«Сорок лет этого»

В те дни я часто вспоминал остроумное высказывание мистера Уильяма Трэверса Джерома, когда он был окружным прокурором в Нью-Йорке. Он говорил, что ему часто хотелось бы иметь два тома пересмотренных статутов: один, содержащий законы, принятые для людей, а второй, запечатлевший моральные устремления сельских общин.

Конечно, было тревожно и удручающе чувствовать, что там, в обществе, существовала эта бесформенная масса благонамеренных людей, большинство из которых, несомненно, наряду со всеми нами, искренне желало нравственного совершенствования, и тем не менее так извращенно истолковывало наши усилия. Это огорчало еще и потому, что в нашей работе мы хотели бы встретить их сочувствие, интерес и поддержку. Обладая большими возможностями для просвещения, от них можно было бы требовать куда лучших и благороднейших вещей, но, как однажды заметил Джонсон Терстон, они не проявляли ни того гражданского духа, ни той заботы об общем благе, какие выказывали люди с меньшими возможностями — те «дурные» люди, как они их называли, от которых по меньшей мере естественно было ожидать гораздо меньшего. Как я уже где-то упоминал на этих страницах, я взял за правило не огрызаться и не спорить с ними. Они смотрели на жизнь с пуританской точки зрения, а я, полагаю, смотрел на нее с языческой. Чужие грехи, ошибки и неудачи никогда не вызывали во мне того морального возмущения, которое живет в груди некоторых людей; пожалуй, старое различие между плохими и хорошими людьми стерлось в моем сознании. Я видел, что плохие люди совершают в своей жизни много хорошего, а хорошие думают о многом мрачном и злом. Более того, я видел столько доброты и внимания, столько сострадания и милосердия со стороны дурных людей, что укрепился в своей философии и в вере: если улучшить их окружение, если дать им лучший шанс в жизни, они будут не хуже других. Мне казалось, что большая часть преступлений в мире — результат невольной бедности, и колоссальной, возможно, непреодолимой задачей было сделать невольную бедность невозможной. Но в то же время оставалась другая работа. Помимо проблемы транспорта, которая была лишь одним из аспектов великой борьбы между привилегиями и народом, между плутократией и демократией, нужно было строить общественные центры, ратуши, рынки, плавательные бассейны, мосты, благоустраивать парки, прокладывать бульвары и аллеи, устанавливать фильтровальную станцию, улучшать работу всех прочих ведомств — словом, предстояло выполнить колоссальный объем удивительной работы по развитию общественной инфраструктуры, охране здоровья и украшению города; короче говоря, нужно было строить город, и, как ни странно, эта группа критиков, о которых я говорил, была настолько поглощена моральными соображениями, что у них никогда не возникало даже малейшего интереса ко всем этим улучшениям. Я думаю, именно этот пуританский дух сделал города Америки такими уродливыми или позволил им быть таковыми; такие понятия, как красота и безобразие, пожалуй, невозможны для умов, не знающих иных различий, кроме добра и зла, и по этой причине было трудно с какой-либо эффективностью взывать к эстетическому чувству.

В течение трех из четырех моих сроков на этом посту бушевала неприятная ссора по поводу нравственности. Когда я оглядываюсь назад и думаю о том, с какой яростью она бушевала, она представляется мне замечательным психологическим феноменом. Конечно, это было вредно для тех, кто в ней участвовал, и вредно для города тоже, поскольку создавалось столь преувеличенное представление о положении дел, что полицейские в соседних городах, будучи хитрыми жуликами, всегда могли извинить и оправдать любые свои прегрешения тем, что воры, прибывшие в их город, родом из Толидо, или что те, кого они не смогли поймать, уехали и нашли там убежище. Но я не ввязывался в дискуссии и не позволял делать этого чиновникам полиции. На это не было времени, поскольку предстояло сделать так много другой работы, и мы продолжали двигаться вперед настолько успешно, насколько могли, в русле того, что Том Джонсон обычно называл политикой административного подавления, улучшая моральные условия имеющимися у нас средствами. Нам действительно удалось ликвидировать винные комнаты, закрыть салуны в полночь и наконец, после огромных усилий, искоренить профессиональные азартные игры. Не имело никакого значения, что это никак не повлияло на критику, поскольку мы делали это не ради ее прекращения, и споры продолжались до тех пор, пока меня не избрали в третий раз. Сразу после тех выборов, когда подавляющее большинство жителей вновь высказало свое мнение по этому поводу, наступило, как было сочтено, подходящее время для возобновления дискуссий и проведения так называемого гражданского возрождения. Молодой, неразвитый человек, которого привезли в город для проведения этого возрождения, по-видимому, абсолютно ничего не знал о жизни и совершенно не осознавал тех великих экономических сил, которые со столь сложным переплетением и трением строили современный город. Он пришел навестить меня перед открытием своей кампании возрождения, чтобы, как он выразился, провести личную, частную и конфиденциальную беседу. Когда я спросил его, как можно регенерировать город, он ответил, что не знает, но этот факт вовсе не помешал ему заявлять аудиториям, перед которыми он выступал на той неделе, именно то, что должно быть сделано, и что он, например, может благородно это осуществить; в конце концов они прислали ко мне комитет, чтобы указать, что делать, если уж не как это делать. Я попросил комитет изложить свои жалобы в письменном виде, указать те пороки, которые они считают наиболее предосудительными, и предложить способы борьбы с ними. Комитет удалился, и признаюсь, я не рассчитывал увидеть их снова, поскольку не верил, что они когда-либо смогут сойтись во мнениях относительно конкретных пороков; однако спустя несколько недель они договорились по нескольким пунктам и подали жалобу, указав на несколько конкретных пороков в городе, а в качестве средства исправления предложили их «предотвратить». Я ответил им письмом, в котором высказал все, что мог придумать тогда или могу вспомнить теперь по всей этой сложной проблеме. Оно было напечатано в виде брошюры, довольно широко распространено, а в конце концов издано небольшой книгой. [Б] Я не знаю, убедило ли оно кого-нибудь, кто не был убежден ранее. Я думаю, после этого дела у нас пошли немного лучше, чем прежде, и к моменту окончания моего четвертого срока феномен дискуссии, если не сам порок, исчез. После отправки моего письма комитету говорили, что они ответят на него, но они так и не сделали этого, а вместо этого пригласили преподобного Уильяма А. Сандея приехать в город для проведения кампании духовного возрождения. Кое-кто заявлял, что он прибыл, чтобы атаковать наши позиции, но когда он приехал, капитан Энсон, старый чикагский бейсболист, под руководством которого мистер Сандей в молодые годы играл в бейсбол, как раз давал свой монолог в варьете на той неделе, и они вместе с мистером Сандеем нанесли мне визит. Не припомню, когда еще я проводил время столь приятно, как в тот час, когда мы беседовали о старых днях в Чикаго, когда Энсон играл на первой базе, а я освещал бейсбольные матчи для старой газеты *Herald*. Это было, конечно, уже после выступлений Билли Сандея на позиции правого инффилдера, но не слишком поздно, чтобы я мог знать и прославлять мастерство той знаменитой инфилдной четверки — Энсон, Пфеффер, Уильямсон и Бернс; и мы могли снова восхищаться ими и гадать, действительно ли в те дни жили гиганты, подобных которым земля больше не знала.

Мистер Сандей провел свое возрождение с тем успехом, который обычно сопутствует его усилиям в этом направлении, однако он не упоминал ни меня, ни администрацию вплоть до самого окончания своего визита, когда заявил, что мы работаем так хорошо, как только можно ожидать при всех имеющихся обстоятельствах.

XLV

Когда я упоминал общее правило о том, что полицейских не любят и осуждают, мне следовало бы отметить определенные исключения. Наряд регулировщиков, например, обычно пользуется таким уважением и любовью, которые составляют часть гражданской гордости общины. Тех славных парней на перекрестках, которые движением руки направляют бурный уличный поток в ту или другую сторону, приветствуют улыбками, а когда они помогают переходить опасные проезжие части — порой благодарят и благословляют. Причина, конечно, проста: они заняты не тем, что причиняют людям вред, а тем, что помогают им, и потому в силу действия непреложного закона они привлекают к себе лучшие чувства людей.

И именно этого мы с самого начала пытались добиться от всех наших полицейских — чтобы они помогали людям, а не причиняли им вред. Этого же пытался добиться Джонс, начав с одного из самых интересных экспериментов по поддержанию порядка в городе, которые проводились в нашей стране. Он отобрал у полицейских дубинки. Поначалу он не произвел бы большего эффекта, если бы вообще распустил полицию, столь громким, возмущенным и, главное, праведным был протест. Какое чувство безопасности могла испытывать община, если бы у полицейских не было дубинок, как можно было бы держать в узде бунтарей и беззаконников, когда они больше не видят этих знаков власти в руках стражей порядка? И, пожалуй, чтобы успокоить праведников и истинных блюстителей морали, Джонс выдал полицейским трости, пойдя на огромный риск показаться смешным.

Не уверен, что его это сильно волновало бы, учитывая его пренебрежение к самой идее полиции и столь же прохладное отношение к любым организационным структурам. Я помню, как на заседании старого полицейского совета он выступил против введения новых должностей сержантов; он говорил, что сержант всегда казался ему таким же избыточным, как председательствующий старейшина в методистской церкви. При выборном совете полицейских комиссаров полиция почти наверняка была бы деморализована, как, впрочем, и любой исполнительный орган власти, управляемый советом, поскольку при коллегиальном управлении, если все члены, кроме одного, не являются мертвыми или недееспособными, дисциплина и эффективность невозможны. Мы избавились от системы советов в Огайо после того, как пришлось побороться с законодательным собранием в течение двух или трех сессий, и хотя «кодекс мэра» так и не был принят, многие его идеи нашли отражение в поправках к муниципальному кодексу, так что мы приблизились к наиболее эффективной из всех разработанных форм городского управления, весьма сильно напоминающей федеральную систему.

Однако настало время, когда на смену старому выборному совету общественного обслуживания пришел директор общественного обслуживания, назначаемый мэром, а на смену старому совету общественной безопасности — директор общественной безопасности, назначаемый тем же лицом, хотя это произошло уже после того, как я вступил в свой третий срок на посту мэра. Когда это время настало, я назначил директором общественного обслуживания мистера Джона Роберта Коуэлла, мэнца, который превосходно управлял департаментом общественных работ, а на пост директора общественной безопасности — мистера Джона Джозефа Муни, чьей помощью и поддержкой я уже пользовался в совете общественной безопасности, когда тот назначался мэром. И мистер Муни сумел воплотить в жизнь многие улучшения, которые мы надеялись осуществить в полицейском департаменте.

И подобно тому как Джонс отобрал у полицейских дубинки и дал им трости, мы отобрали трости и отправили их на службу с пустыми руками. Идею отказаться от дубинок Джонс почерпнул в Лондоне, где наблюдал за констеблями, регулирующими мощное уличное движение. Таким образом, нам удалось реализовать весь его идеал в этом отношении, и наш город, пожалуй, единственный среди всех американских городов, избежал упрека, который однажды бросил мне житель Ливерпуля, когда мы обсуждали внешние проявления в обеих нациях. «Больше всего в Америке меня оскорбляет то, с каким видом полицейские выставляют напоказ свои дубинки», — заявил он. Публика никак не отреагировала на исчезновение тростей, но полицейские выражали недовольство: они чувствовали себя потерянными, как они докладывали, без предмета, который можно было бы покрутить в руках. Мы думали разрешить им тросточки для прогулок, но в конце концов решили приучить их держаться изящно, с незанятыми руками в белых перчатках. Белые перчатки вызывали насмешки у местных грубиянов, готовых потешаться над любыми попытками улучшений, но в перчатках и новых мундирах, сшитых по образцу формы нью-йоркских полицейских, сотрудники департамента вскоре начали испытывать гордость за себя.

И именно это мы пытались привить, хотя сделать это было трудно, и, казалось бы, почти невозможно, учитывая, что на протяжении поколений полицейские были мишенью для сарказма и оскорблений со стороны каждого глашатая в общине. Удивительно, как при столь универсальном заговоре в Америке с целью очернить полицейских у них вообще остается хоть какое-то человеческое достоинство. Несомненно, каждая община самыми разными способами делала всё возможное, чтобы лишить своих полицейских малейших следов репутации и самоуважения, а когда они утрачены, можно ожидать, что вскоре за ними последует и характер. Разумеется, над новой формой тоже смеялись, но мы не позволяли этому нас обескуражить.

Нам помогал закон о гражданской службе, и мы издавна были преданы духу и даже букве этого закона, хотя порой буква закона толкала нас на несправедливость, как это неизбежно случается с буквой любого закона. Мы реорганизовали полицейский департамент на принципах столичной полиции и проделали то же самое с пожарной службой; в этом департаменте соответственно были созданы три новые должности батальонных чинов, на которые имели право претендовать капитаны. Старейшим по выслуге лет капитаном в департаменте был Дик Лоулер, которого все в ведомстве, начиная с шефа и ниже, признавали лучшим пожарным с долгой и безупречной репутацией преданного долгу и тихого, скромного мужества. И его естественной амбицией было завершить эту карьеру в ранге одного из начальников. Экзаменационная комиссия провела письменный тест, и поскольку Лоулер был гораздо более искусчен в тушении, или, как выражались его товарищи, в борьбе с огнем, и чувствовал себя гораздо увереннее и свободнее на крыше горящего здания, чем за письменным столом с ручкой в руке, написал он тест неважно. Например, когда он прочитал длинный гипотетический вопрос, описывающий определенные условия на пожаре и спрашивающий соискателя, где при таких обстоятельствах он проложит рукав, Лоулер написал в качестве ответа: «Там, где от него будет больше всего пользы», — и за этот ответ комиссия поставила ему ноль. Комиссия поставила ему ноль за такое количество ответов, что в итоге результат оказался почти нулевым, и он провалился.

Это было своего рода трагедией в малом, когда он стоял в моем кабинете тем утром, придя с апелляцией на решение комиссии, со слезами на глазах. Но закон был непреклонен, и я ничем не мог помочь. Однако я указал экзаменационной комиссии на всю абсурдность подобных методов проверки способностей человека, и после этого они разрешили учитывать послужной список кандидата в размере пятидесяти процентов от общей оценки. И вскоре среди начальников освободилась вакансия — и Лоулер был назначен.

XLVI

Вопросы, заданные Лоулеру, пожалуй, были не более абсурдными, чем многие из тех, что составляли экзаменаторы гражданской службы. Во всяком случае, письменный экзамен склонен приносить столько же вреда, сколько и пользы, и в отношении полицейских и пожарных мы пришли к выводу, что он практически бесполезен, как только установлено, что кандидат умеет писать достаточно грамотно, чтобы составить понятный рапорт. Первоначальной квалификацией, на которую мы стали опираться и которую считали наиболее важной, была физическая подготовленность. Задавая человеку вопросы, невозможно определить, получится ли из него хороший полицейский; единственный способ узнать это — испытать его в течение года. Но его физическое состояние можно определить точно, и на этой основе мы начали формировать полицейский отряд под руководством доктора Петера Доннелли, одного из способнейших хирургов страны, чья трагическая ранняя смерть казалась лишь частью той судьбы, которая за несколько коротких лет отняла у нас столько лучших и ярчайших молодых людей нашего движения. Смерть Петера Доннелли оставила нас опустошенными, ибо он обладал гением дружбы, равным его хирургическому гению, позволившему ему оказать великую общественную услугу.

Он был абсолютно непреклонен на экзаменах, которым подвергал кандидатов на должности в департаменте, и совершенно недоступен для любого рода влияния в пользу профнепригодных. В прежние дни, по которым многие тосковали как по «добрым старым временам», единственной квалификацией, нужной кандидату, был друг в полицейском совете, в результате чего полиция была загромождена хромыми, увечными и следы; среди них попадались любители выпить, если не отъявленные пьяницы, а животы, которые некоторые носили перед собой, были столь велики, что, когда они снимали пояса и вешали их в тех заведениях, где принимали гостеприимство полуночной трапезы, пояса казались размером с обручи Гейдельбергской бочки. Мы избавились от таких элементов в полиции так быстро, как только это было возможно, и новобранцы, заменившие их, благодаря заботе и труду доктора Доннелли оказались великолепными молодыми парнями, гибкими и аккуратными, державшимися с самоуважением и пылкой гордостью за тот корпоративный дух (*esprit de corps*), который нам удалось развить.

Но прежде чем этот дух смог утвердиться, предстояло устранить и другие пороки, помимо физических: старые ревнивые распри и неприязнь, отчасти религиозного или, вернее, теологического характера — реликты давней борьбы между сектами, которые некогда опустошали город своей безумной, безжалостной и невежественной ненавистью (когда-то День святого патчека отметили увольнением двух с лишним десятков ирландцев из полицейского департамента). Существовали и другие различия расового происхождения, и в преодолении их — насколько это было возможно — директору общественной безопасности мистеру Муни помогали способности и такт двух закаленных старых кадров полиции: один из них, начальник полиции Перри Д. Кнапп, а второй — инспектор Джон Крю, чьи волосы поседели за годы службы городу в качестве сыщика настолько, что его звали Серебряный Джек. Он был одним из способнейших сыщиков где бы то ни было, хотя предрассудки и зависть долгое время сдерживали его продвижение. Я знал его по своей юности, а позже по судам, и теперь, когда у меня появилась возможность, я поставил его во главе детективного отдела; а когда я уставал от неприятностей, досаждавших ему и мне в течение дня, по вечерам я порой пытался забыть о них, сочиняя рассказы, в которых он выступал в роли того умного детектива, каким и являлся на самом деле.

Что же касается Перри Кнаппа, то я полагаю, другого такого начальника полиции не было нигде. Над его столом висел портрет Уолта Уитмена, в его сердце жила та любовь к человечеству, которой обладал Уитмен, а в его библиотеке стояли зачитанные томики Эмерсона и собрание книг о Линкольне, которому я часто завидовал. Он служил в тесном контакте с Джонсом, который осложнил ему положение, продвинув его по службе над головами других старших по званию коллег по департаменту, и он унаследовал все прежние подозрения по поводу отношения Джонса к жизни. Тем не менее он нашел способ применить теории Джонса к охране порядка в городе без того показного блеска, который в некоторых случаях компрометирует подобные методы. Я не могу, конечно, описать весь его метод, но он всегда старался помогать людям, а не причинять им вред. Он учредил систему, при которой пьяных больше не арестовывали, а если их нельзя было отправить по домам — подобно тем членам клубов, с которыми он пытался поставить их наравне хотя бы в этом отношении, — о них заботились в штаб-квартире полиции до утра, а затем, после бани и завтрака, отпускали, не оставляя преследовать их по пятам самую страшную из всех судеб — «полицейское досье». Никто никогда не узнает, сколько бедных девушек, подобранных во время полицейских облав, он спас от той жизни, к которой их склоняли или толкали, отправив их домой, если у них были дома, или найдя для них какой-то выход из бед. И я всегда с удовольствием буду помнить о том, что в человечестве все же есть добро, вспоминая того мальчика из работного дома, которого разыскивал отец из далекого города. Тим утром мальчик работал с другими заключенными на общественных работах в одном из парков, и после того как юноше было предоставлено условно-досрочное освобождение, начальник полиции сам поехал в парк, забрал парня, одел его в купленную на собственные деньги одежду, купил железнодорожный билет и отправил мальчика домой в Чикаго. Он объяснил, что если бы он дождался, пока паренька приведут вечером, старик потерял бы целый день общения с сыном!

Именно это я имею в виду, когда говорю, что правительство должно стать человечным, — или часть того, что я имею в виду. Такие случаи особенно заметны, потому что они резко контрастируют с жесткой поверхностью того бесчеловечного институционализма, который реформаторы с их вечными запретами, отречениями и отрицаниями стараются сделать еще более жестким. Чарли Стивенс, старый циркач, которого я назначил суперинтендантом работного дома, с большим успехом применил тот же принцип к управлению этим заведением, которым он руководил скорее с помощью своего юмора и своеобразной философии, чем свода правил. Свое исправительное учреждение он обычно называл Храмом Мысли и упразднил в нем все признаки тюрьмы — полосатую робу, коротко остриженные головы и всё в таком духе. Его, конечно, критиковали, поскольку традиционное представление требует, чтобы заключенные выглядели как можно более отталкивающе; я почти уверен, что это был тот самый недовольный реформатор, который однажды в воскресенье после обеда пришел туда и спросил суперинтенданта, разрешит ли тот ему проповедовать заключенным, на что Стивенс ответил, что с радостью пошел бы ему навстречу, но как раз сейчас не может прерывать партию в педро. Находились те, кто утверждал, будто он слишком облегчает жизнь заключенным, и тем не менее время от времени кто-нибудь из них совершал побег, а когда их возвращали обратно — как это обычно и бывало, — их встречали лишь упрёками и спрашивали, почему они не оставили свои новые адреса при уходе, чтобы им можно было пересылать корреспонденцию. Впрочем, было двое бежавших заключенных, которых так и не вернули. Они удрали как раз вовремя, чтобы произвести сенсацию в полуденных выпусках газет, и когда я направлялся на ланч, я встретил Стивенса, спокойно стоявшего на углу улицы, в то время как разносчики газет вовсю кричали нам об ужасном бедствии, постигшем общество. Когда я спросил, чем он занят, он ответил, что ищет беглых заключенных. «Я уже побывал в „Секоре“ и „Буди-Хаусе“, — сказал он, назвав два ведущих отеля, — и их там нет. Теперь иду в клуб Толидо, и если их нет там, я даже не знаю, где их искать».

Возможно, этими небольшими эпизодами я создаю впечатление, будто он был легкомысленным человеком, но это не так. Он, конечно, понимал, что с точки зрения достижения хоть какой-то реальной пользы в мире вся наша пенитенциарная система — это фарс, над которым можно было бы посмеяться, если бы он не заставлял проливать столько слез. Но он действительно старался быть добрым к заключенным и благодаря применению системы условно-досрочного освобождения преуспел в степени, сопоставимой с достижениями доктора Кули из Кливленда. Разумеется, всё это происходило под надзором мистера Муни, директора общественной безопасности, который дал справедливую характеристику всей нашей пенитенциарной системе, заявив:

«Когда бы вы ни отправили в тюрьму одного человека, вы отправляете туда четверых или пятерых: вы отправляете жену и мать человека, его сестру и его детей, которые абсолютно невиновны, и при этом никогда не приносите ему никакой пользы».

Однако работный дом, хотя и находился под началом мистера Муни, не был связан с полицейским департаментом — разве что в архаичных умах тех, кто вел себя так, словно стоило нам быть лишь достаточно суровыми и жесткими в применении того и другого, как мы сможем изгнать зло, или по крайней мере видимость зла, из города, оставив его стоять подобно скале нравственности посреди бурлящей пустыни безнравственности вокруг.

XLVII

Ни в чем абсолютное бессилие средневекового аппарата в деле подавления порока не доказано столь определенно, как в великом крахе общества при столкновении с тем, что именуется социальным злом. Когда мои мысли обращаются к этой теме — а мысли любого человека обращаются к ней при нынешнем всплеске того пуританства, которое никогда ни о чем другом и не думало, — я неизменно вспоминаю Сэвюэла Джонса по прозвищу Золотое Правило и эпизоды той невозможной борьбы, которая свела его в преждевременную могилу из-за постоянных терзаний. Он был странным человеком, родившимся настолько не в свое время, что чужие грехи никогда не тревожили его совесть. Он был настолько велик и знал о жизни столь многое — возможно, больше, чем об истории, на каждой странице которой он нашел бы подтверждение взглядам, преподанным ему жизнью, — что интуитивно понимал: всякая похоть, всякая непристойность носят субъективный, а не объективный характер; поэтому в грехах порочных людей он находил меньше отвращения, чем в душевном складе их неутомимых обвинителей и преследователей. И у него был свой способ отвечать на их жалобы. Однажды комитет дам и господ явился к нему с требованием раз и навсегда, немедленно и окончательно искоренить социальное зло. Они говорили просто, коротко и по существу дела. Они сообщили ему, что законы о целомудрии нарушаются, что в городе есть проститутки, и, короче говоря, потребовали положить этому конец.

«Но что я должен делать? — поинтересовался он. — Эти женщины здесь».

«Пусть полиция, — заявили они, и в этот момент их озарила новая, простая и счастливая мысль, — выгонит их из города и закроет их дома!» Они сидели и смотрели на него с торжеством.

«Но куда мне велеть полиции их выгнать? В Детройт или Кливленд, или просто за город? Знаете ли, им нужно куда-то деваться».

Эта деталь ускользнула от их внимания, и вскоре, проявив великое терпение и великую искренность, он сказал им:

«Я сделаю вам предложение. Вы идете и выбираете двух худших из этих женщин, каких сможете найти, а я беру на себя обязательство принять их в свой дом и содержать, пока они не подыщут себе другое жилье и иной способ заработка на жизнь. А затем каждый из вас возьмет к себе в дом по одной девушке на тех же условиях, и вместе мы попытаемся найти жилье для остальных».

Они посмотрели на него, затем переглянулись и, поняв, насколько безнадежен этот странный человек, удалились.

XLVIII

Разумеется, то было в другое время. Проституция еще не стала темой для светских бесед за обеденным столом; порнографические комиссии по расследованию порока еще не были созданы и обеспечены ассигнованиями, чтобы их слушания стенографировались и публиковались наряду со скверными подробностями, собранными в притонах и трущобах городов обученными охотниками за грязью; еще не было обнаружено, что свадебный ритуал нуждается в новом введении, основанном на научных изысканиях клинической лаборатории и на той же блестящей мысли, которая века назад осенила мудрецов Богемии, когда те при слишком быстром росте населения запретили браки на несколько лет, что, конечно же, обернулось самым мощным демографическим взрывом за всю историю края.

Новая концепция родилась в одно мгновение, в мгновение ока, благодаря магии яркой фразы. Я не знаю, кому принадлежит счастье впервые использовать ее в нынешнем контексте. Я помню, как много лет назад, будучи мальчишкой, я часто бывал на галёрке театра и сидел зачарованный тайной и романтикой жизни на Миссисипи, созерцая сцены из мелодрамы Бартли Кэмпбелла «Белая рабыня». Я могу воскресить в памяти сейчас, лишь немного напрягая волю и воображение, это чудесное зрелище: пароходы *Natchez*, *Robert E. Lee* — те великие колесные суда, которые я так хорошо знал по книге Марка Твена, работников плантаций, негритят, поющих на дамбе, лунный свет и цветущий жасмин; и в те дни не было никакого Дэвида Беласко, чтобы ставить эти декорации, да для юношеского воображения в них и не было никакой нужды! И эта прекрасная квартеронка, такая белокожая и хрупкая, что уже с первой сцены каждому, кроме разве что безнравственного рабовладельца, должно было быть очевидно: в ней нет ни капли негритянской крови! И красивый, жестокий владелец и господин в надвинутой на лоб шляпе, высоких сапогах, с яростными усами и эспаньолкой, увозящий ее навстречу ужасной судьбе вниз по реке! Бартли Кэмпбелл использовал для своего сюжета старую историю, историю, которая представляла для меня дополнительный интерес, потому что мой дед рассказывал ее мне из собственных южных воспоминаний в те далекие дни, когда у него были дела, приводившие его вниз по реке в Новый Орлеан. И это была история, которую некоторое время в самых разных вариациях рассказывали по всей стране, чтобы проиллюстрировать безнравственность рабства. Подозреваю, что в своих драматических деталях она была не совсем правдивой; конечно, никакое такое количество прелестных и невинных созданий не бросалось в Миссисипи с верхних палуб пароходов, как можно было бы заключить из повторов и вариаций этого предания; это было бы слишком мучительно для пассажиров, среди которых по крайней мере некоторые должны были быть добродетельными и путешествовать вверх и вниз по мирным моральным делам того или иного рода. Без сомнения, это было символом крайне скверного положения дел, и я полагаю, именно это оправдывало ее в глазах тех, кто пересказывал ее снова и снова, не утруждая себя проверкой ее существенных деталей. Это была хорошая история, и в руках мистера Хоуэллса она превратилась в хорошее стихотворение, и уж точно в довольно неплохую пьесу, которую, если бы она могла очаровать меня сегодня так же, как когда-то, я бы с удовольствием посмотрел снова сегодня вечером!

Но я сомневаюсь, что смог бы высидеть хоть одну из пьес, написанных или непременно написанных о сегодняшних белых рабынях. Сюжет лежал прямо на поверхности — в байке, обошедшей два континента и до такой степени напоминающей в своих эпизодах похищения ту старую историю, что, полагаю, адаптатор ее громкого названия к требованиям текущей реформы должен был быть достаточно взрослым, чтобы узнать ее глубокое сходство с родительской традицией. Ее рассказывали в книгах, она служила украшением проповедей и выступлений на социологические темы, и, насколько мне известно, она уже была воплощена в романах, ставших бестселлерами. Газеты печатали ее со всеми ужасающими подробностями; это была в точности та порнография, которая удовлетворяет американское чувство новостей — история о распутстве для сладострастников, смягченная и очищенная усилиями чиновников, раскаленных до нужной степени морального возмущения, чтобы предать похотливых суду. Я бывал в Англии как раз тогда, когда эта тема обсуждалась там, и эту самую историю рассказывали с таким эффектом, что парламент, столь же истеричный, как любое из наших собственных законодательных собраний штатов, вернулся к жестокости телесных наказаний. Всегда было одно и то же: какую-нибудь бедную девушку похищали, увозили в притон, губили нанятые для этого мужчины, передавали пожилым сатирам, и больше о ней никто ничего не слышал. Разумеется, были вариации: иногда девушку манили за собой в автомобиле, иногда просьбой о помощи какой-нибудь упавшей в обморок даме, иногда другими уловками. Историю всегда рассказывали страстно, но со ссылкой на какое-то недоступное третье лицо, сомнение или вопрос к которому делали человека подозреваемым в сочувствии к бесчинству. Но каким бы ни было высокое положение или безупречный характер информаторов, любой, кто имел малейшее представление о правилах сбора доказательств, если только он не был исключительно доверчив, имел все основания сомневаться в этих сказках. В Толидо она пользовалась популярностью. Она обошла джентльменские клубы и городские чайные салоны, и в полном соответствии с присущим байкам свойством распространяться дальше и дальше обрастала новыми прикрасами с каждым повторением. Мне было любопытно — не потому, что меня привлекали реалистичные детали, которые, как говаривал Пу-Ба, могли бы «придать оттенок художественного правдоподобия в остальном голой и неубедительной истории», — а потому, что представился шанс проверить ее из первых рук, и я попросил человека, наиболее героически вовлеченного в это дело, прийти и рассказать мне о происшествии, за которое он удостоился аплодисментов многих своих сограждан и согражданок. И он пришел. Он был социальным работником, как их называют, и прошел подготовку в общинно-попечительских центрах (settlement work), которая, как говорят, дает молодым людям право профессионально работать с бедными и порочными. Это был довольно симпатичный молодой человек с блуждающей улыбкой на пухлых красных губах, который поднимал свои кроткие глаза на собеседника, возможно, с излишне подчеркнутым стремлением к откровенности. Говорил он красиво и бегло.

Однажды вечером (рассказывал он), по окончании тяжелого рабочего дня в его миссии, к нему обратился человек в явном отчаянии. Этот человек был бизнесменом скромного, но вполне обеспеченного достатка, имевшим семью, в которой самым интересным членом была, пожалуй, прекрасная семнадцатилетняя девушка. Девушка училась в старших классах школы, посещая один из продвинутых курсов, и накануне вечером ушла из школы, чтобы провести ночь дома у подруги, ровесницы. На следующий вечер, когда она не вернулась домой, родители встревожились, и после безрезультатных расспросов в доме школьной подруги и в других местах обезумевший отец обратился к социальному работнику. Социальный работник немедленно распорядился провести расследование и путем исключения (как он выразился, хотя, в отличие от Шерлока Холмса, он не стал вдаваться в детали последовательных шагов своей логики) пришел к выводу, что девушка находится в определенном квартале города, более того — на определенной улице. Затем он послал за отцом, велел ему запастись достаточной суммой денег, проинструктировал о роли, которую тому предстоит сыграть, и тщательно оговорил условие: если он, социальный работник, станет притворяться пьяным или вести себя неподобающе своему характеру, отец должен терпеливо и с доверием ждать результатов. После этого они отправились в путь и до полуночи обошли около тридцати домов терпимости. В тридцать первом доме подозрения социального работника подтвердились, и, притворившись пьяным, он пригласил одну из обитательниц составить ему компанию и поднялся на верхний этаж. Он дергал двери в коридоре и, обнаружив, что все они, кроме одной, открыты, а та заперта, навалился на нее, выломал, вошел в комнату и застал там совершенно обнаженную молодую девушку, которая закричала — пока он не пробормотал какое-то слово понимания и ободрения. Тем временем обитательница заведения позвала мадам-хозяйку, которая взлетела по лестнице, ворвалась в комнату и разрядила свой револьвер в социального работника.

В этот кульминационный момент своего рассказа социальный работник сделал паузу и с усталой, но обнадеживающей улыбкой — так, будто подобные приключения были для него повседневной рутиной, — заметил: «Впрочем, ничто не пострадало, кроме мебели и деревянной отделки».

Но девушка была уже у него на руках, и, оттолкнув посрамленную мадам и другую обитательницу, он вынес свою подопечную вниз, схватил с вешалки в прихожей плащ, завернул ее в него, крикнул отцу следовать за ним и вырвался на улицу.

После того как спасенная девушка возвратилась домой и достаточно оправилась от пережитого ужаса, чтобы связно рассказать о случившемся, она поведала следующее: выйдя из школы тем вечером, она направилась к дому подруги, у которой собиралась гостить (сама подруга в школе в тот день не была), и когда она проходила мимо дома в респектабельном жилом районе около пяти часов зимнего вечера, когда уже стемнело, к двери подошла женщина и в крайнем отчаянии сказала девушке, что ребенок болен, что она одна, и умоляла девушку зайти и присмотреть за младенцем, пока она сбегает за доктором. Девушка согласилась, но стоило ей достичь порога, как ее немедленно схватили, втащили в прихожую, а ее крики заглушила рука, в которой был зажат платок, пропитанный хлороформом; с тех пор она ничего не помнила до того момента, как пришла в сознание в том самом месте, где ее спас социальный работник.

На этом его прямой рассказ завершился. Я задал ему два-три вопроса: кто эта девушка? Где она сейчас? Где дом, в который ее заманили? Где публичный дом, в котором ее держали взаперти? На все у него нашлись ответы. Имя девушки не могло быть разглашено даже под строгим секретом, поскольку семья не могла рисковать оглаской; дом, куда ее позвали присмотреть за больным ребенком, принадлежал богатым и респектабельным людям, которых в тот момент не было в городе, и их жилище было вззломано и временно использовано торговцами живым товаром. Что же касается борделя, то социальный работник методами, которые он предпочел не раскрывать, принудил хозяйку покинуть город, и заведение было закрыто.

Таково было поразительное приключение социального работника. Нетрудно было вообразить эффект от него при рассказе невротичным женщинам, сладострастным и сентиментальным мужчинам, а также в деревенских церквях разинувшим рот простофилям, интересовавшимся «жизнью» в большом городе. Легко было понять, какое влияние оно окажет на умы, иссушенные и искалеченные пуританством, готовые к любой сенсации, особенно к той, которая способна стимулировать их моральные эмоции и дать им еще один повод для осуждения полиции. Неудивительно, что некоторые из избранных братьев в знак благодарности за то, что им рассказали ровно то, что они хотели услышать, пожертвовали сотни долларов, дабы «работа» продолжалась!

Поэтому я решил, что по крайней мере в одном случае правда об этой избитой истории должна быть выяснена, и попросил мистера Муни, директора общественной безопасности, провести полное расследование. Он отрядил на это задание лучших своих сыщиков; к делу были привлечены инспекторы федерального правительства по делам о белых рабынях, а двух знакомых мне священников, которые знали социального работника и утверждали, будто верят ему, я попросил оказать посильную помощь. Они работали вместе в течение нескольких недель. Они провели исчерпывающее расследование, и их выводом, к которому присоединились и священники, стало то, что для этой глупой сказки не было ни малейших оснований.

Это была, разумеется, лишь очередная вариация истории, обошедшей оба континента, — истории, которая каким-то образом была психологически приурочена к истерии, проявленной амвоном, прессой и законодательными собраниями, равно как и народом в ходе одного из тех странных нравственных движений, которые то и дело охватывают общественное сознание и фактически превращают все население в толпу, что, конечно же, является самой нравственной вещью на свете. Этот предмет исследовался в Англии, и было доказано, что ни одна из рассказанных там историй подобного рода не имела под собой никаких фактических оснований. [В] Насколько мне известно, ни единого достоверного подтверждения этой истории ни в одной из ее версий получено так и не было. И тем не менее она являлась излюбленным инструментом профессиональных моралистов и использовалась ими на двух континентах для порождения той самой истерии, без которой они не могут вести свои реформы. Ее повторяли и принимали на веру — вот и всё, а сомневаться в ней означало стать *particeps criminis*, соучастником преступления после его совершения.

XLIX

Эту тему, полагаю, способен должным образом осветить лишь специалист по психопатологии, но мне мнится, что он непременно обнаружил бы глубокий смысл в самом словосочетании «белая рабыня», когда оно воздействует на умы, никогда не обладавшие достаточной тонкостью, чтобы вообразить какие-либо иные преступления, кроме самых грубых и материальных; и из всего этого возникла новая концепция проститутки, столь же гротескная, как и та, что она заменила. Она больше не была падшей и отверженной, некогда столь скверной, что любое соприкосновение с добродетельными и респектабельными людьми исключалось; она больше не занимала даже ту жертвенную позу, в которой ее изображали Катон века назад и Лекки в наши дни; она не была даже той дочерью радости, чьи любовные утехи служат тайным отчаянием моралистов, слишком благоразумных, чтобы подражать ее разгулу; она превратилась в белую рабыню, похищенную невинную жертву, содержащуюся под замком. И утверждалось, будто тысячи и тысячи ее сестер ежегодно попадают в точно такие же ловушки подручных гигантской системы, организованной подобно любому современному тресту хищничества и зла, с роскошными штаб-квартирами, предположительно в каком-нибудь нью-йоркском небоскребе, и собственными адвокатами, агентами, похитителями, вербовщиками, соблазнителями, сводниками и своднями по всей стране — огромной и сложной организацией с запутанными разветвлениями во всех верхах и низах этого мира. Желтая пресса называла это «синдикатом белых рабов», словно он был столь же реален, как трест старой стали или компания *Standard Oil*. Говорили даже, будто где-то в Нью-Йорке этот трест проводит ежедневные аукционы! Одержимые столь причудливыми фантазиями, жертвы собственного психического сладострастия предавались навязчивым идеям. Необходимо было учреждать облавы и «возрождения», принимать ворох новых законов и выпускать на волю орды официальных инспекторов, агентов и сыщиков, наделенных полномочиями арестовывать любого мужчину и женщину, путешествующих вместе, и признавать мужчину виновным в тяжком преступлении.

Конечно, уже само изменение этого представления имело определенное значение. Было важно, что к проститутке наконец стали относиться с хотя бы толикой человеческого сострадания. И было важно — поистине очень важно, — что наряду со всевозможным фанатичным и усердным созданием законов началось некоторое спокойное изучение этой проблемы. Слово «экономический», столь долго презираемое апологетами абсолютной морали, так или иначе проникло в общественное сознание, и до человеческого ума наконец дошло, что проституция связана с экономическим давлением. Но, к сожалению, в силу привычного для людей хода мыслей этот ум ударился в крайности: стали предполагать, что все проститутки — это девушки, которым недоплачивают за труд, а простым и вполне достаточным средством исцеления должен стать минимальный размер оплаты труда; вместо того чтобы получать восемь долларов в неделю и катиться по наклонной плоскости, все работающие девушки теперь будут получать девять долларов в неделю и оставаться добродетельными. И, разумеется, появилась новая работа для констеблей: если работодатели девушек не будут платить им столько, всем им грозит тюрьма, а если девушки не сохранят целомудрие после того, как им гарантировали столь блестящий доход, они должны отправиться к позорному столбу, чтобы благочестивые люди плевали в них. Это средство в сочетании с законами против торговли белыми рабынями должно было послужить панацеей, и проституция — проблема, озадачивавшая мыслителей на протяжении тридцати веков, — должна была разрешиться еще до осенних праймериз, чтобы те, кто ее решил, смогли незамедлительно получить свои политические дивиденды.

Когда мне, в бытность мою мэром, приходилось сталкиваться с подобными ситуациями, я нередко желал, чтобы кто-нибудь из этих самоуверенных людей, готовых решить проблему с налету путем отдания общего распоряжения полиции, получил возможность испытать это на собственном опыте. Разумеется, никаких общих приказов на сей счет я не отдавал; возможно, я был слишком скептичен, слишком мало верил в чудесные возможности стражей порядка. Наш город ничем не отличался от других: проститутки были в борделях, проститутки были в салунах, проститутки были в квартирах, проститутки стояли на улицах по ночам. Было, например, с два десятка или около того неблагополучных салунов, где собирались мужчины и женщины. Но мы обнаружили, что стоит лишь приставить полицейского в форме к такому заведению, как его клиентура начинает редеть и через несколько дней и вовсе исчезает. Конечно, это была опасная и нелепая власть; в руках нечистоплотных полицейских она могла таить в себе пугающие возможности зла. Идею ставить полицейского перед публичным домом я заимствовал у Тома Джонсона, который говорил мне, что узнал об этом от своего отца — начальника полиции в Луисвилле. И вот мы применили этот способ, и спустя некоторое время зальнáя торговля вином прекратилась. И это было уже кое-что. Но девушкам оттуда, разумеется, нужно было куда-то деваться, как и говорил Джонс.

Затем мы выяснили, что полиция, проявляя достаточно жестокости, вполне способна прогнать девушек с улиц. Мне всегда это казалось каким-то презренным занятием — я имею в виду действия полиции; мне не нравилось выслушивать отчеты об этом; мне неприятно думать об этом или даже писать об этом сейчас. Вести войну против женщин не слишком почетно, что бы ни говорили пуритане. И все же улицы преобразились бы, и даже они вынуждены были бы это признать; как бы ни заигрывали, ни волочились и ни косились эти самые соблазнительно чистые блюстители морали, ни один из них не смог бы добиться того, чтобы к нему «пристали» где-нибудь в центре города ночью. Конечно, через какое-то время бедные женщины возвращались, или же на их месте появлялись точно такие же. Тогда полиции приходилось вновь пускать в ход свою жестокость. Быть может, они были недостаточно жестоки; я не уверен. Конечно, они не были столь жестоки, как Август со своими законами против роскоши, как Феодосий, Валентиниан, Юстиниан, Карл Великий, Петр Великий, Людовик Святой, Фридрих Барбаросса, как императрица Мария Терезия в Вене, или как Джон Кальвин в Женеве, или Коттон Мэтер в Массачусетсе со всеми их пытками, порками, дыбами, клеймениями и сожжениями; или как английские пуритане, которые подвергали сводниц бичеванию,ставляли у позорного столба, клеймили и сажали в тюрьму, а за повторное преступление предавали смертной казни. И даже они, судя по всему, были недостаточно жестоки, раз проституция продолжала существовать сквозь века вплоть до наших дней. Полагаю, мы могли бы извлечь урок из их неудач и понять, что проституцию нельзя побороть физической силой и жестокостью. Как бы то ни было, когда девушек прогоняли с улиц, поскольку полиция их не уничтожала, им все равно нужно было куда-то идти, и бордели оставались. У них был свой собственный квартал, и если это и не был официально отведенный район, то нечто очень на него похожее, поскольку полиция изо всех сил старалась избавить от подобных заведений остальные части города. Это был, пожалуй, скорее терпимый, чем изолированный район, и через некоторое время директор общественной безопасности пожелал опробовать эксперимент по превращению его в официально регулируемый. Я чувствовал, что мир слишком стар, и обнаружил в себе слишком много сходного с этим настроением, чтобы надеяться на какую-то пользу от усилий полицейских справиться с подобной проблемой, однако я приветствовал любой искренний эксперимент, который мог бы привести к лучшему, и потому директор безопасности претворил свой план в жизнь. Это была не регламентация в точном европейском смысле, поскольку характер нашего американского народа с этим не мирится, да и, как я выяснил в ходе собственных изысканий в главных городах Европы, особого толку от нее там нет. Тем не менее директор перенял большинство привычных требований парижского регламента, за исключением медицинских осмотров и регистрации тех, кто жил не в публичных домах; он обязал владелиц заведений докладывать в штаб-квартиру полиции о появлении новых постоялиц; он запретил им держать в домах несовершеннолетних или мужчин-паразитов и по мере возможности отделил этот бизнес от торговли спиртным в салунах. Возле любого дома, игнорировавшего его приказы, тотчас выставлялся полицейский; и тогда заведение закрывалось. В результате, как мог доложить господин Муни в течение года, число борделей сократилось с более чем двухсот до тридцати, а количество проституток, известных полиции, уменьшилось в той же пропорции. Он очень гордился, когда генерал Бингем хвалил его полицейских и их методы охраны порядка, как гордился и аналогичными похвалами со стороны правительственных агентов по борьбе с торговлей белыми рабынями.

Внешне это был очень отрадный отчет, но лишь внешне. Пять шестых борделей были закрыты, но их обитательницам нужно было куда-то деваться, как и говорил Джонс, и полиция обнаружила, что подпольная проституция соответственно возросла; женщины подались в квартиры, отели или частные дома, которые при случае могли сойти за места для свиданий. Возможно, это и улучшило жизнь проститутки, сделав ее более свободной и человечной, или, может быть, это свидетельствовало о том, что проституция в Америке демонстрирует упадочническую тенденцию к облагораживанию. Однако, сократив число домов терпимости, полиция обнаружила, что ни на йоту не уменьшила масштабы самой проституции, и когда после четырех лет испытаний я спросил директора и начальника полиции, каковы же результаты эксперимента, они ответили, что, помимо того факта, что это вроде бы способствовало порядку в городе и упростило работу полиции, никакой пользы это не принесло.

Этот опыт напоминал то, что происходило в Чикаго, где после полицейского распоряжения, запрещающего продажу спиртного в домах терпимости, — судя по отчету комиссии по борьбе с пороком, — «несомненно выяснилось, что следствием этого приказа стало рассеяние проституток по обширной территории и перенос торговли алкоголем, осуществлявшейся ранее в этих домах, на плечи владельцев близлежащих салунов, а также в квартиры и жилые районы, однако остается открытым вопрос о том, привело ли это к уменьшению любого из двух зол — проституции или пьянства».

Этот опыт, полагаю, носит универсальный характер. Мне доводилось слышать, как пессимисты превозносят системы регулирования в европейских городах как образцовые и единственно практичные методы борьбы с этой проблемой. Общепринятым идеалом в этом отношении считался Париж; в последнее время на эту роль чаще претендует Берлин. Но дело в том, что регламентация, которая годами и годами действовала в Париже, потерпела крах; ситуация там была точно такой же, как и в нашем маленьком городке. И из Берлина, который благодаря хорошо известному немецкому гению организации превратился в самый эффективно управляемый город мира, поступают сообщения о таком же провале.

В Англии, с другой стороны, никакой регламентации нет; в любой вечер на Пикадилли можно увидеть уличных женщин, которых полиция и не думает тревожить. Отчасти это объясняется традиционным пуританским отношением нашей северной расы, а отчасти — уважением к личной свободе, существующим в Англии. Там этот принцип соблюдается гораздо скрупулезнее, чем у нас, для которых индивидуальная свобода едва ли вообще является принципом. У нас фраза «личная свобода» воспринимается исключительно как излюбленный лозунг пивоваров и винокуров, как свидетельство того, что тот, кто ее произносит, — закоренелый раб зеленого змия и беспринципный подручный алкогольного мафиозного капитала. Вмешательства, ежедневно практикуемые нашими полицейскими, там неизвестны, и если бы, например, даже возникло предложение принять закон вроде того, что действует в Оклахоме, — закон, ограничивающий количество спиртного, которое человек может хранить у себя дома, и позволяющий агентам штата входить в его жилище по своему усмотрению и проводить обыск, — и особенно если бы в самом отдаленном уголке Британских островов нашелся пример того, что Уолт Уитмен называет «нескончаемой дерзостью избранных лиц», какая ежедневно наблюдается в том штате, где эти агенты заходят в поезда и вскрывают чемоданы путешественников в поисках этого зелья, весь час вопросов на следующий день в Палате общин был бы заполнен возмущенными запросами к министру внутренних дел, а «Таймс» не вместила бы все письма, которые были бы написаны.

Другие земли предпринимали иные эксперименты, но везде и во все времена фиксировался один и тот же провал: от попыток Греции обуздать гетер и диктериад и суровых регламентаций древнего Рима вплоть до новейшей реформаторской администрации в каком-нибудь американском городе. Ничто из того, что когда-либо пробовало человечество, не принесло ни малейшей пользы. И вот теперь появляются комиссии по борьбе с пороком с их порнографическими отчетами, которые, несомненно чувствуя необходимость хоть что-то предложить после всех затраченных ими усилий, изложив в таблицах и статистике то, что и так знает весь мир, повторяют прежние банальности. То есть: больше законов, больше травли со стороны полиции.

Чикагское творение является классическим образцом для всех них, и как последний и величайший триумф пуританского ума в сфере морали и права — триумф, к которому его могли подготовить три века неведения во всем, кроме чувства юмора, — этот собственный великий шедевр морали был немедленно запрещен к рассылке по почте из-за его безнравственности!

Проблему не могут решить полицейские, даже если — как теперь рекомендуется — их называть «полицией нравов». Это слово, конечно, звучит успокаивающе, возможно, кто-то путает его со словом «моральный», но полицейские остаются полицейскими. Мне доводилось видеть *police des moeurs* в европейских городах, и они выглядят совершенно так же, как любые другие полицейские. И во всех городах Америки была своя полиция нравов; именно этим наши полицейские и занимались, и в этом как раз и заключается суть проблемы. Иными словами, во всех городах были детективы, специально приставленные к надзору за поведением порочных людей, и они неизменно терпели неудачу. Такой отряд годами существовал в Толидо, хотя и не именовался полицией нравов. В нем состояли мужчины, простые мужчины, поскольку у нас не было никого другого, кого можно было бы направить на эту работу. Это были честные, порядочные, самоуважающие люди по большей части, которые в целом справлялись очень неплохо, учитывая выплачиваемое им жалованье и возложенную на них задачу. Они регулировали порок так же хорошо, как кто бы то ни было и где бы то ни было. Но, конечно, они не смогли решить проблему, точно так же как весь мир на протяжении тысяч лет не мог ее решить, со всем арсеналом всех законов всех законодателей в истории. Солон в Афинах перепробовал все известные средства, включая сегрегацию. Он установил государственную монополию на дома терпимости, ограничил диктериад определенным кварталом города и обязал их носить отличительную одежду, но все его суровые законы рухнули задолго до того, как Гиперид драматически обнажил грудь Фрины перед Ареопагом. В Риме действовала самая суровая регламентация в античном мире, и тем не менее — как можно прочесть у Гиббона, — последовательные эксперименты законодательства при Августе, Тиберии, Калигуле, Валериане, Феодосии и Юстиниане закончились полным крахом, и когда законы были самыми суровыми и соблюдались неукоснительнее всего, безнравственность достигала своего пика. Карл Великий пытался и потерпел неудачу, и хотя дух эпохи рыцарства и зарождение христианства на какое-то время смягчили закон, при английских пуританах сводниц пороли, ставили у позорного столба, клеймили и сажали в тюрьму, а за повторное преступление предавали смерти. Франция не отставала; при Людовике IX проституток изгоняли, а в 1635 году эдиктом в Париже мужчины, причастные к этому промыслу, приговаривались к галерам пожизненно, тогда как женщин и девушек публично секли, стригли наголо и изгоняли навсегда. Карл V в монастыре Юсте, пытаясь заставить два часа тикать в унисон, обнаружил, что его усилия были не более тщетными, чем попытки регламентировать человеческое поведение, а Филипп II снова попытался сделать то, чего не смог добиться его отец. Петр Великий был суровым исполнителем законов, а в Вене Мария Терезия поступала с проститутками крайне жестко: облачала их в особую одежду, а затем надевала на них наручники; в своем обращении с ними она была почти столь же безжалостна, как Джон Кальвин в Женеве, которая со временем стала городом с наибольшей удельной долей проституток по сравнению с любым другим городом Европы. Предпринималось несколько попыток уничтожить их в новое время. Саксония пыталась покончить с проститутками, но они существуют в Дрездене и других городах этого королевства, а Гамбург заявляет, что изгнал их, однако в этом Вольном и Ганзейском городе мне рассказывал один американец, занимавшийся расследованием этого вопроса, что их там столько же, сколько и везде.