго ничего не было слышно, внезапно вышло на первый план — отчасти благодаря связям с марешаль Мак-Магон, которая по рождению была де Кастри и почиталась своей в этом предместье, а отчасти из-за царившей в кругах уверенности в неизбежности монархической реставрации, к которой все готовились. Правда, первые два года после заключения мира с Германией выдались скудными в отношении публичных развлечений, но постепенно светская жизнь Парижа возобновилась, хотя и на несколько ином уровне, нежели при Империи. Пока та существовала, семьи, принадлежавшие к высшей аристократии, некогда правившей Францией, держались в стороне от светского движения, отличавшегося такой роскошью и весельем, когда им председательствовала прекрасная императрица Евгения. Они жили преимущественно в провинции, в фамильных замках, где экономили да выращивали капусту с картошкой. Обычай жениться на наследницах из буржуазных или финансовых кругов еще не вошел в обиход, а воинская служба, не будучи обязательной, как ныне, не перемешивала молодых людей всех классов, разрушая тем самым преграды социальных различий. Дворянство превратилось в замкнутый круг, куда не допускались посторонние, и когда герцог де Муши женился на принцессе Анне Мюрат, кузине Наполеона III, он шокировал не только аристократические круги в целом, но и собственную семью де Ноай, весьма косо смотревшую на прекрасную невесту вопреки принесенному ею крупному приданому.