«Сорок лет этого»

На Саммит-стрит ходили более внушительные вагоны, каждый в упряжке из двух лошадей, а в городе были и другие линии — на каждой конки окрашивались в свой отличительный цвет. Одна линия пролегала по Коллингвуд-авеню, далеко на самую окраину; ее вагончики катили под великолепными деревьями и даже мимо пары величественных особняков, или того, что в те дни казалось величественными особняками, и было приятно, даже мелодично слышать звон колокольчика на лошадином ошейнике. Была еще одна линия, шедшая вдоль широкой реки Моми почти до залива Моми и «болота», где обитали французские хабитаны, изъяснявшиеся так восхитительно, как персонажи стихотворений доктора Драммонда. По субботним утрам отец частенько отправлял меня с поручением к престарелому священнику, жившему в тех краях, и это оборачивалось долгим и утомительным путешествием. Поездка отнимала всё утро и портила выходной. К тому же всегда было холодно — ведь в туманных воспоминаниях мне кажется, будто меня отправляли с этим конкретным поручением исключительно зимой, и конка являлась самым холодным местом на свете, особенно когда она добиралась туда, где ее продували ветры с ледяного озера. Ее пол был беззаботно усыпан желтой соломой — в качестве ироничной имитации тепла, и я сидел там, чувствуя, как в шуршащей соломе постепенно замерзают ноги; осмотрев двух-трех пассажиров, мне оставалось лишь читать объявление над коробкой для проезда в передней части вагона, пока я не выучил его наизусть:

«Кучер дает сдачу на сумму до двух долларов, возвращая всю сумму целиком, что позволяет пассажиру опустить в коробку точную плату за проезд».

Затем я мог заглянуть вверх, в сторону кассы для проезда, и поглазеть на единственную монету в пять центов, застрявшую на полпути в ее зигзагообразном желобе, а также на кучера, стоявшего на передней площадке и медленно покачивавшегося с ноги на ногу, закутанного в старые пальто, с над надвинутой кепкой и замотанными шеей и подбородком отталкивающим шерстяным шарфом, поседевшим от инея его дыхания; из всего него виднелся лишь блестящий красный кончик его обмороженного носа. Его руки — одна держала вожжи, другая рукоятку тормоза — тонули в нескольких слоях рукавиц, обозначавших эпохи, соразмерные с периодами ношения тех или иных пальто. Как-то раз я вычитал в газете о кондукторе конки из Индианаполиса, который в конце рейса так и не сдвинулся с места, продолжая стоять на ногах, и когда конюх выругался на него, выяснилось, что он мертв — замерз на своем посту. И я порой задавался вопросом, размышляя над этим завораживающим ужасом, не случится ли так, что однажды, когда вагон доберется до залива, этого кучера тоже обнаружат замерзшим. Иногда я ожидал, что замерзну сам, но во время той поездки ничего захватывающего не происходило, и потому поездки по другим улицам и проспектам в других вагонах как-то приятнее откладываются в памяти: они ассоциируются с солнечным светом и листовой зеленой аркой над головой, с некоей романтикой и тайной неизведанных дорог впереди, тогда как зимняя поездка к престарелому священнику выдается холодной, мрачной и унылой — возможно, потому, что она не принесла никаких иных впечатлений, кроме нескольких минут, проведенных скрепя сердце в той чопорной маленькой «гостиной», где пастор встречал меня с не лишенным доброты выражением глаз, в которых застыло растерянное выражение глубокой старости. Искупить очевидную и нелюбезную неохоту, с которой я навещал старика, а также бездумное презрение юности к самой старости я могу лишь надеждой на то, что те тусклые глаза с тех пор просветлели при осознании тех славных истин, что они так долго предвидели и которые, пожалуй, составляли единственное утешение жизни, должно быть, имевшей так мало радостей в этом неприглядном уголке.

Все эти линии и им подобные в разросшемся молодом городе принадлежали разным людям, и как-то раз мне довелось услышать, как владелец первой из упомянутых линий обмолвился, будто каждая новая семья, переехавшая на эту улицу или построившая там дом, приносит ему 73 доллара в год. На ту улицу переехало довольно много семей — поистине столько, чтобы образовать поселок, который сам по себе был городом, росшим и разраставшимся на конце линии. Постепенно редкие пустоши между ними застроились, хотя, судя по всему, не раньше, чем этот человек отчаялся и продал дело, разделив тем самым всеобщую участь пионера. Один за другим другие городские маршруты распродавались, и в конце концов настал день, когда всеми линиями владела горстка людей, которые в рамках нашей сугубо индивидуалистической правовой системы образовали компанию и таким образом могли сообща радоваться всем индивидуальным правам и привилегиям личности без каких-либо отягощающих ее моральных обязанностей и ответственности.

Я перестал слышать об индивидуальном владельце; я больше никогда не видел его в рукавичках в его крошечном офисе на конечной остановке за подсчетом пятаков, принесенных теми новыми семьями, каждая из которых сулила ему по 73 доллара ежегодно, и примерно в то же время я, должно быть, впервые услышал о трамвайной компании. Вероятно, были и промежуточные эксперименты с выносливыми мулами, которых никто не жалел так, как жалели лошадей, которых они заменили, а в других городах происходили ошеломляющие чудеса в виде канатных трамваев и надземных дорог. А затем в качестве движущей силы появилось электричество, и улицы были обезображены тощими столбами и суррогатами проводов, и появились троллейбусы [прим. переводчика: в тексте источника имеются в виду трамваи], которые росли в размерах и количестве, и семьи плодились до тех пор, пока по тем улицам и проспектам не помчались с грохотом великие желтые вагоны, облепленные толпами людей, цеплявшихся за ремни, а ближе к вечеру кишевших, как мухи, на широких задних площадках, в то время как кондукторы в синей форме выкрикивали «Проходим вглубь салона!» голосом столь же властным, сколь и голос компании, вещавшей в городских советах. А семьи продолжали прибывать, строить дома, трудиться и вносить каждый свои 73 доллара в год — хотя и делали это с человеческим недовольством и ропотом, смутно осознавая, что во всей этой сложной сделке кроется какая-то несправедливость. И в конце концов эта скрытая несправедливость стала главной общественной заботой жителей города и предметом споров в местных политических кругах на протяжении более чем десятилетия.

LVII

Это было предметом споров, как я уже не раз говорил, во времена Джонсона и в ходе его избирательных кампаний, хотя проблемы, порождаемые его колоссальной личностью, были столь грандиозны, всеобщи и фундаментальны, что охватывали собой все проблемы — подобно тому, как Эмерсон говорил, что его реформа включает в себя все реформы. Эта тема красной нитью проходила через основу и уток нашей общественной жизни; она так или иначе связывалась с амбициями самого ничтожного политикана, затрагивала благосостояние каждого дельца и служила средством, благодаря которому община обрела идеалы. Долгая история этого вопроса, подобно истории аналогичных интересов в любом городе, включала в себя триумфы и трагедии — и путь политики через город был усеян плачевными обломками характеров и самой человеческой жизни, безжалостно принесенных в жертву ненасытной алчности привилегий. Всего пару дней назад один такой обломок, некогда занимавший почетный и ответственный пост в муниципалитете, поджидал в приемной; ему требовалось полдоллара и место для ночлега. А другой, похожий на него, самый отчаявшийся из всех, просил определить его в городскую больницу или даже в приют для умалишенных; у него не было другого приюта, а что до богадельни, то он говорил: нет, только не это, еще не время! И таковы были жертвы, которых привилегии требовали от своих паразитов; хотя их положение, по крайней мере в моральном плане, не могло быть хуже положения главных бенефициаров привилегий — и даже наполовину не так плохо, поскольку те утратили саму способность ценить духовные ценности.

Я знал одного репортера, ирландского паренька, которого один из адвокатов привилегированного класса попытался «взять под покровительство».

— Вы ведь порядочно вкалываете, не так ли? — спросил адвокат.

— Да, — ответил ирландский паренек.

— И жалование у вас маленькое?

— Да.

— И дом вашей матери заложен? Агенты привилегий всегда в курсе чужих нужд!

— Да.

— Ну так вот, я могу подсказать, как немного облегчить вам жизнь. Например…

Выслушав это искусно поданное предложение, ирландский паренек на секунду задумался, а затем поднял синие глаза на старого юриста.

— Ваша жена занимает видное положение в обществе, не так ли?

— Ну да.

— Возглавляет то се, то пятое, э?

— Да.

— А ваши дочери только что вернулись из пансиона благородных девиц в Европе, верно?

— Да, но к чему…

— Я вот тут думал, — произнес ирландский паренек, поднимаясь, — как вы вообще осмеливаетесь возвращаться домой по ночам и смотреть им в глаза.

Впрочем, не у всех хватает характера и моральной стойкости этого ирландского паренька, и множество слабых и оступившихся людей представляют собой трагические фигуры в долгой драме городской трамвайной компании — в любом городе, — драме, которую невозможно описать.

LVIII

Между тем просвещение умов широкой публики продолжалось, и мы, в конце концов, куда-то двигались. Наш опыт в решении важнейших задач наглядно продемонстрировал это, а в постепенном изменении настроений вокруг проблемы уличных железных дорог проявилось развитие массового сознания и массовой воли, которые когда-нибудь оправдают демократию в этих наших городах. Это, безусловно, сложнейший на свете процесс — объединение массы в двести тысяч человек для выражения единой воли по поводу одного абстрактного положения. Разумеется, время от времени масса способна, так сказать, поднять голову, изрыгнуть пламя гнева и совершить какое-нибудь сиюминутное разрушительное действие; пусть даже это будет не более чем разрушение чьей-либо репутации. Именно поэтому институт отзывов столь популярен и так щедро и часто применяется в тех городах, где он существует. На подобных выборах, с их личностным и человеческим центром притяжения, народ валом валится на участки, тогда как на референдумах по какому-нибудь абстрактному принципу явка всегда низка. Вот почему референдум столь важен, а отзыв — сравнительно маловажен; использование первого в конечном счете послужит прекрасной школой для народа.

Самым привычным проявлением этой ярости было, разумеется, требование предать суду и посадить за решетку кого-нибудь, кто был связан с компанией темными делами — требование, к которому я никогда не испытывал ни малейшей симпатии и с которым не мог согласиться даже в мелочах. Какая польза от того, что всех бедных и несчастных служек привилегий упрячут за решетку, пока сами привилегии остаются нетронутыми? Подобные требования приносили свои плоды: еще несколько сломанных жизней, чуточку больше горя и стыда в мире, а затем призывы стихают, и все идет по-прежнему.

Именно на эту неустойчивость, изменчивость и усталость общественного сознания и уповают привилегии — с циничным доверием, которое оправдывается столь часто, что способно породить цинизм в любой наблюдательной и рефлексирующей натуре. Владельцы уличных железных дорог в Толидо рассчитывали на то, что каждые выборы будут демонстрировать эту усталость народа и возвращать им — или по крайней мере утверждать за ними — те привилегии, которыми они пользовались при старом режиме.

Поэтому для народа взять на себя ответственность и на протяжении десятилетия последовательно придерживаться определенной позиции по общественному вопросу было истинным триумфом демократического принципа. Именно это сделали жители Кливленда; именно это сделали жители Детройта; именно это сделали жители Толидо. За последовательными этапами этого процесса было крайне интересно наблюдать, тем более что в это движение оказались втянуты даже некоторые представители самой группы владельцев уличных железных дорог и их политические соратники.

По своему происхождению народная воля была, несомненно, разрушительной: это было невнятное отвращение, рожденное многолетним терпением некачественного обслуживания, всеми бедами того презрительного обирания народа, что столь привычно для всех городов Америки. К этому на фоне обычных разоблачений коррумпированного господства компании уличных железных дорог над политической машиной города примешался моральный гнев — тот самый элемент, которого не хватало для искры, способной воспламенить пороховую бочку. Поначалу этот гнев против компании был столь силен, что любые действия властей приветствовались народом, лишь бы они вредили компании, досаждали ей или были ей хоть как-то враждебны. В результате развился своего рода местный ура-патриотизм или шовинизм; когда популярность шла на убыль или возникала необходимость напомнить избирателям в своем околотке о неусыпной бдительности их представителя в совете, члену совета достаточно было внести какую-нибудь резолюцию, направленную против интересов компании. Это было прискорбно и имело свою дурную сторону, неизбежную при любом намеке на интеллектуальную нечестность, и это делало серьезное обсуждение вопроса крайне сложным и рискованным. Признавать какие-либо права компании было трудно; и это неизменно делалось на свой страх и риск быть не понятым и с гарантией быть искаженно истолкованным. Но, конечно, в ходе этого долгого и сложного процесса было необходимо совершать это постоянное и бескомпромиссное противопоставление общественных интересов частным, которое то принимало облик шумной и яростной войны, то переходило в более мягкие фазы дипломатических переговоров. Разумеется, в городе всегда находились те, кто точно знал, что именно следует предпринять; они могли разрешить эту досадную проблему легким взмахом руки между затяжками сигаретой на задней площадке трамвая или в послеобеденной речи меж клубами сигарного дыма. Один норовил посоветовать «прижать трамвайную компанию к ногтю немедленно», другой — чтобы «справедливое» урегулирование было «организовано» консервативными деловыми людьми. Между тем проблема очевидно заключалась в необходимости признать частные права владельцев и отстоять общественные права народа, а для этого следовало выявить и изолировать, подобно какому-то злокачественному новообразованию, несправедливость, затаившуюся где-то в этом сложном и раздражающем сплетении отношений.

В моей первой избирательной кампании мы предлагали не возобновлять концессии при тарифе на проезд выше трех центов. Джонс советовал это, и я придерживался подобных взглядов задолго до того. Это был старый лозунг Тома Джонсона, и он пользовался популярностью. Я часто объяснял толпам свое убеждение в том, что проблема не разрешится до тех пор, пока мы не введем муниципальную собственность, однако в те дни в Толидо было очень мало настроений в пользу муниципализации, и мое убеждение не встретило аплодисментов, удостоившись лишь мягкой терпимости. Во время второй кампании поддержки стало больше; в ходе третьей появилось определенное воодушевление этим принципом; в четвертой он показался почти единодушным, а ныне этот принцип превратился в один из главных символов веры. Я вовсе не хочу сказать, что обратил в свою веру всех этих людей; я и не пытался этого делать и несомненно не смог бы, даже если бы попытался, но убежденность пришла в силу самих жизненных обстоятельств.

LIX

Те люди, которые одними из первых рискнули заняться трамвайным бизнесом, были пионерами; они шли на большой риск и оказывали обществу услугу. У них хватило смелости на эксперименты; они верили, что городок разрастется и со временем превратится в настоящий город. И они поставили всё на эту карту. Им было нетрудно — если вообще трудно — добиться от города концессий на использование улиц, поскольку горожане были рады удобству передвижения. Более того, многие линии представляли собой общественные предприятия, организованные жителями того или иного района исключительно ради транспортного сообщения, а не из каких-то соображений личной выгоды.

Концессионные постановления тогда составлялись небрежно; у людей не было представления о том, какие перемены принесет будущее, им не хватало воображения вообразить это заранее, веры в это, и потому устроители трамвайного дела, появившиеся чуть позже, унаследовали преимущества, которых в противном случае они бы не получили. Благодаря этим преимуществам, этим привилегиям, они или их непосредственные правопреемники смогли присвоить для собственного пользования и наживы колоссальные социальные ценности, которые создавались в городах вовсе не ими, а всеми теми семьями, что переезжали, трудились, созидали и строили современный город.

Таковой была первая фаза трамвайного бизнеса, его экспериментальный этап, соразмерный быстрому, беспорядочному росту городов в средних и западных штатах Америки. Поистине лишь немногие пионеры этого дела разбогатели; многие, вне сомнения, потеряли свои деньги, хотя и тщетно пытались изменить или поправить свое состояние в ходе перемен, стремительно порождавших грандиозную проблему перевозки перенаселенных масс наших городов. Были, например, времена, когда лошадей заменяли мулами, которых уничтожали быстро и безжалостно из соображений, что заменить их дешевле, чем за ними ухаживать — система столь же отвратительная по своей усугубляющей жестокости, каковую переняли некоторые фабрики в отношении своих наемных работников. Затем в некоторых более крупных городах появились канатные трамваи, но вторая фаза наступила с переходом на электричество в качестве движущей силы и одновременным, почти чудом кажущимся превращением поселков Среднего Запада и Запада Америки в настоящие города.

С появлением электричества в качестве движущей силы и удешевлением эксплуатации трамвайный бизнес вступил во вторую фазу, и она тотчас открыла эру спекуляций концессиями и социальными ценностями, раздутых акций и облигаций. Наступила эпоха эксплуатации, и на этих привилегиях, на прочих привилегиях по управлению коммунальными предприятиями — то есть привилегиях присваивать социальные ценности — были сколочены баснословные состояния со всеми теми бедами, которые несет с собой вульгарная нуворишеская плутократия. Чтобы сохранять, расширять и продлевать эти привилегии, им требовались свои адвокаты и свои газеты для обмана и развращения общественного сознания; им приходилось лезть в политику, организовывать и контролировать машины обеих партий, подкупать членов советов, законодателей и присяжных и даже держать судей на скамье подсудимых, послушных их воле, дабы законы штата и муниципальные гранты трактовались в их пользу. Грязная, трагическая история их засилья в муниципальной политике ныне общеизвестна, и в ней можно прочесть истоки большинства наших городских неурядиц. В Толидо все происходило точно так же, как и везде, — такова неумолимость общего закона, и народная реакция была аналогичной.

И вот мы подошли к новому, третьему этапу — раз уж я задался целью вести научный анализ трамвайного дела, — и само название, которым эти крупные предприятия стали именовать в последнее время, а именно корпорации общественного обслуживания, говорит само за себя и указывает на значимость этой эпохи. Два факта, или принципа, стали совершенно очевидны: во-первых, транспорт — первостепенная необходимость современного города — является естественной монополией и должен рассматриваться как таковая. Во-вторых, если эти корпорации коммунального обслуживания намерены и дальше удерживать эти монополии, они действительно должны превратиться в корпорации общественного обслуживания, то есть они должны служить публике. Никакого больше прежнего презрения корпораций к народу — по крайней мере выражаемого открыто, — но более мягкий тон при обращении к нему и новое уважение, которое, возможно, стало искренним. Их прежние лоббисты исчезли из зала заседаний совета и городской мэрии — их не видели там в течение восьми лет. Компании прежде были институтами, созданными ради извлечения прибыли, и лишь попутно — для общественного обслуживания; они работали на частную выгоду своих владельцев в презрении к общественным правам; обслуживание же стояло на втором месте.

Можно сказать, что эта третья эра — эра регулирования или, как это чаще бывает, попыток регулирования со стороны города, при котором принцип главенства общественного интереса над частным должен стать основой, на которой частной компании разрешено вести свою деятельность. Эта эра продлится достаточно долго, чтобы доказать свою несостоятельность; общественное сознание будет и дальше учиться, просвещаться, демократия разовьет новые функции, и мы вступим в четвертую и, пожалуй, финальную стадию — стадию муниципальной собственности.

LX

Мы оказались на сцене в тот самый момент, когда дискуссия переходила из второй фазы в третью из тех, на которые я разделил развитие этой проблемы. Концессии, предоставленные почти поколение назад, подходили к концу, и зрело новое соглашение между городом и трамвайной компанией, или «Биг Кон», как выражались в газетном арго. Чикаго уже пережил — или почти пережил — свое урегулирование; и хотя урегулирование это было довольно скверным, оно тем не менее признавало тот принцип, что ценность концессии на уличные железные дороги является общественной, социальной или коммунальной ценностью, создаваемой самим сообществом, а потому принадлежит сообществу. В Толидо компания имела реальные инвестиции всего на сумму около 5 000 000 долларов, тогда как ее капитализация в акциях и облигациях составляла почти 30 000 000 долларов, и эта разница в 25 000 000 долларов представляла собой общественную ценность, которую магнаты эксплуатировали в собственных интересах. Мы просто предлагали вернуть эту ценность народу. Мы предлагали установить плату за проезд, взимаемую компанией, на таком уровне — достаточном и лишь настолько, чтобы обеспечить разумную окупаемость реальных инвестиций и предоставить качественное обслуживание, причем такое обслуживание, которое бы диктовалось, регулировалось и контролировалось городом. Этот принцип был установлен или по крайней мере признан в чикагском урегулировании, и то же самое было сделано, хотя и на более прочной и научной основе, в Кливленде, где долгая, доблестная и умная борьба Тома Джонсона уже увенчалась успехом. В Детройте были выведены те же принципы, хотя дискуссия там затянулась — как это в конечном счете произошло и в Толидо, — так что народ потребовал перехода к муниципальной собственности, минуя промежуточную экспериментальную стадию регулирования и контроля.

В трехцентовом проезде, конечно же, нет ничего священного и неприкосновенного. Народное движение, которое в то же время, выражаясь старой русской фразой Кропоткина, было движением к народу, превратилось в кампанию за установление именно такого тарифа. Она была начата много лет назад мэром Пингри в Детройте и подхвачена в Кливленде Томом Джонсоном, вся карьера которого в романтической манере одновременно воплощала и иллюстрировала историю проблемы уличных железных дорог в американском городе. Принятие этой фразы в качестве шибболета или лозунга прогрессивных сил объяснялось просто и естественно: в представлении Джонсона и тех, кто был похож на него или находился под его влиянием, разница между преобладавшим тарифом в пять центов и предлагаемым тарифом в три цента так или иначе отражала стоимость концессии, или ту социальную ценность, которая принадлежала народу. Том Джонсон, по правде говоря, часто повторял, что выступает за трехцентовый проезд просто потому, что он на два цента ближе к нулю, тем самым приоткрывая завесу над своей мечтой о таком социальном устройстве, при котором муниципалитет обеспечивал бы транспортное сообщение точно так же, как он обеспечивает тротуары, канализацию, мосты и прочее, — всё то, за что платится из казны за счет налогов. Все мы были убеждены и стояли на том, что стоимость этой концессии должна быть возвращена или сохранена народом именно таким прямым и простым путем снижения платы за проезд.

Разумеется, не было и речи о том, чтобы каким-либо образом ущемлять существующие права компании; она должна была получить всё то, на что имела право по своим старым концессиям или контрактам. Но предполагалось, что при составлении нового договора политические отношения между городом и компанией будут рассматриваться как имеющие первостепенное значение — используя слово «политические», разумеется, в его старом подлинном смысле, а не в качестве выражения той зловещей сути, которую оно приобрело в общественном сознании. Мы были полны решимости не только отвечать условиям настоящего, но и сделать то, чего никогда не делали наши предшественники на этом посту, а именно — защитить интересы будущих поколений. Полагаю, это звучит весьма похоже на избитые общие фразы политика, но мы искренне старались выразить эту теорию с определенностью и конкретностью. Мы добивались не только снижения платы за проезд и регулирования обслуживания в общественных интересах, но и хотели предусмотреть тот день в будущем, когда в результате неизбежного роста города, несомненного улучшения транспортных средств и неуклонного развития демократических институтов муниципалитет возьмет на себя эти предприятия в качестве надлежащей общественной функции.

Именно эти принципы мы старались держать в уме во время тех долгих переговоров, которые мы ведем на протяжении всех месяцев одной весны и лета за тем большим столом в зале заседаний совета. Мы нервничали, когда приступали к этой работе, нервничали так, как нервничают участники финальных состязаний в каком-нибудь спортивном турнире; мы не слишком хорошо разбирались в предмете, и нам противостояли магнаты уличных железных дорог и их искусные юристы. Но мы могли учиться по ходу дела, и нам всегда помогали Ньютон Бейкер из Кливленда, Питер Уитт и Карл Нау, нанятые нами в качестве городского бухгалтера, когда наконец настало время, когда мы смогли изучить книги компании; все они прошли через долгую гражданскую войну в Кливленде, как и профессор Эдвард В. Бемис, которого мы впоследствии привлекли в качестве эксперта-консультанта по вопросам оценки имущества.

Возможно, поначалу мы придавали слишком большое значение трехцентовому проезду, хотя я не знаю, как мы могли поступить иначе. Доктор Делос Ф. Уилкокс, написавший прекрасный труд по всей этой проблеме, предупреждал нас, что непропорциональное количество энергии и усилий уже было потрачено — и не только нами, но и всеми теми, кто вел аналогичную борьбу в других городах, — именно в направлении снижения тарифов. Он отмечал, помнится, что пять центов в то время стоили немногим больше, чем три цента или три с половиной цента десятилетием ранее, согласно действовавшей тогда шкале цен; он считал, что в терминах общих цен публика уже добилась трехцентового проезда, даже не подозревая об этом. Это был вопрос тонкий и сложный, который следовало оставить экономистам; мы не могли чувствовать, что наша битва была выиграна так легко, и мы не брались утешать народ столь сокровенной теорией. Перед нашими глазами стояли — в видениях, а иногда и в самой что ни на есть телесной реальности — уставшие и озлобленные пассажиры, висящие на подножках, и человеческие «сардины» на задней площадке со своими вполне справедливыми жалобами; все они хотели дешевого проезда, хорошего обслуживания и сидячих мест. Один старый трамвайльщик как-то сказал, что обеспечить всех сидячими местами невозможно, и в доказательство этого утверждения он шутливо разделил человечество на три группы: «работяг, конторщиков и лодырей». Каждое утро, говорил он, работяги уезжают в семь, конторщики в восемь, а лодыри в девять, и поэтому утром их всех легко обеспечить сидячими местами; но поскольку все три класса желают ехать домой в один и тот же час вечера, обеспечить их всех сидячими местами в это время физически невозможно.

Но независимо от того, придавали ли мы слишком большое значение трехцентовому проезду, за те месяцы утомительных и бесплодных переговоров мы усвоили, что эта теория ненаучна. Народ имел право на то, чтобы его деньги окупались качественным обслуживанием, компания — на адекватную плату за оказанные услуги, а поскольку основой всей сделки являлась общественная необходимость, город имел право контролировать обслуживание, диктовать, каким оно должно быть. Старая теория заключалась в том, что народ существует для трамвайной компании; новый принцип был прямо противоположным: трамвайная компания была лишь временным инструментом социального обслуживания, и общественное благо было превыше всего остального.

Поэтому компания имела право на тариф, достаточный для того, чтобы обеспечивать требуемое обслуживание; для этого она должна была взимать плату, покрывающую ее операционные расходы, налоги и проценты, расходы на улучшение и амортизацию, а также приносящую разумный доход на вложенный капитал. Она не имела права ни на какой спекулятивный доход. У компании больше не было того риска, на который были вынуждены идти ее предшественники в интересах дела, пионеры, промоутеры или кто они там еще были; ее инвестиции больше не были шаткими; ничто, поистине, не могло быть более определенным, чем стабильность вложений в уличные железные дороги. Их ценные бумаги, основанные на общественной потребности, подкрепляемые ежедневными поездками туда и обратно всех этих тысяч и сотен тысяч людей, стали в некотором вполне реальном смысле фиксированным бременем для жителей города, бременем столь же неизменным и неизбежным, как налоги. В руках частных владельцев такие ценные бумаги при надлежащим образом составленном концессионном постановлении в значительной степени приобретают характер муниципальных облигаций, на которые они действительно похожи по своим фундаментальным основам и конечным целям. Выпуск ценных бумаг должен был поэтому охраняться столь же ревностно, как и выпуск муниципальных облигаций, а чрезмерная капитализация, порождающая столько зла, подлежала предотвращению. Предприятие стало столь же стабильным, сколь может быть стабильным любой человеческий институт, и вместе с ограниченным риском предстояло применить хорошо известный принцип ограниченной прибыли. Этот принцип был признан в Кливленде, где доход, установленный как разумный, составлял 6 процентов, что лишь немногим больше того, что приносят муниципальные облигации. И когда этот принцип утверждается, муниципальная собственность наступает практически автоматически; инвесторы, привыкшие к крупным спекулятивным прибылям, готовы продать свои доли муниципалитету; таким образом, окольными путями демократия получает то, что ей принадлежит по праву.

Было довольно легко зафиксировать большинство элементов этого дохода; бухгалтеры могли сделать это в своих запутанных дискуссиях о вагоно-милях, кривых и прямых линиях амортизации, точках насыщения трафика и всем прочем, но колоссальной трудностью было определить, каков же был именно объем инвестиций и что представляло собой разумную прибыль на эти инвестиции.

К такому положению дел приходят в конце концов все подобные переговоры, ведущиеся искренне; именно на этом держится весь вопрос, именно это можно было бы сделать как в самом начале, так и в самом конце — а именно, оценить имущество компании. Это необходимо не только для того, чтобы добраться до инвестиций и прибыли на них, но и для того, чтобы выяснить, сколько город должен будет заплатить, когда он возьмет систему уличных железных дорог в свои руки.

Но мы не сделали этого ни в начале, ни в конце. Сначала было невозможно вбить в головы членов городского совета мысль о том, что это вообще необходимо, особенно учитывая, что нанятие «экспертов», как их называют, для выполнения этой работы стоило денег. Члены совета были склонны к тому старому пороку человеческого ума, который заставляет его воображать, что, когда он сформулировал конечную цель, он тем самым указал и средства ее достижения — подобно совету робкому человеку «принять непринужденную и изящную позу, особенно в присутствии дамочек», — и когда совет наконец убедился в необходимости и выделил средства на экспертов, мы не смогли сойтись во мнении о том, кого именно следует нанять. Иными словами, проявился человеческий фактор. К несчастью, не было никого, кроме мужчин, способных проводить оценку, а все компетентные инженеры состояли на службе у трамвайных компаний и рассчитывали или надеялись продолжать служить у трамвайных компаний, и они выработали столько фантастических представлений об «нематериальной» стоимости, что могли объяснить практически любой избыток искусственной капитализации и представить самое вопиющее проявление корпоративной жадности при раздувании акций как истинное самоотречение в бережливости и экономии. Мы выбрали профессора Бемиса представителем города, потому что он был одним из немногих «экспертов», преданных делу народа; он консультировал Тома Джонсона на протяжении всей его долгой войны. Но компанию так и не удалось заставить выбрать кого-либо или прийти к согласию относительно третьего арбитра — даже принять судью Апелляционного суда США, когда вопреки советам всего административного круга я предложил его кандидатуру.

Снова и снова в наших затянувшихся переговорах мы возвращались, словно в заколдованном круге, к этой точке; снова и снова мы заходили в этот тупик.

LXI

Между тем концессии истекали, и приближалось время, когда у компании не останется никаких прав на улицах. И тут представилась возможность для ума, обладавшего способностью — или изъяном — изолировать положения, рассматривать их как абсолютные, игнорируя сложную относительность жизни. «Выгнать компанию с улиц, — раздавались крики, — заставить ее остановить движение вагонов, поставить ее на колени». Тем не менее мы не могли поставить компанию на колени, не поставив при этом пассажиров на ноги; мы не могли выгнать компанию с улиц, не выставив одновременно и тем же путем на улицы самих людей; когда вагоны останавливались, люди начинали ходить пешком. Общественное удобство превыше всего.

Тогда городской солиситор мистер Корнелл Шрайбер додумался до одного плана. Он составил постановление, согласно которому компания могла пользоваться улицами, где ее права истекли, только при условии перевозки пассажиров по трехцентовому тарифу, и городской совет немедленно принял это постановление. Оно было сомнительной законности, но оно возымело действие в мире живых людей. Еще до того, как оно вступило в силу, люди предлагали по три цента в качестве платы за проезд; столкнувшись с трудностями общения со всем народом в таком настроении, компания согласилась ввести временный тариф в три цента в часы пик по утрам и вечерам, а в остальное время снизила плату за проезд и пошла на дальнейшие уступки. И на этом мы оставили вопрос.

И поскольку просвещение народных масс никогда не прекращается, люди учились. Их терпение то и дело истощалось из-за неизбежной затянутости спора о концессиях, ибо эта проблема была для них, как и для большинства американцев, новой, правовые вопросы, которыми изобиловала вся эта тема, еще не были решены, возникали перебои в бизнесе, неудобства и помехи для отдыха, сопровождающие долгие переговоры, и, пожалуй, больше всего сказывалось то раздражение общественного настроения, которое проистекает из любых коммунальных распрей. Представители компании рассчитывали на все это, чтобы измотать людей; а поскольку конфликт приобрел политическую окраску и, как всегда, существовала трудность поддержания массовой воли, они надеялись, что в силу усталости люди сдадутся. Настал момент, когда настроения в пользу муниципализации стали настолько сильными, что независимые приняли выраженную мной точку зрения и объявили о своем намерении вообще не возобновлять концессии, а позволить компании работать на птичьих правах, пока сам город не сможет взять линии под свое управление.

В ходе этой долгой борьбы в сознании людей произошел перелом, и этот перелом нашел отражение в законах. Главная трудность заключалась в отсутствии у города автономии; города Огайо не только не обладали полномочиями владеть коммунальными предприятиями и управлять ими, но у них было даже мало прав на заключение контрактов с частными компаниями. Компании уличных железных дорог всегда были представлены в легислатуре штата гораздо более умело и усердно, чем сам народ; у народа не хватало сил вырвать эти полномочия у легислатуры, да и в своем долготерпении и косности он не прилагал к этому особых усилий. Таким образом, наша кампания вывела нас на уровень штата, и конечной целью, за которую нам приходилось бороться, стал свободный город; последним из наших требований было самоуправление (гомруль). В отношениях между корпорациями коммунальных служб и муниципалитетом наши города отставали от городов Великобритании, Германии, Франции и Бельгии целое поколение. Более того, по отношению ко всем социальным функциям мы продвинулись вперед не намного дальше Рима во втором веке.

Подобно средневековым городам Италии, свободным городам Германии и городам Великобритании, боровшимся со всяким сюзереном — будь то король, дворянин или епископ, — к нашим городам пришло наконец осознание своего вассального положения. Их судьбы находились в руках провинциальных политиков в легислатуре штата, которые не сочувствовали городским проблемам, поскольку не понимали их. Чаще всего они даже питали к ним презрение, все они разделяли пуританский идеал. Но из Кливленда, Цинциннати, Коламбуса, Толидо раздалось требование свободы. Легислатура начала делать неохотные уступки; например, она предоставила городам право выносить концессии на уличные железные дороги на одобрение или отклонение народом. И наконец, в ходе великого пробуждения конституция штата была в конце концов изменена, и города получили самоуправление. Какая ирония судьбы, что «Сэмюэл ДжонсЗолотое Правило» и Том Джонсон не дожили до этого дня!

LXII

Через несколько недель после моего избрания на четвертый срок я написал и передал репортерам заявление, в котором объявил, что больше не буду выставлять свою кандидатуру на пост мэра. Я думал о своем давнем стремлении к литературе, о тех романах, которые планировал написать. Я уже провел на посту шесть лет и за все это время не написал ни одного романа. И вот я только что вступал в новый срок. Если мне суждено было когда-нибудь написать эти романы, мне следовало заняться этим, пока я не постарел и не устал окончательно. Политики, рассматривавшие все подобные заявления лишь как профессиональное лицемерие своего ремесла, разумеется, не могли воспринимать мое решение всерьез или верить в его искренность. Они были в чем-то похожи на моих друзей в литературном мире, или по крайней мере на некоторых из них, которые не могли понять, почему бы мне не продолжать бесконечно баллотироваться в мэры, хотя политики не были столь наивными и доверчивыми, поскольку не верили, что меня можно так же неизменно продолжать избирать. Полагаю, моих литературных друзей привлекала именно бурная жизнь или их литературное воображение; им была свойственна человеческая привычка преуменьшать собственное призвание, и если они не относились к моим достижениям на этом поприще столь же легкомысленно, как политики, то удивлялись, почему я не предпочитаю политику. Политики в своих речах отзывались о моих сочинениях с горечью, так, будто они были личным оскорблением их интеллекта, и призывали электорат покарать меня за то, что я трачу время на такую чепуху. Если бы я не знал, что они никогда не читали моих книг — да и вообще никаких книг, — все это могло бы охладить литературные устремления, но я знал их до мозга костей, где не было ничего, кроме презрения к книгам, и, как мне иногда казалось, поддаваясь излишнему цинизму и отчаянию, ничего, кроме презрения к любому проявлению красоты или благому порыву. Конечно, они были не так уж плохи; вне политики они были так же хороши, как кто угодно или что угодно; мы инстинктивно признаем пагубное качество политической атмосферы в нашем постоянном использовании фразы «если бы только это можно было убрать из политики», как в случае с тарифом, денежным обращением, муниципальным управлением и т. д. Но мои друзья по политической линии могли разделить с моими друзьями по литературной линии удивление, которое они испытали в связи с моим решением уйти в отставку по окончании этого последнего срока. Политики, конечно, не думали, что я имею в виду то, что говорю; политику совершенно невозможно представить себе, что мужчина говорит то, что думает, поскольку политики сами так редко говорят то, что думают; они считали само появление такого заявления просто плохой политикой. «Это поставит вас в неловкое положение, когда вы снова пойдете на выборы», — предупреждали они меня со своей мягкой наивностью. Меня это, однако, не смущало, потому что я не собирался и не пошел бы на выборы снова — хотя мне пришлось отклонить пару номинаций, прежде чем они в этом убедились, — но их собственная нехватка веры (по крайней мере, у тех, кто оставался независимым) обернулась для них в итоге конфузом: они забыли договориться о едином кандидате мне на замену, и к следующим выборам они разбились на фракции, каждая со своим собственным кандидатом. Возможно, этот печальный результат произошел в такой же мере потому, что независимое движение к тому времени превратилось в Независимую партию, как и по любой другой причине, доступной человеческому уму; по меньшей мере, оно было скомпрометировано использованием этого термина, который в Толидо таил в себе собственный упрек, и его спонсоры вели себя столь сильно по историческим лекалам фракционности в политических партиях, разделившись на неизбежное правое и левое крыло, что сумели добиться собственного сокрушительного поражения.

Восемь лет — долгий срок службы на любом посту. Мой дед отдал четыре года Гражданской войне, и работа мэра показалась мне столь же тяжелой, сложной и чуждой, сколь и ему его боевой опыт. Истина заключается в том, что задолго до окончания этих восьми лет раздражение от постоянной, назойливой, придирающейся критики расшатало мои нервы, и помимо боли от непонимания и искажения фактов у меня развилось совершенное отвращение к тем манипуляциям, которые составляют технику политики. К тому же нельзя быть мэром вечно, и лучше уйти в отставку, чем быть изгнанным.

«Но я думал, вы не обращаете внимания на критику? — сказал мне однажды один человек. — Я всегда полагал, что со временем человек становится толстокожим».

Мой дорогой друг епископ Уильямс из Детройте сидел за столом, и я вечно буду благодарен ему за улыбку мгновенного понимания и сочувствия, которою он озарил свой ответ еще до того, как я успел заговорить.

«Да, толстокожим, — заметил он, — или... ободранным».

Именно так. Находились те, кто постоянно говорил мне: «Я знаю, вам все равно, что они о вас говорят, но я бы никогда этого не вынес; я слишком чувствителен». Это было ежедневным испытанием, почти столь же трудным для перенесения, сколь и визиты тех, кто приходил сообщить о новейшем недоброжелательном комментарии; они делали это, потому что были друзьями и считали, что я должен об этом знать. Но епископ Уильямс знает жизнь и понимает человеческую природу полнее и толерантнее любого священника, которого я когда-либо знал.

И кроме того, политика производит ужасающий эффект, выбивая из человека всю свежесть; если она не делает его робким, то делает нерешительным и осторожным, скупящимся на собственное мнение; он ходит вокруг с пальцем на губах, боясь вымолвить слово, и когда он все же говорит, то делает это выверенными слогами, скрывающими его истинную мысль; он культивирует торжественность и фальшивое искусство позерства; юмора следует избегать, поскольку толпа сбивается с толку юмором и потому негодует на него, признавая лишь избитый рудиментарный юмор тех историй, которые мужчины, из кожи вон лезя, чтобы показаться смешными, рассказывают друг другу за банкетным столом. И когда он пускается в публичные выступления, то изливает целый поток слов,

Full of sound and fury,

Signifying nothing.

Меня постоянно преследовал жуткий страх потерять способность когда-либо обрести дар речи, поскольку подобная рассудительность вовсе несовместима с занятием любым искусством. Ибо искусство должно быть прежде всего абсолютной искренностью; дело художника — додумать свои мысли о жизни до самого конца и высказать их так просто, как ему даны сила и способность их высказать; он не должен бояться оскорбить; более того, если он вообще преуспеет, то в самом начале он непременно оскорбит. Я прекрасно осознаю, что могу показаться противоречивым в этом представлении, поскольку уже намекал на свое убеждение в том, что Джонс был художником; и он действительно был им, в некотором роде, и если я не стану искать убежища в избитых фразах и объявлять его исключением, подтверждающим правило, я уверен, что могу сказать — и если я хоть в какой-то мере сумел передать отчетливое представление о его личности, читатель со мной согласится, — что он был sui generis. Кроме того, успех пришел к нему вовсе не как к политику. Если бы он рискнул выйти за пределы политической юрисдикции собственного города, политики мгновенно разорвали бы его на куски за то, что он не был «партийным». И это, как я обнаруживаю, когда записываю данные строки, есть именно то, что я пытаюсь сказать об художнике; он не должен быть партийным. Каждый великий художник в мире был непартийным — столь же непартийным, как Коро, отправлявшийся ранним утром на поиски ускользающего и невыразимого света зари, когда он расстилался по земле и прокрадывался сквозь зеленые леса Барбизона, или как Мане, или Моне, или любой другой человек, не познавший признания при жизни. И Джонс со всеми ему подобными — собратья этих несравненных художников; они никоим образом не родня мировым политикам.

А кроме того, столько бойцов старой гвардии уже ушли из жизни. Странная и трагическая судьба преследовала нас, настигая одного за другим наших лучших людей — первым делом Джонса, а затем Орена Данэма, Э. Б. Саутарда, папашу Маккалоу, Франклина Макомбера, Лимана Вахенхаймера, доктора Доннелли, Уильяма Х. Махера. Эти храбрые, верные души буквально сгорели в пламени этого яростного и беспощадного конфликта, а затем наступила та мягкая осенняя ночь, когда семеро наших молодых людей на моторной лодке были переехали грузовым сукном на заливе Моуми и утонули — каждый из них.

Я никогда не забуду Джонсона Терстона, сидевшего в моем кабинете во время той последней предвыборной кампании и вспоминавшего этих людей, которые были для него товарищами по оружию, и — что поразило его еще сильнее — тот факт, что в нашем избыточном политическом успехе идеалы, манившие их вперед, потускнели в глазах тех, кто пришел им на смену. Я заметил, как он украдкой вытащил из кармана носовой платок и торопливо прижал его к глазам, что-то заикаясь в оправдание своего волнения...

Так возникло непреодолимое убеждение, что работа политика — не для меня. Была другая работа, которую я хотел делать. Я сомневаюсь, что работа политика когда-либо бывает долговечной, хотя было бы слишком преувеличением говорить, что она вовсе не имеет реальной ценности; мне так и не удалось до конца это продумать. Работа немногих людей, конечно, долговечна, а работа художника порой меньше всего. Но сколь бы мимолетной она ни была, если труд художника выполняется искренне, он имеет гораздо большую ценность, чем труд политика, хотя бы уже потому, что — если снова вспомнить те слова Джорджа Мура, которые никогда не утратят своего очарования и утешения, — заботы политика связаны с делами этого мира, в то время как художник занят грезами, видениями и устремлениями мира потустороннего. Я уже цитировал их на этих страницах, я знаю; их невозможно цитировать слишком часто, или слишком часто читать нам, американцам, дабы, поразмыслив над ними, мы смогли постичь их глубокие тайны. Ибо все мы читаем человеческую историю слишком поверхностно. Короли и императоры, принцы и герцоги, премьер-министры и генералы могут на время завораживать воображение, но если жизни суждено когда-либо раскрыть свои возможности для позднейшего сознания, они становятся лишь призраками исчезнувших царств, и на поверхность выступают фигуры более благородные: Фидий и Теокрит; Данте, Петрарка и Боккаччо; Рафаэль, Леонардо да Винчи, Тициан и Корреджо; Донателло и Микеланджело; Сидни, Спенсер, Тиндейл, Шекспир и Бен Джонсон. Они и другие художники и гуманисты своего времени являются подлинными личностями в нашем мире — в гораздо большей степени, чем Елизавета, герцоги Медичи или даже Перикл. Ибо из таких периодов, чьи имена они сделали прославленными — из Возрождения наук, Ренессанса, Реформации, — человек восстал как Человек, облаченный в красоту и силу эмансипированного духа. В свободе разума, спонтанном взрыве экстаза и восторга, новорожденной возможности прекрасного, гармонии и радостного существования они не только возвысили жизнь искусством, но и обрели мужество предпринять более суровые исследования ее тайны. И этот же непреходящий дух гуманизма воздвиг не только гордые и чувственные города Тосканы и Ломбардии, но и богатые вольные города Фландрии и Германии, — и он открыл Америку, не только Америку чувств, но и более великую, благородную Америку духа.

И, конечно, эта Америка не вечно будет носить упрек в том, что у нее нет собственной музыки и столь мало собственной живописи и литературы. Конечно, чаяния этой новой земли с неотразимым импульсом демократического духа и гуманистической культуры найдут эмоциональное выражение в терминах и формах непреходящей красоты. Именно это возвышенное приключение интересовало меня гораздо больше, чем тривиальные и отталкивающие дрязги политиков...

Наши противники так и не поняли, насколько они были правы в своем неоднократном обвинении в том, что я всего лишь мечтатель; неисправимый мечтатель и не более того!

Но за эти годы я отдал своему городу все лучшее, что было во мне, как бы мало это ни было, и когда легионеры приняли положение о конституционном конвенте, который заседал в Колумбусе и после месяцев обсуждения представил длинный список поправок к основному закону штата, среди которых была та, что предоставляла городам гомруль, я почувствовал — ибо это была эмоция глубже мысли, — что если народ удастся лишь убедить одобрить эту поправку, долгожданное и счастливое освобождение близко. Мы занимались невыполнимой задачей; мы пытались возродить город путем избрания на посты лиц, которые сами по себе отражали бы общественные чаяния, но это не могло продолжаться бесконечно; города не могли добиться подлинной реформы, пока они не станут автономными. С гомрулем у демократии появится средство для развития, а у народа — возможность самовыражения; им придется полагаться на самих себя; они больше не смогут с восточным фатализмом пренебрегать собственной судьбой, а затем возлагать вину за неизбежную катастрофу на мэра, политического босса или сельских членов легислатуры.

Там было, если я правильно помню, около пятидесяти таких поправок, среди них положения об инициативе и референдуме, избирательном праве женщин и многие другие прогрессивные и радикальные доктрины, в дополнение к нашему любимому гомрулю для городов, и когда началась кампания в поддержку их принятия, Ньютон Бейкер, избранный годом ранее мэром Кливленда, предложил, чтобы мы с ним совершили турне по штату на автомобиле и выступили за поправку о гомруле, поскольку у всех остальных были свои преданные сторонники.

Ничего более восхитительного, чем предвыборное турне в компании с Ньютоном Бейкером, и представить себе было нельзя, и я представлял себе наш маленький караван на проселках Огайо, едущий из города в город, и то, как мы стоим в машине и говорим с толпами фермеров, которые приехали в город послушать нас или прибыли за покупками в субботний день и останавливаются, пока мы рассказываем им о нуждах городов. Я всегда верил, что если фермеров удастся заставить понять города, они не будут столь непреклонны с нами, а расширят наши возможности самовыражения и самоуправления. Я воображал, как стою, перегнувшись через борт машины, и разговариваю с ними, пока они стоят там в своих серых одеяниях, с лицами, напряженными от умственной концентрации, глядя на нас глазами, вокруг которых залегли маленькие морщинки подозрения, гадая, какие виды мы на них имеем; поначалу они будут держаться вдали, пожалуй, на другой стороне улицы, как бывало, когда мы выходили выступать перед ними в судебных кампаниях; но потом они постепенно подойдут поближе, пока наконец не обступят машину, оставаясь до самого конца, и тогда, пожалуй, даже удостошат нас сдержанным одобрением редких аплодисментов. Или я представлял себе Бейкера говорящим, пока я сижу там, совершенно очарованный его манерой, его ясным и изысканным слогом, и завидую его способности говорить с таким удивительным бегством, такой легкостью и изяществом, как будто само сложение слов так, чтобы они образовывали ясные, логичные и связанные предложения, — вовсе не трудность, и недоумеваю, почему каждый слышавший не обращается мгновенно в его план, каков бы он ни был... И затем, в промежутках, Бейкер вовсе не говорил о политике; он не предавался низким сплетням политиков, очерняя каждого знакомого — неизкоренимой и, полагаю, неизбежной привычке политиков, поскольку на публике они вынуждены быть столь мягкими в речах и столь улыбчивыми и обходительными по манерам. Бейкер был совсем не похож на них; он знал массу литературы и мог говорить о книгах со знанием дела; если вы упоминали отрывок из Джона Эглингтона, или сцену из Тургенева, или стихотворение Йейтса или Мейсфилда, он понимал, о чем речь; он не из тех, кто с помощью мелкого обмана — тонкой, искусственной улыбки признательности — притворяется знакомым с тем, чего никогда не читал. Бейкер сумел сохранить привычку к чтению даже в политике, что является исключительным достижением. Только он не стал бы читать романы мрачного или трагического толка; я бывало говорил ему, что это признак старения, так как лишь юношеская бодрость может рисковать своим духом на столь темных путях. Например, он никогда не читал мой роман о тюрьмах «Поворот весов»; он говорил, что знает — книга слишком страшна. Но я не упрекал и не винил его. Я и сам больше не люблю читать страшные книги, поскольку жизнь такова...

Но этот прекрасный план сорвался, наше турне было отменено, и мы разошлись в разные стороны, хотя нам все же посчастливилось выступить вместе несколько раз: однажды здесь, в Толидо, где мы открыли кампанию в старом Мемориал-холле, затем в каком-то городке в глубине штата и, наконец, на двух больших митингах в Кливленде, где достали старую палатку, которую Джонсон использовал в своих кампаниях, и аудитории, укрытые ее холщовыми стенами под факелами, были вдохновлены его духом так же, как когда-то его присутствием, и с трепетом в сердце я отправился из Кливленда на последней неделе кампании в долгий путь до Колумбуса, где кампания должна была завершиться.

Был жаркий сентябрьский день; на западе громоздились тучи, когда мы тронулись в путь, и воздух был удушливым от плотной влажности; очевидно, день обещал грозу, молнии и тропические ливни. Мой друг Генри В. Эшли, который понимает демократию до фундаментальных основ (его отец был другом Линкольна и автором Пятнадцатой поправки), ехал с нами, так как всегда с интересом наблюдал за нашей политикой. Мы поехали через Оберлин, потому что Эшли хотел посмотреть студенческий кампус и предаться сентиментальным размышлениям в месте, столь тесно связанном со старой борьбой аболиционистов. Буря, которая зловеще назревала все утро, разразилась над нами, пока мы медленно пробирались через сельскую местность к югу от Оберлина — столь унылую глушь, какой едва ли сыщешь, — и мы были так же удручены депрессией, как тучи дождем, думая о тщетности попыток убедить жителей такого края в том, что они несут хоть какую-то ответственность за проблемы, терзающие людей в городах штата. Я помню одну деревушку, через которую мы проезжали; по нашим часам было около полудня, хотя, поскольку в провинции отвергают поясное время и регулируют свой неторопливый распорядок по «солнечному времени», полдень уже наступил полчаса назад, и после обеда жители предавались отдыху, в котором, казалось, не нуждались. Дождь прекратился, и на деревенской лужайке под проясняющимся небом старики вышли играть в подковы. Среди них был патриарх, чья длинная белая борода, запятнанная соком табака, который он решительно жевал, свисала до ремня его мешковатых брюк; он был босоног. Человеческая стопа после того, как она топтала эту землю семьдесят лет, не является произведением искусства, и Эшли подшучивал надо мной, пока мы барахтались в грязи этих плачевных дорог, над моей дерзкой надеждой обратить этого антидилювиана в нашу веру.