«Сорок лет этого»

А на следующий день она снова вышла замуж. Женихом оказался тот самый сапожник, который давал показания на процессе Рейнхольда; он жил недалеко от прежнего жилья Марии, и это счастливое событие, как я узнал тогда, стало кульминацией романтической истории, которая до такой степени тревожила Рейнхольда, что он предпочитал находиться где угодно, только не дома; и теперь казалось — теперь действительно стало совершенно ясно, — что во время судебного процесса он пытался объяснить, будто его судьба оказалась замешана в вечном любовном треугольнике.

Я не знаю, где Рейнхольд сейчас; как я уже сказал, о нем больше ничего не слышали, но мне хотелось бы принести ему свои извинения и сообщить, что в результате той экспедиции в дебри права в поисках справедливости я обнаружил: что бы ни делали другие люди, я больше никогда никого ни за что не стану преследовать в судебном порядке; и я никогда этого не делал. И я думаю, что большинство попыток людей вершит справедливость в своих уголовных судах столь же ошибочны, столь же нелепы и смехотворны, как и та торжественная и донельзя глупая попытка справиться с подобными человеческими сложностями с помощью юридических фолиантов в кожаных переплетах, склочных адвокатов и дюжины тупоголовых присяжных, рядами восседающих за двенадцатью плевательницами. Весь этот опыт открыл мне красоту и истину в том мудром отрывке из очаровательной книги мистера Хоуэллса «Городок мальчика»:

«По правде говоря, кажется лучшим соблюдать величайшую осторожность в том, как мы пытаемся вершить справедливость в этом мире, и по большей части оставлять возмездие всех видов Богу, который действительно разбирается в вещах; а самих себя по возможности довольствовать милосердием, чьи ошибки не столь непоправимы».

Этот отрывок, по моему мнению, содержит цельную и вполне адекватную философию жизни; но я полагаю, что те, кто качает головами при виде подобных ересей, будут столь же шокированы, узнав, что вторая попытка Марии устроиться в жизни оказалась удивительно успешной.

Сапожник оказался парнем бережливым — судя по имеющимся данным, он был необычайно бережливым ухажером, — и он скопил немного денег, которые, судя по всему, был полон решимости не тратить на свою возлюбленную до тех пор, пока не обретет на нее какие-нибудь законные права, зато потом обошелся с ней щедро, в меру своего вкуса и возможностей. Он купил дом в другом, лучшем районе города и обставил его так, что у тех детей, которые привыкли к голым полам и никогда не знали великолепия золоченого дуба, красного, синего и желтого плюша, недорогих ковров и синельных портьер, просто разбежались глаза; и он всех их одел и отправил в школу, и в конце концов все они приняли его фамилию, а бедного Рейнхольда, полагаю, совсем забыли. И вот, в своем вновь обретенном благополучии, они исчезли из поля моего зрения, и много лет я ничего о них не слышал. Затем однажды маленькая дочка Марии, превратившаяся к тому времени в высокую девушку, пришла сообщить мне, что ее мать умерла. Мария вместе с мужем отправилась в центр города вчером накануне Рождества, чтобы купить подарки для детей, и в шедшем сильном снеге скрылся поврежденный тротуар; Мария упала на землю и получила такие травмы, что скончалась. Последними словами, обращенными к дочери, были, как утверждала девочка: «Найди мистера Уитлока; он сделает то, что нужно». У ее наследников было беспроигрышное дело против города, но той осенью меня только что избрали мэром, и я не мог вести такой иск. Другой адвокат сделал это и добился компенсации для детей и даже для мужа, и на эти средства, хранящиеся в доверительном управлении компании, сапожник дал образование всем детям. А на своей шляпе он носил самую широкую полосу тяжелого крепа, какую я когда-либо видел.

Казалось, это раздражало, а в некоторых случаях даже приводило в ярость тех, кому я рассказывал о своем решении больше никого не преследовать в судебном порядке. Они спорили со мной об этом так, будто для них это имело какое-то реальное значение: если бы каждый адвокат и каждый человек принял такое решение, говорили они, то кто же будет выступать против преступников, кто будет выполнять работу по очищению и возрождению общества? Разумеется, всегда оставался чрезвычайно интересный и жизненно важный вопрос о том, кому в этом мире положено выполнять самую грязную работу во всех ее проявлениях; но их опасения, как я мог их заверить, были совершенно необоснованными, поскольку всегда найдется масса адвокатов, и всегда предостаточно таких, которые не только готовы, но и жаждут выступать в роли обвинителей, вкладывая в свою работу ту энергию и энтузиазм, к которым школы эффективности призывают молодежь страны, и преследовать с такой яростью, которая была бы не менее интенсивной, если бы они сами понесли какой-то ущерб от обвиняемого. И находятся даже люди, которые готовы за самые грошовые жалованья служить охранниками и надзирателями в тюрьмах и делать всякого рода вещи, вплоть до совершения преступлений или по крайней мере моральных проступков, лишь бы сажать людей в тюрьму и удерживать их там, если только они не могут их убить, а желающих заняться и этим найдется вдоволь, лишь бы общество предоставило им для этого веревку или петлю.

XX

Однако в Толидо нашелся один человек, который мог сочувствовать моей позиции; и это был человек, чья решимость воспринять буквально и попытаться применить на практике основополагающую философию христианства до такой степени поразила и ошеломила христиан повсеместно, что он сразу же прославился по всему христианскому миру как «Золотое Правило Джонс». Я знал о нем лишь как об эксцентричном мэре нашего города, и почти каждый, кого я встречал после своего приезда в Толидо, отзывался о нем исключительно уничижительно. Самое снисходительное, что они говорили, — это то, что он сумасшедший. Все газеты были против него, и все проповедники. Мое собственное мнение, конечно, не могло иметь никакого значения, но на примере Альтгельда я усвоил, что почти всеобщее осуждение человека требует проверки, прежде чем доверять ему безоговорочно. Я не хочу сказать, что в те дни в Толидо существовало всеобщее осуждение Золотое Правило Джонса: просто институциональные голоса общества — пресса и кафедра проповедников — гремели в знак его осуждения. Когда люди приходили голосовать за его переизбрание, его большинство оказывалось подавляющим, так что он бывало говаривал, будто против него все, кроме народа. Но это уже другая история.

В те дни я с ним еще не встречался. Я мог бы, конечно, заглянуть к нему в офис, но мне не хотелось увеличивать его ношу. Однажды, когда я работал над рассказом в своем кабинете, он вдруг неожиданно вошел, стремительной поступью подкатил стул к моему столу и сел. Это был крупный валлиец с рыжеватой кожей и огромными руками, которым довелось немало потрудиться в свое время, и с взглядом, который проникал прямо в самую сердцевину черепа. На нем была — и все время, пока он находился в комнате, оставалась надетой — большая кремовая мягкая шляпа, а на шее красовался свободный галстук, который по какой-то необъяснимой причине носят художники и социальные реформаторы; их сродство объясняется, несомненно, тем фактом, что реформатор должен быть своего рода художником, иначе он не смог бы мечтать о своих мечтах. Меня, однако, утешило то, что волосы у Джонса были подстрижены коротко, и от него все еще исходил практичный дух того самого делового человека, каким он был до того, как стал мэром. Он был настолько практичным деловым человеком, что сколотил состояние в полмиллиона — весьма неплохой капитал для нашего города; но не успел он побыть у власти и долгого времени, как все бизнесмены ополчились на него, заявляя, будто городу нужен мэр-бизнесмен — утверждение, которому суждено было звучать у меня в ушах еще добрых несколько лет. Они невзлюбили его, конечно, за то, что он отказывался делать именно то, что они ему велели (в чем и заключались смысл и назначение мэра-бизнесмена), а настаивал на том, что в городе есть и некие другие люди, которые имеют право на часть его внимания и заботы, а именно — рабочие люди и бедняки. Политики и проповедники возражали против него по тем же причинам: непростительным грехом считалось выражать симпатию к трудящимся или беднякам в любой форме, кроме чисто идеалистической и сентиментальной. Особенно раздражало, по-видимому, то, что он делал все это во имя Золотого правила, которое предназначалось для воскресной школы; и они даже дошли до того, что привезли в город другого Сэма Джонса, преподобного Сэма Джонса, чтобы провести «религиозное возрождение» и победить достопочтенного Сэма Джонса. Преподобный Сэм Джонс собирал большие митинги и изрекал много умных и истинных вещей, среди которых самой правдивой было его изречение: «Я сам за Золотое правило — до определенного момента, а потом мне хочется взять дробовик и дубинку». Я думаю, это выражение обозначало разницу между ним и нашим Сэмом Джонсом, в философии которого для дробовика или дубинки вообще не было места. Проповедники жаловались, что мэр Джонс не пускает в ход дробовики или по крайней мере дубинки против «дурных» людей в городе; полагаю, раз их собственное убеждение до некоторой степени потерпело неудачу, они чувствовали, что мэр с такими инструментами мог бы заставить «дурных» людей выглядеть по крайней мере так, будто они действительно обратились в веру.

Именно тогда, когда он подвергался подобной критике, он пришел ко мне, чтобы попросить меня выступить в Парке Золотого правила. Это был клочок зеленой лужайки рядом с его фабрикой; он посвятил его общественным нуждам, и там под большой ивой по воскресным дням он обычно выступал перед сотнями людей. Там стояло небольшое пианино, которое могли перенести два человека, и под его аккомпанемент на платформе люди пели песни, написанные Джонсом, — некоторые из них были поистине прекрасны и дышали поэтическим духом, пусть даже не всегда строго соответствовали стихотворной форме. Зимой эти собрания проводились в Зале Золотого правила — просторном помещении в его фабрике неподалеку, которое отлично служило в качестве аудитории. На стенах Зала Золотого правила висела та самая первая жестяная табличка, которую он повесил у себя на фабрике как единственное правило, признаваемое там: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». С течением времени каждый реформатор, каждый радикал в стране выступал в этом зале или под той ивой, и это место приобрело атмосферу, производившую огромное впечатление. На стенах зала висели портреты многих лидеров либерального движения и гуманитарных деятелей, а также целый ряд картин; и в связи с общественным центром, который Джонс основал через дорогу, это заведение стало, как однажды написал в своей газете репортер, центром интеллекта в Толидо.

Ну так вот, в то утро, когда он пришел впервые, Джонс сказал мне:

— Я хочу, чтобы вы пришли и выступили.

— На какую тему? — спросил я.

— Тема всего одна, — сказал он, — жизнь. — И его лицо озарилось поистине прекрасной улыбкой, согретой его глубоким юмором. Я начал говорить, что подготовлю что-нибудь, но он не дал мне закончить фразу.

— Подготовить! — воскликнул он. — Зачем готовиться? Просто говори то, что у тебя на сердце.

Он всегда был таким. Однажды, значительно позже, во время одной из своих предвыборных кампаний, он позвонил мне по телефону вечерком, как раз в то время, когда мы ужинали, и сказал:

— Я хочу, чтобы сегодня вечером вы поехали в Айронвилл и выступили.

Я устал и, не премину признаться, чувствовал некоторое сопротивление — мне всегда приходилось с таким трудом выкраивать время для письма, — так что я замялся, стал задавать вопросы, говоря ему, как обычно, что у меня не заготовлено никакой речи.

— Но вы же знаете, написано, — сказал он, — что «в тот час дано будет вам, что сказать».

Я мог заверить его, что в моем случае пророчество несколько не сбылось и что то, что мне дано сказать, далеко не всегда стоило слушать, когда оно произносилось; и тогда я поинтересовался:

— Какая там будет публика?

— О, хорошая публика! — ответил он.

— Но что за люди?

— Что за люди? — переспросил он с выражением величайшего и неподдельного удивления. — Что за люди? Да люди тут только одного сорта — просто люди, просто народ.

Я, конечно, поехал, и я ездил также в Парк Золотого правила и в Зал Золотого правила, и не было школы ораторского искусства лучше той, что представлял собой этот переполненный парк, где с одной стороны с грохотом и скрежетом проносились трамваи, а детишки весело играли на качелях и шестах, которые Джонс установил для них; либо стояли прямо под оратором, с любопытством заглядывая ему в лицо и внушая опасение, как бы в любой момент не наступить им на пальчики, которые, цепляясь за край, образовывали бордюрчик по всему фронту платформы. И около года после его смерти я выступал там каждое воскресенье: мы так старались поддержать жизнь его великого дела.

XXI

Именно наш интерес к отверженным, изгнанникам, беднякам и преступникам сблизил нас в самом начале; это, а также тот факт, что мы постепенно приходили к одинаковому отношению к жизни. В то время он был увлечен Толстым, и мы могли беседовать о великом русском писателе, а я мог познакомить его с другими великими русскими. Ему тогда было чуть за пятьдесят, и он только что сделал ошеломляющее открытие, что в мире существует такая вещь, как литература: всю жизнь он был настолько занят работой, что у него никогда не оставалось времени на чтение, и весь мир словесности вдруг открылся его взору, а эта прекрасная перспектива настолько опьянила его, что он стоял подобно доблестному Кортесу, хотя и не столь молчаливо, на пике в Дарьене.

Он также читал Мадзини, Уильяма Морриса и Эмерсона, которые полностью выражали его философию — или настолько полно, насколько один человек может выразить что-либо за другого, — и вскоре Джонс обнаружил необычайную легкость в самовыражении как голосом, так и пером. Письма, которые он писал рабочим на своих заводах, вкладывая их в конверты с зарплатой, служат образцами простоты и искренности, демонстрируя подлинную культуру и обладая той красотой, которая вызывает отчаяние у осознанного искусства. [A] Он только что узнал о «Балладе Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда и выучил ее наизусть, или каким-то образом запечатлел в памяти, так что читал ее строфы любому встречному. Он также с жадностью читал Бернса, и я до сих пор вижу его стоящим на трибуне во время одного из митингов, щелкающим пальцами при чтении стихов:

A fig for those by law protected!

Liberty’s a glorious feast!

Но больше всего он любил Уолта Уитмена, и его экземпляр «Листьев травы» был исчеркан жирными линиями красным карандашом до тех пор, пока почти каждый яркий отрывок во всем произведении не превратился в нечто вроде канонического правила. Когда что-то поражало его воображение, он должен был прийти и рассказать мне об этом; иногда он не ждал и звонил мне по телефону, чтобы почитать это вслух. Я помню тот случай, когда его голос из трубки произнес:

— Послушай-ка это [и он прочел]:

“The snag-tooth’d hostler with red hair, redeeming sins past and to come,

Selling all he possesses, traveling on foot to fee lawyers for his brother and sit by him while he is tried for forgery.”

Затем он рассмеялся, и его смешок затих на другом конце провода. Это выражало всю его суть; это было именно то, что он сделал бы для брата, именно то, что он делал для многих братьев, поскольку он считал всех людей своими братьями и обращался с ними соответствующим образом, если они позволяли ему это. Он постоянно ходил в городские тюрьмы или в работные дома и беседовал с тамошними беднягами совершенно так же, какими был один из них, каким он себя в душе и чувствовал, — как и все мы, если бы только мы об этом знали. И он неустанно хлопотал, чтобы вызволить их из тюрьмы, и в конце концов мы с ним заключили небольшое соглашение, согласно которому он оплачивал расходы, связанные с их судебными процессами — гонорары стенографисткам и все в таком духе, — а я присматривал за их делами. Как ни тяжела была эта работа, как ни печальна, и как ни горько жаловались мои партнеры по юридической фирме на отнимаемое ею время и на ее вероятное влияние на бизнес (поскольку никто не хотел слыть адвокатом уголовников!), она все же окупалась тем удовлетворением, которое приносило стремление хоть немного утешить и успокоить — и, что гораздо важнее, заставить по крайней мере в одном городе обсудить основания и цели наших институтов. Например, если какую-нибудь бедную девушку арестовывали и требовали для нее суда присяжных, а ее делу уделялось столько же заботы и внимания, сколько оно получило бы, будь она какой-нибудь богатой особой, полиция, обнаружив неспособность вынести обвинительный приговор, начинала куда бережнее относиться к свободам отдельных лиц: у них появлялось некоторое уважение к человеческим правам и человеческой жизни.

Мы полностью покончили со старой практикой ареста людей «по подозрению» и содержания их по воле и прихоти полиции без предъявления каких-либо обвинений; два или три судебных процесса с участием присяжных, которым легко удавалось уразуметь — когда им на это указывали несколько раз в ходе трехдневного слушания, — что нет ничего абсурднее того, чтобы полицейские делали из людей преступников исключительно на основании подозрений и отправляли их в тюрьму по одной лишь этой причине, привели к переменам. Чиновников это, конечно, раздражало, поскольку шло вразрез с их заведенным порядком. Несомненно, досаждало необходимость просиживать в суде по два-три дня и судить какого-нибудь бедолагу по всем формальностям закона, словно он был кем-то важным и значительным в этом мире, в то время как они предпочли бы оказаться на бейсбольном матче, на рыбалке или за игрой в пинокль в караульном помещении при полицейском управлении вместе со сменившейся сменой. Джонсу удалось добиться того, что однажды его оштрафовали за неуважение к суду, и он тут же обратил этот инцидент в свою пользу, блестяще вытащив чековую книжку, выписав чек на сумму штрафа и заявив, что это доказывает его утверждение: единственное преступление, которое наказывает наша цивилизация, — это преступление бедности.

Но больше всего он был в своей стихии, когда судья по уголовным делам отсутствовал, что случалось время от времени. В такой ситуации закон наделял Джонса как мэра полномочиями назначать исполняющего обязанности судьи по уголовным делам; и когда Джонс не спускался вниз, чтобы самому заседать в качестве магистрата, он назначал меня; и мы всегда находили ту или иную причину, чтобы отпустить всех обвиняемых на свободу. Устои общества, разумеется, сотрясались, а передовицы и проповеди пестрели всевозможными предсказаниями катастроф; можно было подумать, что все это чудесное и прекрасное здание цивилизации, которое человек так долго возводил, рухнет навеки в зияющую бездну лишь потому, что несколько жалких изгоев не были заключены в тюрьму. Но в конце концов ничего не происходило; бедные несчастные спустя несколько дней возвращались обратно, и их заставляли возобновлять их безнадежные круги через тюремные двери; зато у полицейских Толидо отобрали дубинки, и они стали людьми, научившись помогать людям, а не калечить их без крайней нужды; а тот судья, который однажды оштрафовал Джонса, со временем превратился в одного из лидеров нашего города в новом социальном движении, ознаменовавшем последнее десятилетие в Америке.

Я научился узнавать довольно много людей из этого преступного мира, многие из которых были профессиональными преступниками, и среди них попадались весьма примечательные личности. Я усвоил, что, как и говорил Джонс, все они — просто люди, просто народ, и что в них куда больше хорошего, чем дурного, и если бы удалось придумать способ дать им чуть лучшую возможность развивать хорошее, надежда оставалась бы для каждого из них. Конечно, в любых попытках помочь им (а наши усилия, возможно, не всегда отличались абсолютной мудростью) мы сталкивались с самым грозным и фундаментальным препятствием на пути тюремной реформы — стремлением человеческого сердца к мести, дикой ненавистью, которая, пожалуй, представляет собой некий смутный инстинкт защиты против антиобщественных элементов общества: она вечно стоит поперек дороги любой тюремной реформе и улучшению участи бедняков. Именно она поддерживает живость варварства смертной казни в мире; именно она превращает каждую тюрьму в стране в ад, где время от времени практикуются самые отвратительные зверства. Из того опыта, из осмысления нищеты, патетики, безнадежности положения этих жертв я написал «Поворот весов». Я очень тщательно подходил к фактам; я сознательно держался консервативных взглядов и, забыв совет Гете, смягчал краски; так, например, зная случаи, когда заключенных подвешивали в карцерах на тридцать дней (опуская на пол каждую ночь, разумеется), я сократил срок до восьми дней и так далее. И мудрые, добродетельные судьи, проповедники и респектабельные граждане в один голос заявляли, будто это неправда, что такого просто не может быть. С тех пор во многих штатах проводились тюремные расследования, выявившие условия, куда более ужасные, чем все те, что я пытался изобразить. И такие вещи происходили и происходят по сей день; но никому нет дела.

XXII

И все же кому-то в конце концов было дело до всех этих несчастных душ, томящихся в ужасных тюрьмах, которые общество поддерживает как памятники странной и неумолимой ненависти в человеческом сердце; возможно, в последней главе этих бродячих воспоминаний я позволил проскользнуть в свою речь частице былой горечи, которая время от времени отравляла наши усилия, что бы мы ни делали. И это совсем не тот тон, который я предпочел бы выбрать, хотя порою бывало очень трудно поступить иначе; нельзя изо дня в день биться о старую, прочную и неприступную стену общественных институтов, не чувствуя душевной боли и тошноты.

И нет такого института, который общество лелеяло бы так же нежно, как свои пенитенциарные учреждения, и самыми священными среди них являются топор, гильотина, гаррота, виселица, электрический стул. На каждой сессии легислатуры мы пытались добиться принятия законопроекта об отмене смертной казни, но добрые люди, те, кто считал себя стражами нравственности штата, всегда выступали против него ивалидировали его. Любимый и священный институт! Неудивительно, что потерпевший крушение моряк, выброшенный на незнатный берег, подняв глаза и увидев виселицу, падал на колени и восклицал: «Слава Богу, я в христианской стране!»

Путешественники посещают тюрьмы и места казней, те исторические места, где человечество оставляло кровавые пятна на своем пути под предлогом вершимого правосудия, и неизменно вздыхают и качают головами, усматривая в тех событиях лишь высшую глупость и высшую жестокость.

Все казни, все тюремные заключения прошлого предстают ошибками дикарей; нет ни одного случая, в оправдание которого сегодня было бы сказано хоть слово. Все голгофы мира превратились в Голгофы, куда люди идут с жалостью и слезами в надежде, что их сожаление сможет каким-то образом вызвать ретроактивное искупление вины их жестоких предков, — и они поднимаются с колен, идут вперед и молчаливо соглашаются с жестокостями, которые сегодня отличаются лишь в малейшей степени от тех, над которыми они сокрушаются.

И точно так же все остальные приведения в исполнение смертных приговоров в отношении менее выдающихся лиц, без малейшего ореола романтики, без какой-либо награды в виде мученичества, озаряющего их, предстают огромными и гротескными ошибками человечества, которое порой предается стихийной дикой жажде крови ближних.

Я вовсе не утверждаю, разумеется, будто существовало какое-то сходство между преступлениями тех, о ком беспокоились мы с Джонсом в те дни, и теми яркими фигурами, которые иллюстрируют историю мира и отмечают медленный спиральный путь прогресса человечества; это были самые обыкновенные уголовники, бедные, заблудшие, изуродованные существа, по какой-то причине испорченные при рождении.

Мне доводилось защищать немало людей, совершивших убийства, причем некоторые из убийств были настолько гнусными, что в их оправдание нельзя было сказать ничего. Все, что можно было сказать, произносилось в защиту тех, кого хотелось спасти от совершения еще одного убийства. Но когда узнаешь ближе даже убийцу, когда изо дня в день навещаешь его в камере, беседуешь с ним, видишь, как он смеется и плачет, когда он рассказывает тебе о своей семье и о той поразительной сложности, которую он называет своей жизнью, когда постепенно начинаешь понимать его, как бы не заслуживал он осуждения в абстрактном плане, с ним происходит странная и неуловимая метаморфоза; медленно и постепенно, незаметно для самого себя, он перестает быть убийцей и становится человеческим существом, очень похожим на всех окружающих. Таким образом, не существует понятия человеческого существа в абстракции; все они всецело и по сути своей конкретны.

Я далеко зашел в этих рассуждениях, но надеюсь, что не слишком удалился от того, чтобы пояснить: точка зрения Джонса всегда и неизменно оставалась человеческой точкой зрения; он не признавал никаких убийц или даже преступников, или «хороших», или «плохих» людей — для него все они были людьми и, поистине, братьями. И если обществу не было до них дела, за исключением его стремления сжить их со свету, то Джонсу было дело, и находились другие, которым было не все равно; до бедняков было дело рабочим людям — хотя они сами порой и поддавались той же стихийной общественной ярости, — они неизменно поддерживали снисходительность Джонса при любой выпавшей возможности. Такая возможность предоставлялась им на избирательных участках каждые два года, и они никогда его не подводили.

Они не подвели его даже в той его последней кампании, хотя против него были пущены в ход все известные человечеству средства, чтобы отвратить их от этой своеобразной преданности. Это была странная кампания; полагаю, другой такой в Америке не бывало. Когда я думаю о ней, ко мне возвращаются воспоминания о тех прохладных весенних ночах; в те дни мы проводили муниципальные выборы весной, то есть весной, какой мы ее знаем в регионе Великих озер. Это не столько весна, сколько финальное подведение итогов и рекапитуляция зимы, кода чудовищного метеорологического концерта, столь же унылая, сколь и allegro lamentoso Шестой симфонии Чайковского. Нигде в мире, насколько мне известно или хочется знать, нет столь отвратительного проявления низости природы; она подлее низости человеческой природы, влекущей за собой постоянную борьбу с ветрами, перманентное сгибание под порывами снега, который является дождем, или дождя, который является градом, с восточным ветром, упорно дующим со стороны озера Эри на протяжении двух месяцев, с колючими ледяными шипами в своем дыхании — и затем внезапно наступает лето без каких-либо мягких дуновений, предваряющих его жару.

Ттой весной Джонс чувствовал себя неважно; и его горловое недомогание было как раз тем недугом, при котором следовало бы избегать столь ужасных испытаний, каким он подвергался в ходе той кампании. Это было время до появления автомобилей, и мы с ним разъезжали каждый вечер с одного митинга на другой в его маленьком легком экипаже, запряженном старой белой кобылой по кличке Молли, чья линька служила единственным весенним признаком, различимым хоть где-нибудь. Но Джонс был настолько полон юмора, что смеялся почти над всем — даже над своими врагами, которых он наотрез отказывался называть врагами. Я вижу его сейчас — как он выпрыгивает из экипажа, тщательно укрывая попоной старую Молли от пронизывающих порывов ветра, затем смахивает огромными руками белые шерстинки со своей груди и бежит, как мальчишка, по лестнице в тусклый маленький зал в польском квартале, где собралась толпа. Мужчины принимались восторженно кричать при его появлении, он вскакивал на сцену и, не дожидаясь, пока председатель представит его (он презирал любую навязываемую условность), перегибался через край платформы и произносил:

— Как по-польски будет «свобода»?

Толпа поляков, сбившихся в кучу вокруг печки посреди зала, в кепках, с яростно дымящимися трубками, в странных одеждах, привезенных ими с собой из-за моря, выкрикивала в ответ.

— Wolność!

И Джонс останавливался и прислушивался, наклонял голову, морщил брови и говорил:

— Что это было? Скажите еще раз!

Они снова выкрикивали это.

— Скажите еще раз — еще разок! — требовал он. И они снова выкрикивали это великолепным хором. И тогда...

— Ну, — говорил Золотое Правило Джонс, — я не могу это произнести, но звучит хорошо, а именно это нам и нужно в данной кампании.

Теперь, когда я записал это, у меня возникает ощущение, будто мне совершенно не удалось передать подлинное ощущение абсолютной спонтанности и простоты, с какими все это делалось. Разумеется, это возымело потрясающий эффект как предвыборный прием, но исключительно потому, что было до мозга костей искренним. Пять минут спустя он уже горячо спорил с рабочим, который прервал его обвинениями в том, что он несправедлив к профсоюзному труду на своих заводах, причем с его стороны не было никакого сюсюканья, никакого угодничества, никаких попыток завоевать расположение или угодить, хотя он проявлял безгранично терпеливые старания, разъясняя все любому, кто действительно хотел узнать что-то о нем или его официальных действиях.

Он был естественным, простым и неизбалованным, наивным как ребенок, и «если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». Он прекрасно осознавал, что Царство Небесное находится внутри самого человека; он не искал его и не ждал нигде за пределами собственного «я», уж точно не ожидая его в политической кампании или в самом процессе избрания на должность. Свою должность он действительно рассматривал лишь как возможность служить, и пробыл на ней достаточно долго, чтобы избавиться от любых иллюзий, которые могли у него когда-либо возникать на ее счет; одного срока хватит, чтобы преподать человеку этот урок, даже если он снова будет добиваться этого поста.

В некотором роде он напоминал проповедника-евангелиста, и его собрания носили в широком смысле религиозный характер, хотя сам он давным-давно оставил свою церковь — не потому, что ее священники постоянно осуждали его, а по тем же причинам, по которым Толстой оставил свою церковь. Его евангелием была свобода. Он написал несколько небольших песен. Одна из них, положенная на мотив старого гимна, услышанного им в Уэльсе в детстве, производила величественное впечатление, когда ее пела толпа. Это был Gad im Deimle. Его жена, являющаяся искусной музыкантшей, переложила его минорные ноты в мажорные, и в этих звуках, распеваемых рабочими на его заводах (а вот это было пение так пение!) или людьми на его политических митингах, звучала вся валлийская любовь к музыке, вся валлийская любовь к свободе и возвышенное, чистое чувство в припеве:

Ever growing, swiftly flowing,

Like a mighty river

Sweeping on from shore to shore,

Love will rule this wide world o’er.

Именно его валлийская кровь, эта кельтская жилка в нем, объясняла многое в его темпераменте: его остроумие, его юмор, его инстинктивное понимание искусства, его презрение к искусственным различиям, его любовь к свободе, его страстную приверженность демократии. Сидя как-то вечером не так давно на гостевой трибуне Палаты общин, я видел великого валлийского радикала Дэвида Ллойд Джорджа, видел, как он вошел и занял свое место на скамье правительства. И когда я смотрел на него, меня поразило его сходство с кем-то из моих знакомых; существовало странное, неотвязное сходство, вовсе не в каких-то физических чертах, хотя присутствовала та же валлийская румяность, и волосы были чем-то похожи, — но когда мистер Ллойд Джордж повернулся, шепнул что-то премьер-министру и улыбнулся, я вздрогнул и сказал себе: «Это же Джонс!»

XXIII

Было что-то тягостное в той последней кампании, патетика, пожалуй, завершающей фазы. Долгие годы оппозиции начали давать о себе знать: возникла твердая решимость победить его. Он не желал снова выставлять свою кандидатуру на этот пост, но, по обычаю Толидо, ему преподнесли неофициальную петицию, подписанную несколькими тысячами горожан с просьбой сделать это, и он согласился. Но когда он написал заявление, излагающее его позицию — это был документ, сильно отмеченный отпечатком его личности, — газеты отказались его публиковать; некоторые из них не стали печатать его даже на правах рекламы, и он начал свою кампанию с угла почтамта, стоя с неподкрытой головой на мартовском ветру, пока его сын Пол дул в саксофон, чтобы привлечь толпу. Многие из его старых сторонников отворачивались; казалось на какое-то время, что ему придется вести кампанию в одиночку, без единого оратора на предвыборной трибуне; совсем не так, как во время той второй кампании, когда, после того как его забаллотировали на съезде Республиканской партии, он впервые выступил в качестве независимого кандидата, «человека без партии», как он сам себя называл; и тысячи людей, сами возмущенные обращением, которому подверглась его собственная партия, в духе честной игры сплотились вокруг его знамени.

Но теперь все изменилось, и инцидент, произошедший в начале этой кампании, показательен в отношении царивших к нему чувств, хотя из лучших побуждений о нем не следует рассказывать в деталях. В городе жил видный человек, который публично чернил, критиковал и преследовал его, совершив то, что ранило Джонса глубже всего остального, а именно поставил под сомнение его мотивы и искренность. В некотором человеческом голоде по пониманию, полагаю, Джонс отправился к этому человеку с письменным изложением своей позиции и попросил его прочитать документ, просто прочитать. Ответ этого типа заключался в том, что он вырвал бумагу из рук Джонса и разорвал ее у него на глазах. Легко вообразить, как поступил бы обычный человек перед лицом столь ошеломляющего оскорбления; поистине, если когда-нибудь и настало время для «дробовика и дубинки», так это тогда. Мэр Джонс был крупным и сильным человеком, он вырос на нефтяных промыслах, где удары быстры как нрав; он был атлетического телосложения, всегда тренированным, поскольку постоянно занимался физическими упражнениями (одним из пунктов обвинения против него, между прочим, было то, что он спал на открытом воздухе на крыше своего заднего крыльца — изрядное бунтарство по тем временам, ставшее совершенно ортодоксальным в наши прогрессивные дни), и он был кельтом, от природы склонным быстро реагировать на оскорбления, с темпераментом, готовым вспыхнуть от малейшей искры. Но он отвернулся от этого парня без единого слова.

Сразу после этого он зашел в мою контору, и я увидел, как трудно ему дается совладать с необычным волнением. Я никогда не забуду его сидящим там и рассказывающим мне о пережитом. Спустя немного времени его лицо озарилось той прекрасной улыбкой, еще более прекрасной, чем я когда-либо видел прежде, и он произнес:

— Ну вот, я одержал величайшую победу в своей жизни; я наконец одержал победу над самим собой, над собственной природой. Я сделал то, что давалось мне тяжелее всего.

— Что именно? — спросил я.

Он помолчал минуту, а затем сказал:

— Знаете, мне всегда казалось, что самое замечательное из всего сказанного об Иисусе — это то, что, когда Его злословили, Он не злословил в ответ. Это труднее всего на свете.

Борьба за возобновление концессионных прав компании уличных железных дорог уже началась, и совет пытался предоставить ей желаемую концессию, возобновив ее привилегии еще на двадцать пять лет. Когда мэр Джонс наложил вето на этот законопроект, городской совет подготовился преодолеть его вето и сделал бы это в тот понедельник вечером, если бы не два человека — мэр Джонс и мистер Негли Д. Кохран, редактор News-Bee, газеты, которая всегда придерживалась демократической точки зрения на общественные вопросы. Мистер Кохран со своим блестящим даром публициста созвал чуть ли не все население города на заседание совета для выражения протеста. Демонстрация оказалась настолько эффективной, что совет испугался принимать постановление об уличной железной дороге. Адвокат компании уличных железных дорог присутствовал там, и когда в шуме наступил затишье, он с ухмылкой бросил:

— Полагаю, господин мэр, это пример управления на основе Золотого правила.

— Нет, — мгновенно ответил Джонс, — это пример управления на основе правила золота.

Если не считать его вмешательства в гнусные привилегии горстки людей, невозможно найти никакой причины, по которой пресса и кафедра должны были выступать против него. Что он сделал? Он всего лишь проповедовал, что основополагающая доктрина христианства здрава, и, насколько это возможно для человека в столь сложной цивилизации, пытался претворить ее в жизнь. Он учил доброте и толерантности, состраданию и милосердию; он навещал больных и ходил к тем, кто в темницах; он говорил, что все люди свободны и равны и что Творец наделил их определенными неотчуждаемыми правами. Он говорил, что убивать людей — это зло, даже на электрическом стуле, что отнимать у бедных, ничего не давая взамен, — это зло. Он произносил эти слова без гнева и горечи; он никогда не переходил на личности и всегда четко подчеркивал, что он сам, как часть общества, несет равную со всеми остальными вину за социальные пороки. Единственными учебниками, которыми он пользовался в своих кампаниях, были Новый Завет, Декларация независимости и, конечно же, его любимый Уолт Уитмен. И тем не менее с амвонов каждое воскресенье неслись обличения в его адрес, а газеты выступали против него. Почему же человек, поддержавший эти старые доктрины, на которых якобы покоится общество, подвергался со стороны этого общества осуждению?

Думаю, это происходило потому, что он был настолько абсолютно и всецело искренен, потому что он верил в эти вещи, пытался претворить их в жизнь и желал, чтобы они глубже укоренились в жизни общества. Общество простит человеку все, кроме искренности. Если он искренен в благотворительности, сострадании, милосердии, в симпатии к отверженным, презираемым, заключенным — ко всей этой громадной орде обездоленных и гонимых, — оно простит его еще меньше, ибо инстинктивно понимает, что привилегии, которыми обладают люди или к которым стремятся, не могли бы существовать в системе, где эти принципы признавались бы жизненной, вдохновляющей силой.

Тому, кто верил в американские доктрины, конечно, не оставалось ничего другого, как поддержать такого человека, и когда он казался столь совершенно лишенным сторонников, долг этот казался еще более очевидным, хотя я признаю, что чурался столь неортодоксальных методов, какие использовал Джонс. Та встреча на углу почтамта, например; кто-нибудь мог рассмеятся, а при великой американской застенчивости и боязни показаться смешным что было делать? Оппозиция, то есть две старые партии — Республиканская и Демократическая — выдвинули против Джонса отличных кандидатур; республиканский кандидат, мистер Джон В. Доуд, был человеком, у которого я учился в школе, старым и очень дорогим другом нашей семьи, очаровательным джентльменом с утонченными вкусами. Оказаться в положении его противника было непросто, но мой долг казался ясным, и я включился в кампанию вместе с Джонсом, и мы выступали вместе каждый вечер.

Это была кампания, в ходе которой обсуждалось большинство фундаментальных проблем общественной жизни. Незнакомец, прибывший в Толидо в то время, мог бы счесть нас крайне наивными людьми, ибо здесь велись спекуляции о праве общества карать, о природе собственности, а также проводилось довольно тщательное исследование темы представительного правления. Все это было завязано в споре о целесообразности политических машин, поскольку к тому времени у республиканцев сложилась настолько сильная партийная организация, что ее смело можно было назвать политической машиной; она была настолько сильна, что контролировала каждую ветвь городской власти, кроме исполнительной; победить Джонса ей никогда не удавалось. Немало говорилось и о соблюдении законов — теме, неизменно чарующей жителей моего города.

XXIV

Помимо этих интересных тем поднимался вопрос о муниципальном гомруле. Он уже приобрел жизненно важное значение в Толидо, поскольку годом ранее или около того республиканская партийная организация посредством своего влияния в штате, не напрягая особо сил убеждения, побудила легислатуру принять специальный закон, лишивший мэра Толидо контроля над полицией и передавший руководство этим ведомством комиссии, назначаемой губернатором штата.

Разумеется, это было прямым оскорблением Джонса, целью которого являлось лишение его последних полномочий. Он был глубоко взволнован этим; на следующее утро после принятия закона он появился у меня дома до завтрака, чтобы обсудить это новейшее покушение на свободу. Закон являлся точной копией акта, принятого в отношении Цинциннати много лет назад, причем тот закон был поддержан Верховным судом в решении, сделавшем его прецедентным делом по предмету конституционного права на целое поколение. Его раз за разом атаковывали, и каждый раз он выстаивал; оспаривать конституционность этого нового акта казалось величайшей глупостью.

Но Джонс был полон решимости сопротивляться; подобно какому-нибудь крепкому бургомистру старого вольного города в Германии, он решил дать отпор ставленникам городских верхушек из сельских районов и настоял на том, чтобы я представлял его в судебном процессе, который его сопротивление неминуемо бы вызвало. У меня не было надежды на победу, о чем я ему и сказал; я объяснил прецедент по делу Цинциннати, но это лишь сильнее утвердило его в его решении; если и было что-то на свете, к чему он испытывал высшее и абсолютное презрение, так это юридический прецедент. Мои коллеги по адвокатуре все до единого посмеялись надо мной, как я и ожидал; тем не менее я взялся за работу и после нескольких дней расследования пришел к убеждению, что доктрина, сформулированная в том прецедентном деле, вовсе не является безупречной.

Придя к такому выводу, я убедил Джонса привлечь дополнительного адвоката — одного из самых блестящих юристов нашей коллегии, мистера Кларенса Брауна, человека, который помимо знания закона привносил в судебные дебаты обаятельную личность, остроумие и неотразимое красноречие. Он тоже принялся за дело, и через несколько дней был убежден, как и я, что прецедент следует отменить. Джонс отказался передать командование полицией новым комиссарам, которых назначил губернатор; они обратились в Верховный суд с ходатайством о выдаче судебного приказа о принуждении, мы провели судебный процесс и выиграли его, сокрушив не только доктрину по делу Цинциннати, но и всю ткань муниципального законодательства в штате, так что потребовалась специальная сессия легислатуры для принятия новых кодексов управления городами.

Наше удовлетворение и гордость своими юридическими достижениями были несколько омрачены тем фактом, что применение того же правила к условиям в нашем городе-побратиме Кливленде привело в ряде рассматривавшихся тогда дел к разрушению той работы, которую другой великий мэр, Том Л. Джонсон, вел в то время в том городе. Говорили даже, будто Верховный суд испытал влияние стремления Марка Ханны, давнего врага Тома Джонсона в Кливленде, увидеть своего старого соперника поверженным. Кое-кто даже утверждал, будто влияние Марка Ханны на тогдашний состав суда было сильнее, чем логика адвокатов, представлявших Джонса по прозвищу «Золотое Правило».

Но как бы то ни было, решение по этому делу возымело далеко идущие последствия для улучшения условий в городах Огайо и стало началом конфликта, который не завершился до тех пор, пока они не обрели свободу и автономию. Для меня лично это стало началом изучения муниципального управления, которое с годами становилось все более увлекательным; изучения, которое привело меня к пониманию — или к мысли о том, что я понимаю, — что главная надежда нашей демократии заключается в городах Америки.

Я считаю главным вкладом Джонса в общественную мысль его времени то, что силой своего собственного незаурядного характера и индивидуальности он принудил общество к обсуждению фундаментальных принципов управления. Толидо сегодня — это сообщество, которое знакомо с абстрактными принципами социальных отношений лучше, чем любой другой город в стране или во всем мире, поскольку, если уж пускаться в обобщения, делать их стоит как можно более масштабными.

Другим великим вкладом Джонса в науку муниципального управления было внепартийное начало в местных делах. Так он это обычно формулировал; под этим он подразумевал, что проблемы национальной политики не должны вторгаться в муниципальные кампании, а любые существующие разногласия следует ограничивать местной повесткой. В наших городах, как и в нашей стране или любой другой, существует, разумеется, лишь одна проблема — та, которую порождает конфликт аристократического, или плукратического, духа и духа демократии.

Джонс имел обычаи провозглашать себя «человеком без партии», но он был великим демократом, самым коренным из всех, каких я знал или мог вообразить; он воплотил в себе, как ни одна другая фигура нашего времени со времен Линкольна, все то, чем является и чем надеется стать демократический дух. Возможно, в этой характеристике мне кажется, что его фигура выглядела масштабнее на фоне всей массы людей, но хотя его деятельность на первый взгляд может показаться сугубо местной, она в действительности носила общий и универсальный характер. Никто не в силах оценить своеобразную и живую силу такой личности; разумеется, никто не смеет ограничивать его влияние, ибо такой дух беспределен и неотразим.

Он был избран в ходе той последней кампании в четвертый раз, но прожил после этого недолго. Мне казалось, что он так и не оправился полностью после того дня, когда столкнулся с незаслуженным оскорблением, на которое не стал отвечать. «Гасите жало», — бывало, наставлял он нас, когда в наших предвыборных речах проскальзывала горечь, сарказм или банальное остроумие. Он неизменно полагался на простую правду, на силу разумности. Он больше никогда никого не поносил; он никогда не стремился сводить счеты. Когда он умер, единственные раны, которые он оставил в человеческих сердцах, были вызваны тем, что его больше не стало. Наконец они поняли его — те, кто глумился, насмехался, оскорблял и клеветал; и я, имевший огромную привилегию дружить с ним и думавший, что хорошо его знаю, — когда тем июльским днем я стоял на веранде его дома возле его гроба, чтобы произнести надгробную речь, и обводил взглядом тысячи людей, собравшихся на широкой лужайке перед его домом, — я осознал, что и сам до конца его не понимал.

Я не знаю, сколько тысяч людей там собралось; они стояли на лужайках сплошной массой, которая простиралась через всю улицу и заходила во дворы на противоположной стороне. Они заполнили пространство до самого угла и прилегающих улочек, они выстроились длинными рядами на всем пути вплоть до кладбища. В этой толпе были всевозможные представители того человечества без различий, которое он знал, — судьи, видные дамы и женщины, которых он один счел бы частью человечества, там были воры и боксеры, — и все они стояли там со слезами на глазах.

В Толидо нет памятника Джонсу по прозвищу «Золотое Правило»; и поскольку Огюст Сент-Годенс ушел из жизни, я не знаю никого, кто мог бы запечатлеть его в мраморе или в бронзе. Здесь нет ни одного построенного им общественного здания, никакого напоминания о нем, которое можно было бы увидеть глазом или потрогать руками. Но его имя произносят здесь тысячу раз на дню, и всегда с тем благоговением, которое знаменует прохождение великого человека по земле. И я уверен, что его влияние на этом не закончилось. Разве не пришло письмо из Ясной Поляны за рукописью самого великого Толстого, который так или иначе услышал об этой благородной и простой душе, шедшей своим собственным путем и проводившей тот же жизненный эксперимент, который ставил великий русский писатель?

XXV

Поначалу, разумеется, было неизбежно, что Джонса назовут социалистом. Полагаю, его самого это мало волновало, а вот социалисты обеспокоились и тут же отреклись от него, слившись в своей ненависти и бранни с капиталистами. Он, вне всякого сомнения, разделял великую мечту социалистов об упорядоченном обществе, хотя и не стал бы наводить этот порядок с помощью какой бы то ни было силы или принуждения, а в том духе, над которым они насмехаются как над банальным сентиментализмом. Он относился к ним терпеливо; он понимал их точку зрения; более того, он обладал колоссальным преимуществом — он опережал их в своем развитии. Он видел социализм не так, как большинство — изнутри, а извне, подобно человеку, который прошел сквозь него; он был похож на путника, который, оставив пыльную дорогу и войдя в лес, кажущийся ему концом путешествия, внезапно выходит из чащи и с холма созерцает простирающуюся вдали бескрайнюю перспективу. Разумеется, он не мог выносить ничего столь доктринерского, как социализм в том виде, в каком он привык видеть его у окружавших его социалистов. Он не выносил их ортодоксии точно так же, как не выносил ту ортодоксию, против которой они боролись. Их сектантство казалось ему столь же неприемлемым, сколь и то сектантство, с которым он сталкивался в других сферах. Их фанатизм был ничуть не лучше любого другого. Он не видел никакой пользы в замене одной из бесчисленных старых тираний мира на их собственную тиранию. И естественно, для человека его склада классовая ненависть, которую они постоянно разжигали под вывеской классового самосознания, была столь же отвратительна, сколь и любая ненависть вообще.

Иногда социалисты, страстно любящие все обобщать, навешивать ярлыки и раскладывать по полочкам во Вселенной, заявляли, что он — анархист. Те из них, кто был снисходительнее, стремясь стерилизовать этот термин и избавить его от зловещего подтекста, но оставаясь при этом неизменно наукообразными, утверждали, что он — анархист «философский». Этот термин слишком неопределен, хотя в каком-то смысле, полагаю, все достойные люди являются анархистами, поскольку живут свою жизнь без законов так же успешно, как и с ними. Сам Джонс презрительно отверг бы эти классификации так же легко, как если бы кто-то назвал его герцогом или графом. «Нет титула выше, чем Человек», — написал он однажды в небольшой предвыборной песне. И он был именно этим — Человеком.

Он отказывался вступать в какие бы то ни было общества или, как он выражался, «принадлежать» к чему-либо. Я так часто вспоминаю то, что он сказал однажды агенту по продаже книг. Мы как раз собирались покинуть кабинет мэра, чтобы пообедать, и тот субъект, которому требовалась «всего одна минута», неизменно поджидал нас, загораживая выход из кабинета. Это несомненно был книгоноша; любой, кто обладает хотя бы элементарными познаниями в человеческой природе, узнает их с первого взгляда, но на сей раз в качестве вкрадчивой маскировки он использовал статус представителя Мемориальной ассоциации Томаса Джефферсона и явился затем, чтобы удостоить мэра чести членства в этом обществе.

«И какие же книги я обязан купить?» — спросил Джонс.

«Ну, — ответил агент, — вы не обязаны покупать книги, но члену ассоциации, разумеется, будет естественно захотеть иметь полное собрание сочинений мистера Джефферсона». Глаза Джонса лукаво блестели; обращение «мистер» Джефферсон, конечно же, забавляло его невероятно.

«Они очень популярны, — продолжал мужчина, — многие их покупают».

«Что-то я не заметил большой популярности тех идей; уж во всяком случае, мысли из величайшего труда мистера Джефферсона популярностью не пользуются; никто не желает их претворения в жизнь».

«И какой же из его трудов вы имеете в виду?» — поинтересовался агент.

«Как какой, тот, что известен лучше всего, — ответил Джонс. — Он называется „Декларация независимости“. У меня уже есть экземпляр».

Бедняга чувствовал, что его предприятие идет не лучшим образом, но с показным великодушием произнес:

«Ну что ж, мне все равно, возьмете вы книги или нет, но вы же наверняка захотите состоять в ассоциации?»

«Но я уже состою в ассоциации, которая больше всего интересовала мистера Джефферсона», — сказал Джонс.

«И что же это за ассоциация, позвольте узнать?» — спросил агент.

«Соединенные Штаты Америки, — ответил Джонс, — и поскольку я член этой организации, я не вижу причин вступать во что-то меньшее по масштабу».

И тут он рассмеялся, и если поначалу и было какое-то смущение из-за его мягких подшучиваний, оно испарилось, когда он положил руку на плечо агента и заглянул ему в глаза с тем дружелюбием, которое окружало его словно ореол.

Его концепция единства намного опережала его современников — концепция, которая еще долгие годы будет опережать все человечество. Именно она позволяла ему видеть насквозь великое суеверие войны, суеверие партийности и все прочие бездумные предрассудки, которые во все времена вводили людей в заблуждение.

Однажды вечером, как раз в сумерках, мы уходили из кабинета мэра, направляясь домой пешком — мы ходили пешком вместе почти каждый вечер, — и в темноте к нему подошел бродяга, негр, и попросил денег на ночлег. Мэр пошарил по карманам, но мелких денег при нем не оказалось, была лишь пятидолларовая купюра; он отдал ее бродяге и сказал:

«Сходи разменяй и принеси сдачу».

Бродяга взял купюру, скрылся из виду, и мы стали ждать. Джонс продолжал рассуждать о других вещах, но меня занимал бродяга; мои ожидания его возвращения были куда менее определенными, чем у Джонса. Однако спустя какое-то время бродяга действительно вернулся и высыпал на ладонь мэра сдачу серебряными монетами. Мэр по-человечески пожаловался на тяжелую серебряную мелочь, которую министр финансов неизменно ссылает нам, чтобы новые однодолларовые купюры доставались Нью-Йорку, и ссыпал деньги в карман брюк.

«Но вы что, не собираетесь их пересчитывать?» — удивленно спросил негр.

«А ты их пересчитал?» — спросил Джонс.

«Да, сэр, пересчитал».

«Все там было, все сходилось?»

«Да, сэр».

«Ну так зачем же мне их пересчитывать?»

Негр посмотрел на него широко раскрытыми от удивления глазами.

«Ты взял себе то, что хотел?» — спросил мэр.

«Нет, сэр, ничего не взял».

«Тогда держи», — сказал Джонс, протянул мужчине полдоллара и пошел дальше.

В этом не было ни малейшего намека на показуху; все выглядело совершенно естественно; он совершал подобные поступки каждый божий день.

Ему не нужно было останавливаться там, в темноте, чтобы произвести впечатление на меня, своего друга и доверенное лицо. Я поступаю неправильно, даже опускаясь до столь пространных объяснений. Но я думал о том, сколь много пользы принесла его вера тому бродяге-скитальцу? И сколь много пользы она принесла мне? В силу действия того же закона, который привел бродягу обратно к Джонсу со всеми деньгами, со мной и моим недоверием могли обойтись совсем иначе.

По крайней мере, мне так кажется, и я рассказываю об этом случае как о подтверждении благоговения, которое Джонс испытывал перед великим естественным законом любви. Ибо главным пунктом обвинения, выдвинутого против него благопристойными гражданами, было то, что он якобы не испытывает благоговения перед законом. Слушая их и наблюдая за ними в те моменты, когда они заявляли подобное, можно было подумать, будто в нашей стране отродясь не коррумпировались ни советы, ни легислатуры. Джонса забавляла мысль о том, что буквальное принятие им фундаментального принципа христианства оказалось столь новаторским и беспрецедентным поступком, который мгновенно выделил его среди всех прочих христиан и прославил в христианском мире.

XXVI

Я говорю «прославил», но, пожалуй, имею в виду лишь скандальную известность, поскольку поначалу многие его земляки вкладывали в это слово осуждение, а не дань уважения. Кое-кто заявлял, что это не более чем рекламный трюк, проявление демагогии, но поскольку Джонс применял это правило ко всем без исключения, вскоре пришлось подыскивать иные объяснения, и после того, как он проповедовал этот подход в городской ратуше на протяжении двух лет, ситуация стала настолько отчаянной, что требовалось срочно принимать меры. Разгорелись споры, и почти на десятилетие Толидо превратился в уникальное зрелище современного города, где этот принцип обсуждался так, будто речь шла о чем-то новооткрытом. Некоторым казалось, что Джонс изобрел его; они заявляли, что это абсурд и что подобное попросту не будет работать. Разумеется, большинство воспринимало его — как большинство и поныне воспринимает Золотое Правило — лишь как красивую сентиментальность, нечто вроде уроков воскресной школы для детей. Для любого искушенного человека это, разумеется, считается абсолютно непрактичным и даже глупым и нелепым.