«Пятнадцать лет жизни танцовщицы»

Он привнес в театры своей родной страны определенные изменения, которые коренным образом преобразили их драматические методы. В Японии принято начинать спектакль в девять или десять часов утра и затягивать его по меньшей мере до полуночи. В антрактах, которые, излишне говорить, тянутся бесконечно, в театре обедают и ужинают.

Каваками изменил положение вещей, назначив начало на полседьмого или семь часов вечера и завершение до полуночи. И как вы думаете, удалось ли ему помешать людям есть в антрактах? Ведь это было самым трудным нововведением. Он сделал антракты настолько короткими, что не оставалось времени даже сходить в буфет. Заставить публики изменить своим привычкам оказалось делом нехитрым. Вместо того чтобы взывать к разуму людей, Каваками просто сделал для них невозможным продолжать поступать по-старому.

Сейчас в Японии строятся европейские театры, чтобы актеры из Европы могли ездить туда и ставить свои спектакли. Японская публика учится принимать их более благосклонно.

Все это благодаря Каваками и его теплому приему в Обществе драматических авторов. Я не могу удержаться от самопоздравлений, ведь в конце концов это я «перевела» речи и тем самым скрепила словами это новое сердечное согласие.

Это наводит меня на мысль об одной небольшой истории.

Это произошло в «Атене» в 1893 году. Мы репетировали «Саломею» Армана Сильвестра и Габриэля Пьерне. Однажды за кулисами я столкнулась с мужчиной в огромном кашне, которое в несколько оборотов облегало его шею, и в высоком цилиндре фасона, надвигавшегося прямо на уши. Я беседовала с ним на том скудном французском, которым владела, даже не зная, кто он такой. Разговаривая с ним, я заметила дырку в его ботинке. Он, полагаю, заметил мое открытие, потому что сказал мне:

«Эту дырку я сделал специально. Предпочитаю дырку в ботинке боли в ноге».

Этим человеком был Викторьен Сарду.

Еще пару слов о моих японских друзьях.

У Каваками был сын, которому исполнилось пять лет, когда я впервые увидела его. Все свое время он проводил за рисованием всего, что его окружало.

В его наивных детских рисунках я заметила весьма своеобразную манеру, которую он использовал для изображения человеческих глаз. Они всегда были похожи на бильярдные шары, выступающие из лица. Я спросила Каваками:

«Вам не кажется, что это странный способ рисовать глаза?»

«Да, но это потому, что европейский глаз очень похож на рыбий глаз», — ответил отец.

Это пробудило во мне желание ближе узнать его впечатления о нашей расе, и я спросила его, как выглядят европейцы с японской точки зрения.

«Все европейцы, — сказал он, — похожи на свиней. Некоторые из них похожи на грязных свиней, некоторые — на чистых; но все они похожи на свиней».

Я ничего об этом не сказала месье Сарду.

XX ОПЫТ

Это произошло в феврале 1902 года. Я прибыла в Вену со своей японской труппой во главе с Сада Якко. С нами была артистка, оказать услугу которой было для меня истинным удовольствием. В Париже моя близкая подруга, мадам Невада, знаменитая американская певица, представила ее мне, и танцовщица показала мне номер в качестве примера своего мастерства. Она танцевала с поразительной грацией, ее тело было едва прикрыто самыми легкими греческими одеждами, и она подавала большие надежды. С тех пор она добилась своего. В ней я увидела возрождение древних трагических танцев. Я увидела воплощение египетских, греческих и индусских ритмов.

Я сказала танцовщице, каких высот она, по моему мнению, сможет достичь благодаря учебе и упорному труду. Вскоре после этого я уехала в Берлин, куда она ко мне присоединилась. Во время нашего пребывания там она большую часть времени болела и почти не могла работать.

Наконец, по возвращении в Вену мы занялись учебой всерьез, и я решила организовать несколько вечеров, чтобы представить ее публике, способной оценить ее по достоинству и понять.

С этой целью я водила ее по всем гостиным, которые были для меня открыты в Вене. Нашим первым визитом стал визит к жене английского посла, с которой я была знакома в Брюсселе, когда ее муж представлял там Соединенное Королевство. В этот день я чуть было не пошла одна, оставив танцовщицу в экипаже из-за ее внешнего вида. На ней было серое платье в стиле ампир с длинным шлейфом и мужская шляпа — мягкая фетровая шляпа с развевающейся вуалью. В таком наряде она выглядела столь невыгодно, что я скорее ожидала получения от ворот поворот. Тем не менее я столь горячно замолвила словечко за свою танцовщицу и добилась обещания, что посол с супругой будут присутствовать на первом вечере.

Затем я отправилась к принцессе Меттерних.

«Моя дорогая принцесса, — сказала я ей, — у меня есть подруга, танцовщица, которая еще не добилась признания, потому что она бедна и у нее нет никого, кто мог бы ее продвинуть. Она очень талантлива, и я хочу, чтобы в венских салонах узнали о ней. Не хотите ли вы мне помочь?»

«С удовольствием. Что мне нужно сделать?»

«Для начала приходите в мой отель и посмотрите, как она танцует».

«Ну конечно же. Можете полностью на меня рассчитывать».

Принцесса поразительно проста. Там, где ожидания рисуют грандиозную даму, облаченную в роскошные наряды и с величественной выправкой, открывается очаровательная женщина — восприимчивая, простая, остроумная и обладающая невероятной юношеской живостью манер. Когда принц Меттерних был послом в Париже, ее наградили прозвищем, которое некогда применяли к Аделаиде Савойской; ее звали «хорошенькой дурнушкой». Принцесса превзошла это высказывание, заявив: «Я — лучше всего одетая обезьяна в Париже». Интересно, могла ли она когда-нибудь быть некрасивой. В каждой черте ее лица сквозит такой интеллект.

Под светло-серыми прядями черные глаза сохранили юношескую живость и мягкость. Ее улыбка придала мне уверенности. Именно такой я всегда представляла себе истинную леди, чья сущность раскрывается во всем, что она есть сама, а не исключительно благодаря окружающим ее вещам или высокому положению в обществе.

Я слышала, будто эта женщина имеет наибольшее влияние при австрийском дворе, и, глядя на нее, я понимала почему. Ее осанка, выражение лица и всё остальное внушали уважение и привязанность.

Когда я прощалась, ее последними словами были:

«Я буду рада помочь вашей подруге, раз уж смогу тем самым доставить удовольствие вам».

Я ушла, польщенная и благодарная — как за себя, так и за свою подругу.

Затем я отправилась в посольство Соединенных Штатов. Я сразу же попала на прием к послу, но мне пришлось подождать, чтобы увидеть его жену. Она вошла легкой походкой, принеся с собой, казалось бы, дуновение своего родного Дальнего Запада. Добрая, энергичная, веселая, она была истинной американкой — сердечной и искренней, и я сразу почувствовала, что могу на нее положиться.

Пока я рассказывала о своей протеже, жена посла вспомнила, что видела ее выступление у своей сестры в Чикаго несколько лет назад. Танец, по правде говоря, не особенно ее заинтересовал, но если это хоть чем-то нам поможет, она будет очень рада прийти на наше выступление.

Уверенная в том, что у нас будет хорошая публика, я вернулась в отель и сказала подруге, что столь долго желанный ею случай наконец представился.

Я решила устроить вечер для прессы в тот же день, когда моя подруга должна была выступить на дневном представлении перед принцессой и членами дипломатического корпуса.

Затем я разослала приглашения венским деятелям искусства и художественным критикам. К назначено дню все было готово. Я наняла оркестр; зал украсили цветами; буфет выглядел весьма аппетитно.

Английский посол с женой и дочерью прибыли одними из первых. Перед отелем собралась большая толпа, чтобы полюбоваться их экипажем с великолепными ливреями.

Затем настала очередь американского посла с супругой в черном экипаже — очень простом, но чрезвычайно элегантном. Наконец прибыли все остальные. Внезапно у дверей остановился экипаж принцессы, столь хорошо известный всей Вене.

Поприветствовав гостей, я попросила их извинить меня на минуту и заглянула к дебютантке.

Было половина пятого. Через десять минут ей нужно было начинать. Я застала ее опустившей ноги в теплую воду и очень неторопливо делающей прическу. Ошеломленная, я принялась умолять ее поторопиться, объясняя, что из-за своей беспечности она рискует оскорбить публику, которая должна была окончательно дать ей путевку в жизнь. Мои слова не возымели действия. Очень медленно она продолжала приготовления. Чувствуя, что ничего не могу с ней поделать, я вернулась в гостиную и приложила все усилия в своей жизни, чтобы выкрутиться из этой щекотливой ситуации.

Мне пришлось произнести небольшую экспромтную речь. Что именно я говорила, я никогда не знала, но помню, что смутно сотворила нечто вроде диссертации о танце и его значении по отношению к другим искусствам и к природе. Я сказала, что молодая женщина, которую мы собираемся увидеть, не является подражательницей танцовщиц, изображенных на этруских вазах и фресках Помпеи. Она была живой реальностью, подражанием которой являлись эти картины. Ей двигал тот самый дух, который делал танцовщицами их.

Внезапно она появилась — спокойная и равнодушная, вид у нее был такой, будто ей абсолютно все равно, что о ней подумают наши гости.

Но больше всего меня поразил вовсе не ее вид равнодушия. Я едва удерживалась от того, чтобы не протереть глаза. Она предстала перед нами голой или почти голой — настолько мало марля, которую она носила, прикрывала ее формы.

Она вышла вперед, и пока оркестр исполнял прелюдию Шопена, стояла неподвижно, опустив глаза и опустив руки вдоль тела. Затем она начала танцевать.

О, этот танец, как я его любила! Для меня это было прекраснейшим явлением в мире. Я забыла женщину и все ее недостатки, ее нелепые манерности, ее костюм и даже ее обнаженные ноги. Я видела только танцовщицу и то художественное наслаждение, которое она мне дарила. Когда она закончила, никто не произнес ни слова.

Я подошла к принцессе. Она тихо сказала мне:

«Почему она танцует в столь малом количестве одежды?»

Тогда я внезапно осознала странную реакцию публики и, ведомая неким порывом вдохновения, ответила достаточно громко, чтобы все услышали:

«Я забыла сказать вам, какая у нас добрая артистка. Ее сундуки, на которые она всецело рассчитывала в этот день, не прибыли. Поэтому, чтобы не огорчать вас отсутствием ее танца, она предстала перед вами в том платье, в котором репетирует».

В девять часов состоялось представление для прессы. Все были в восторге, но я — больше всех.

На следующий день я организовала третье выступление для художников и скульпторов, и это мероприятие также имело огромный успех.

В конце концов одна дама пригласила мою подругу станцевать у нее дома. Звезда запросила очень высокую плату. Убежденная мной, дама согласилась выплатить крупный гонорар, которого, по утверждению моей танцовщицы, она стоила. В течение нескольких недель ее успех рос день ото дня.

Затем все разом будто бы забыли о танцовщице. Ее приглашали лишь изредка, но я не падала духом.

Между тем, я забыла об этом упомянуть, к нам в Вену присоединилась мать моей подруги, и вместо одной гостьи у меня теперь было две.

Вскоре после этих выступлений мы отправились в Будапешт, где я организовала новое представление, чтобы продвинуть мою протеже. Я пригласила на него всех лучших людей города.

Ведущая актриса Национального театра услышала об этом событии и выразила желание принять в нем участие. Я пригласила театральных антрепренеров, как делала это в Вене. На этот раз один из них должен был определиться насчет контракта. На следующий день он пришел ко мне и предложил двадцать представлений в одном из главных театров Будапешта. Моя подруга должна была начать репетиции уже на следующий день. В тот же день у меня была бесконечная репетиция с моими японскими актерами, и я задержалась вне дома до позднего вечера. Вернувшись в отель, я узнала, что танцовщица с матерью уехали в Вену, чтобы дать там вечернее представление, которое я организовала для нее перед нашим отъездом. Их сопровождал мой дирижер. Должна признаться, я была несколько удивлена внезапностью их отъезда, но больше не думала об этом, пока мой дирижер не вернулся.

Он вернулся один. Сначала он уходил от ответов. Затем он признался, что эти дамы не рассчитывали ко мне присоединиться. Я не могла и не хотела этому верить.

«Очень хорошо, — сказал он. — Вот те самые слова, которые мать произнесла, пока мы ехали в поезде. „Теперь, когда она вывела тебя в люди, — сказала она дочери, — она тебе больше не нужна“. На что дочь ответила: „Ну, у меня нет ни малейшего желания возвращаться к Лои“».

Когда эти дамы собрались вернуться в Будапешт, они позволили моему дирижеру уехать, не передав мне никаких сообщений. Я отправила телеграмму, чтобы узнать, увижу ли я их снова. Моя танцовщица ответила телеграммой следующего содержания: «Только в том случае, если завтра до девяти утра вы внесете на мой счет в венском банке десять тысяч франков».

Этот поступок был тем более жесток, что она знала: я только что потеряла более ста тысяч франков из-за венского антрепренера, который разорвал контракт с моей японской труппой. К тому же мои расходы были весьма велики, и я оказалась в тяжелом стесненном положении. После моего отъезда из Будапешта танцовщица приехала туда, чтобы отработать добытый мной для нее контракт. Затем она отправилась в Вену и дала там несколько выступлений. Мне рассказывали, что она обошла всех людей, которым я ее представила, и просила их купить билеты. Таким образом она распродала места на несколько тысяч флоринов. Все были готовы ей помочь, включая жену английского посла и принцессу Меттерних. Прежде всего, я, должно быть, приобрела репутацию самозванки, поскольку моя подруга продолжала появляться на публике в том, что я назвала ее репетиционным платьем.

Несколько лет спустя в Брюсселе я узнала, что моя танцовщица сказала кому-то, пожелавшему узнать, знакома ли она с Лои Фуллер, будто она меня не знает.

XXI АМЕРИКАНСКИЕ ДЕЛА

ЧЕЛОВЕК СТОРОННИЙ, а в особенности француз, никогда не путешествовавший по Америке, просто не способен вообразить себе, какова наша страна. Француз может составить представление о Германии, никогда ее не видав; об Италии — не побывав там; даже об Индии — не посещая ее. Понять Америку такой, какая она есть, для него невозможно.

Я получила доказательство истинности этого наблюдения при весьма неожиданных обстоятельствах. Я часто вспоминаю этот случай как исключительно забавный — настолько забавный, что считаю этот эпизод одним из самых комичных из всех, с какими мне доводилось сталкиваться.

Героем этого приключения был молодой журналист и светский человек по имени Пьер Мортье. Можно было бы вообразить, что в силу своей профессии, которая обычно дает тем, кто ею занимается, изрядный запас поверхностных знаний обо всем, он будет менее подвержен удивлению и потрясениям, чем какой-нибудь продавец или железнодорожный служащий. Сами события доказали обратное.

Но давайте посмотрим на этот фарс с поднятием занавеса.

Я села на пароход в Шербуре вместе с матерью и друзьями, направляясь в Нью-Йорк. Пьер Мортье поднялся на борту, чтобы пожелать нам счастливого плавания. Мы заставили его осмотреть наши каюты — я и мои друзья, — и заперли его в одной из них. Напрасно он колотил кулаками и ногами по деревянной двери. Мы были глухи к его призывам, так как решили выпустить его только тогда, когда судно уже выйдет из рейда и возьмет курс на берега Нового Света.

Сначала он протестовал, и не без страсти, поскольку совершенно не был готов в плане гардероба к такому путешествию, но вскоре остыл и весело включился в этот довольно утомительный фарс, в который мы его ввергли.

«Успокойтесь, — сказала я ему, — все уладится».

«Но как? У меня с собой даже нет запасного воротничка».

Его вид был столь скорбным, что я принялась от души смеяться. Веселье передается от одного человека к другому так же легко, как и уныние. В свою очередь, он тоже начал смеяться.

Прибыв в Нью-Йорк, мы отправились в лучший отель Бруклина. Первое, что бросилось в глаза Пьеру Мортье в вестибюле отеля, было необычное количество плевательниц. Они были везде, всех размеров и форм, ибо американцы не колеблются, если поблизости нет подходящего сосуда, плевать на пол и бросать окурки сигар куда попало, даже не утруждая себя их тушением.

Мы поднялись в наши номера. Там выстроенные в ряд вдоль стены ведра, наполненные водой, привлекли его внимание. «Еще плевательницы!» — воскликнул Мортье.

Все рассмеялись, а он произнес несколько раздраженным тоном:

«Тогда зачем нужны эти ведра?»

«Ну, на случай пожара».

«Я думал, — сказал Мортье, — что все американские здания огнеупорные».

«Так говорят в Париже, но дома такого рода на самом деле большая редкость».

«И тем не менее вы платите в своей стране достаточно, чтобы иметь больше комфорта и безопасности, чем где бы то ни было. Например, этот экипаж только что. Это же просто грабеж. Двадцать пять франков за то, чтобы довезти нас от вокзала сюда. И такая развалюха! Я не понимаю, почему ваши законы терпят подобное».

Он уже начал возмущаться. На следующий день обязательно нашлось бы что-нибудь еще.

Проснувшись в первое утро, он нажал на электрическую кнопку в своей спальне один раз. Появился рассыльный, принесший кувшин с ледяной водой. Посчитав это проявлением дешевого остроумия, Мортье разразился худшими из своих оскорблений, к счастью, изложенными на французском языке. Рассыльный, огромный негр, спокойно посмотрел сверху вниз на этого возбужденного человечка со светлыми волосами и кожей, а затем, не прося чаевых, молча закрыл дверь и удалился.

Такое безразличное отношение вовсе не способствовало укрощению воинственного настроя нашего друга. Он позвонил снова, и уже три раза вместо одного. Это был вызов, который следовало делать, когда постоялец хотел вызвать чистильщика обуви, чтобы тот забрал его туфли. Такая персона и явилась.

Персона объяснила Мортье, что один звонок вызывает ледяную воду, а три — чистильщика обуви. Но Мортье не понимал ни слова по-английски. Соответственно, чистильщик обуви поступил так же, как до него поступил разносчик ледяной воды: совершенно невозмутимо удалился.

Пьер Мортье пришел в ярость, когда появился третий мальчик, такой же черный, как двое предыдущих, ибо весь обслуживающий персонал в американских отелях состоял из негров. Этот субъект изъявил готовность забрать его ботинки. Прошло несколько минут. Мортье был близок к апоплексическому удару от гнева. Мальчик появился вновь. Он объяснил своему клиенту, что вернет ботинки только в обмен на доллар. Мортье все еще был в постели. Чтобы заставить его понять, негр поднял его одежду, сложенную на стуле, и, все время свистя, обшарил карманы. Он вытащил доллар и небрежно сунул его в собственный карман. Затем он оставил ботинки на полу и исчез.

В приступе бешенства наш друг наспех оделся и отправился к стойке администратора отеля, где заставил все вокруг сотрясаться от проклятий, на которые никто не обращал внимания, поскольку никто их не понимал.

Вечером того же дня Мортье выставил свои ботинки за дверь, чтобы их почистили к следующему утру, как это повсеместно делается в Англии и во Франции.

В Америке, когда что-то оставляют перед дверью, это служит лишь знаком того, что предмет можно выбросить. Мортье больше никогда не видел свои туфли.

Он позвонил, явился негр. Мортье потребовал свои туфли. Он кричал, бушевал, угрожал. Негр прижался спиной к стене и невозмутимо свистел кэк-уок.

Лишившись дара речи от ярости, Мортье бросился на чернокожего. Отельные негры, особенно когда они не вооружены, как правило, не отличаются храбростью. Кроме того, у этого были веские основания полагать, что его клиент сошел с ума. Так что он поспешно ретировался.

После этого ничто не могло заставить ни одного из негров заведения войти в комнату Мортье, пока он оставался в этом отеле.

Мы изо всех сил старались объяснить месье Мортье, что прислуга ни в чем не виновата. Он и слушать ничего не хотел, продолжая восклицать с глазами, вылезшими из орбит сильнее обычного (его глаза от природы были навыкате):

«Нет, нет! В Америке вы дикари, все до единого дикари. Да, дикари и воры. Здесь намного хуже, чем я предполагал».

Однажды утром он в одиночку спустился в ресторан позавтракать. Через несколько минут мы увидели, как он взбегает по лестнице. Он был бледлен и дрожал от гнева. Добравшись до двери нашей квартиры, он выпалил:

«На этот раз это уже слишком. Что не так с этими здешними скотами? Со мной что-то случилось? Скажите мне. Я что, объект для насмешек? Что со мной не так? Когда я вошел в ресторан, какой-то болван оглядел меня с ног до головы и что-то сказал, после чего все начали пялиться на меня. В чем моя проблема? Объясните, в чем дело?»

В чем было дело? На нем была соломенная шляпа с очень узкими полями — одна из тех шляп, которые в Париже называют «американскими» и которые в Америке никогда не носят. У него также были брюки «в стиле Нью-Йорка», каких никогда не шили в Нью-Йорке. Этого было достаточно, чтобы высвободить насмешливость этой янки-публики, публики, которая далеко не снисходительна к чужим маленьким эксцентричностям.

Наши объяснения не успокоили его, а лишь разозлили, и лишь после того, как он растратил свой гнев, нам удалось снова свести его к завтраку.

Завтрак стоил не запредельно дорого. Но когда он изучил свой счет, Мортье пришел в ярость. Он заказал то же самое, что и мы, а его счет оказался на два с половиной доллара, то есть примерно на двенадцать с половиной франков, выше нашего. Эти двенадцать с половиной франков составляли стоимость бутылки самого обычного красного вина, которое он заказал.

«Хотите, я скажу вам, кто ваши американцы, — кричал он. — Так вот, они — и не забывайте об этом, — они все до единого воры, дикари, свиньи. Они свиньи, свиньи! Одним этим словом все сказано».

Однажды в восемь утра, после того как мы вместе выпили кофе, он покинул нас.

«Я собираюсь немного прогуляться, — сказал он. — Я вернусь через полчаса».

Эти полчаса затянулись до семи часов вечера. Можете представить, как сильно мы тревожились.

Вот что произошло.

Видя, что все, почти без исключения, направляются в одну и ту же сторону, он последовал за толпой по тротуару. Вскоре он очутился на Бруклинском мосту, черном от людей и перегруженном транспортом: повозки, направлявшиеся в Нью-Йорк, были заполнены до отказа, а те, что возвращались в Бруклин, — абсолютно пусты.

Мортье не знал, что весь Бруклин отправляется на работу на нью-йоркскую сторону, где расположен деловой район, и что в этой своеобразной стране все идут на работу в один и тот же час. Удивленный, любопытный, немного сбитый с толку, он побрел за толпой. Перейдя мост, он очутился на одной из бесчисленных улиц Нью-Йорка.

На нью-йоркской стороне он огляделся по сторонам, чтобы заприметить какой-нибудь ориентир, по которому сможет найти обратную дорогу. Он ничего не обнаружил, но казалось, будто заблудиться невозможно, ведь ему нужно было лишь вернуться к основанию этого большого моста, чтобы проделать путь назад в Бруклин. Поэтому он шел дальше, пока полностью не удовлетворил свое любопытство. Затем он повернул назад — или по крайней мере думал, что поворачивает. Он искал мост, но тщетно. Все ходили так быстро, что на его крайне вежливое «Pardon, Monsieur» никто не отвечал. Раза два он сделал неудачную попытку спросить «Бруклинский мост» («Brooklyn Bridge»). Это не увенчалось успехом.

При этом он никак не мог отыскать полицейского.

Ему пришла в голову идея, великолепная идея — зайти в магазин. Никто не приложил ни малейших усилий, чтобы помочь ему. Продавцы были заинтересованы лишь в том, чтобы продать ему все, что находилось в заведении. В конце концов он оказался на улице, где были одни торговцы одеждой. Едва он ступил туда, как его схватили и втащили в лавку. Прошел час, прежде чем Мортье смог выбраться из лап торговца, живой едва ли наполовину. Информация, которую он предоставил, заставила нас предположить, что это должно быть знаменитая Бакстер-стрит — квартал, где промышляют еврейские торговцы подержанными вещами. Было уже за пять часов, когда ему наконец удалось вернуться к мосту, да и то перейти его удалось с трудом, так как он уже был переполнен рабочими, возвращавшимися в свои дома в Бруклине.

Наконец он снова отыскал отель, клянясь, что сядет на первый же пароход до Европы.

«Куда угодно, — стонал он, — я предпочел бы оказаться где угодно в мире, только не здесь. Я не останусь в такой стране ни на час больше. Паршивая страна! Паршивый народ!»

На этот раз, по мнению Пьера Мортье, «паршивыми» оказались мы. Было бы трудно подсчитать, сколько нелестных прилагательных этот молодой человек применил к нашему народу за столь короткое время. Он определенно установил рекорд.

Впрочем, бруклинский отель, в котором мы останавливались, был оборудован «по европейскому плану» с тщательно подобранным меню по выбору клиента.

В городе, куда мы отправились позже, был чисто американский отель, в котором мы и разместились. Перед каждым гостем стояла центральная тарелка, окруженная дюжиной маленьких тарелочек. Все они наполнялись одновременно супом, закусками, рыбой, мясом, овощами и фруктами. Гости поспешными движениями пожирали копченый лосось, ростбиф, курицу, картофельное пюре, плохо приготовленный пирог, салат, сыр, фрукты, пудинг, мороженое, по-видимому, совершенно не заботясь о влиянии этих опасных смесей на свои органы пищеварения.

Мортье вышел из-за стола совершенно павшим духом от этого зрелища.

«Из чего сделаны эти дикари, — говорил он. — Честное слово, они заставляют меня с ностальгией вспоминать воров в Нью-Йорке. И подумать только: чтобы протолкнуть внутрь свои отвратительные смеси, они неустанно глушат ледяную воду и жуют оливки точно так же, как цивилизованные люди едят хлеб!»

Когда мы вернулись в Нью-Йорк, Мортье отправился в «Холланд Хаус» — отель, где говорили по-французски и где все делалось более близким к тому, к чему он привык.

Америка — та самая Америка, которая на пароходе казалась ему идеальной, — стала интересовать его лишь в тех местах, где она утратила свой собственный характер. Он находил ее хорошей лишь в тех редких уголках, которые напоминали Париж. Разве этот молодой журналист не был в этом похож на большинство своих соотечественников, когда они берутся путешествовать даже в другие страны, а не только в Америку?

В «Холланд Хаусе» Пьер Мортье немного расслабился. Он даже стал вежливее в выражениях касательно Америки и американцев. Но произошел инцидент, который переполнил чашу неприязни молодого репортера к этой стране и ускорил его отъезд.

Однажды, вернувшись в «Холланд Хаус», он забыл расплатиться с извозчиком и обнаружил его десять часов спустя все еще стоящим перед отелем. Тот брал по полтора доллара в час. Это означало, что Мортье должен был расстаться с пятнадцатью долларами.

Наш друг сначала подумал, что портье отеля должен был оплатить поездку и включить эту сумму в его счет. Соответственно, он пожаловался на стойке администрации на то, что назвал проявлением халатности.

Хотя отель и управлялся на французский манер, ему дали вполне американский ответ:

«Ну, портье тут ни при чем. Вы же заказали экипаж? Да. Вы им пользовались? Да. Ну так чего же вы хотите? Если вы не знаете, чего хотите, служащие не обязаны бегать за вами, чтобы это выяснить. У них есть дела поважнее».

Ближайшим пароходом Пьер Мортье навсегда покинул Соединенные Штаты, поклявшись никогда больше туда не возвращаться.

У английского издателя мистера У. Буси был совсем другой опыт пребывания в Соединенных Штатах.

На борту парохода он познакомился с очень интересным и общительным американцем, который пригласил его пообедать в «Дельмонико».

«Чрезвычайно признателен, — ответил англичанин, принимая приглашение. — В какой день?»

«В любой день, какой пожелаете».

Это было несколько расплывчато, но мистер Буси заверил его, что будет рад и придет, как только у него выдастся свободный день. Он боялся поступить неподобающим образом с американской точки зрения. Эта мысль докучала ему несколько дней.

Наконец, прямо перед отплытием, он снова спросил американца, когда они пообедают вместе в «Дельмонико».

Его друг ответил: «В четверг или в субботу, смотря что вам больше подходит».

Англичанин остановился на четверге.

Настал день, назначенный для обеда, и мистер Буси вовремя явился на встречу. Он спросил мистера Х., и его проводили за столик. Половина второго, два часа, половина третьего, три часа, а американца все нет.

Англичанин, при всей его терпеливости, начал чувствовать, что время тянется мучительно долго. Он подумал, что, должно быть, ошибся днем, и наконец велел позвать управляющего.

«Как, — сказал управляющий, — разве официант не передал вам, что мистер Х. звонил по телефону и сообщил, что не сможет прийти, а также просил заказать всё, что вам угодно? Счет он оплатит».

Только представьте, что должен был подумать англичанин. Он пришел пообедать с джентльменом, а не для того, чтобы кто-то оплачивал его еду. В этот самый момент американец ворвался в ресторан.

«Ужасно извиняюсь, мой дорогой друг, но я рад застать вас здесь. Я совершенно забыл про наш обед до двух часов, а потом позвонил. Я и не думал, что вообще смогу приехать. У меня было дело, да такое, где замешан миллион долларов, и я просто не мог его бросить. Вы уже перекусили? Нет? Ну, я тоже нет. Ну так давайте сядем за стол».

И они сели. Мистер Буси никогда не забудет своего американского гостеприимного хозяина.

Надо признаться, американец обошелся со своим английским гостем с некоторой беспечностью. Каким бы склонным ни быть к философским размышлениям, нет ничего более поучительного для истового англичанина, чем наблюдать за тем, как янки обычно соблюдает цивилизованные условности и с каким возвышенным презрением он смотрит на любого, кто не является американцем. Ничто не дает ему лучшего представления о высоком мнении американцев о самих себе, чем услышать фразу янки:

«Ну, кто вы вообще такой? Англичанин, готов поспорить».

Затем, после глубокого вздоха и с неописуемым взмахом руки: «Что касается меня», с ударением на «меня», — «я американец».

Он, кажется, испытывает искреннее раздражение при необходимости общаться с человеком, который не является американцем.

Каждый американец думает — и никогда не предается при этом глубоким размышлениям на данную тему, — что любой человек, какова бы ни была его национальность, предпочел бы родиться в Соединенных Штатах. Ибо Соединенные Штаты, если верить жизнерадостным американским убеждениям, — это свободная страна, которой нет равных нигде в мире.

Коренной американец претендует на преимущество быть гражданином самой свободной страны в мире. Если вы скажете большинству американцев, что в Англии очень много свободы, они подумают, что вы пытаетесь над ними подшутить, и заявят, что не верят этому. Они порой признают, что за пределами Соединенных Штатов существует некоторое подобие свободы, но тут же добавляют:

«Какая жалость, что ее там не больше».

Американец считает себя полностью эмансипированным, ибо свобода — страсть всего народа. Он расплачивается за этот лозунг, который его вполне устраивает, тем, что за неимением базы для сравнения он на самом деле не ведает, чем обладает и чего лишен.

Испано-американец не менее колоритен, чем американец англосаксонский.

У меня был ангажемент на сезон в Мехико. Я впервые появилась на сцене Гранд-национального театра в присутствии пяти тысяч зрителей. Вернувшись в отель «Сэндс», самый красивый отель в городе, я обнаружила там муниципальный оркестр, который пришел исполнить для меня серенаду.

В конце моего пребывания меня попросили принять участие в благотворительном спектакле. Зал был набит до отказа, несмотря на высокую стоимость билетов. После выступления был дан грандиозный банкет под эгидой фестивального комитета.

За столом меня встретили с энтузиазмом, вполне свойственным мексиканцам, а это значит — с энтузиазмом, который вряд ли удастся превзойти в любой другой стране мира. На протяжении всего пиршества я получала подарки. Некоторые женщины снимали с себя браслеты, другие — кольца, третьи — броши и, несмотря на мои протесты, настаивали на том, чтобы я их приняла.

«Совершенно к вашим услугам!»

Они заставили меня взять их все.

Я испытывала невыразимое смущение из-за своей добычи. Вернувшись в отель, я попросила портье положить все эти драгоценности в надежное место.

Он посмотрел на украшения и сказал:

«Но вам придется их вернуть, мадам».

«Вернуть? Постойте, ведь они были мне подарены».

«Здесь так принято, мадам. Подарки всегда возвращаются».

«Что же мне делать? Я уезжаю завтра утром в шесть часов и не знаю имен людей, которые доверили мне свои драгоценности».

Он покачал головой.

«Ну тогда я не знаю, что делать. В конце концов, оставьте их себе».

Соответственно, на следующий день, когда я уезжала, я забрала этот драгоценный сверток, полагая, что из Кубы, куда мы направлялись, мы вернемся через Мехико и тогда я разыщу владельцев «моих» драгоценностей.

На Кубе все наши планы изменились. Мы отправились прямо в Нью-Йорк с целью немедленно вернуться в Европу. В результате я так и не вернула драгоценности.

Я иногда задаюсь вопросом, что мои временные знакомые должны думать о женщине, которая осмелилась принять — пусть и с протестами — преподнесенные ей подарки.

Во время нашего пребывания в Мехико мне довелось предложить чек, подлежащий оплате в Нью-Йорке, в уплату за книги, которые я покупала.

Никто, абсолютно никто не хотел его принимать. Тогда я отправилась к начальнику полиции генералу Карбахадосу, которого знала, и он отправил телеграмму в нью-йоркский банк, откуда пришел ответ: «Чеки Лои Фуллер абсолютно надежны».

Это положило конец всяким колебаниям со стороны торговцев, которые впоследствии, напротив, завалили меня самыми разнообразными предложениями.

Самые яркие впечатления от Мексики оставили изобильный и хорошо организованный энтузиазм высших классов и чрезвычайная дерзость лавочников. Весь характер страны выражается в этих двух чертах.

На лайнере, везшем нас в Соединенные Штаты, Пьер Мортье — ибо мне придется упомянуть о нем еще раз — познакомился с молодым румыном, который производил впечатление воспитанного человека, очень воспитанного человека. У Мортье энтузиазм пробуждается так же легко, как и осуждение, и он представил этого человека мне самым сердечным образом.

По прибытии молодой человек сказал мне:

«У меня так много мелких свертков, что я не знаю, куда их деть. Не окажете ли вы мне огромную услугу, не позаботитесь ли об этом?»

Я отдала вещь своей горничной, та убрала ее в мой дорожный чемодан, и предмет успешно прошел таможенный досмотр.

В тот вечер в отеле молодой человек зашел ко мне вместе с Мортье, и я вернула ему пакет.

Он улыбаясь развернул его и показал мне содержимое.

Я тайком провезла мешочек неграненых рубинов.

Я обошлась с румыном как с мошенником и сказала ему, что если он не уладит дело с таможней, то я передам его властям. Улыбаясь всё время, он пообещал, что, раз уж я так близко к сердцу принимаю это дело, он пойдет и загладит свою вину, после чего ушел.

Излишне говорить, что ни его самого, ни его рубинов я больше никогда не видела.

Я полагаю, что с тех самых пор они безуспешно разыскивают меня, чтобы предъявить обвинение в контрабанде пакета через таможню.

XXII ГАБ

Вот уже восемь лет мы с Габ живем в теснейшей близости, как две сестры. Габ намного моложе меня и относится ко мне с глубокой привязанностью.

Часто я с любопытством смотрю на нее. Кажется, она читает то, что написано у меня на лице, и отвечает на мой немой вопрос.

«Вы не можете понять меня. Вы — саксонка, а я — латинянка».

Когда я наблюдаю за ней, я замечаю, что думаю так же, как она, и задаюсь вопросом, существует ли способ понимания, которым мы, англосаксы, не обладаем. Габ невероятно серьезна. У нее длинные черные глаза, которые кажутся вечно дремлющими. Когда она идет, несмотря на свою молодость, ее шаги медленны и размеренны, что создает впечатление, будто она обладает серьезным и задумчивым характером.

Когда я познакомилась с ней, она жила в темной маленькой квартирке, обставленной в индусском стиле, где в своем костюме из черного бархата она походила на какую-то византийскую принцессу. Поэт Жан Айкар сказал как-то, что голос у нее бархатный, кожа и локоны бархатные, глаза бархатные, и звать ее следовало бы Велюр. Если бы ее можно было сравнить с живым существом, то больше всего подошел бы удав, ибо ее движения подобны змеиным. В них нет ничего извилистого, ничего настойчивого, но совокупность ее движений наводит на мысль о гибкости молодого асписа.

Я была знакома с Габ по меньшей мере два года, прежде чем мне пришло в голову, что она привязана ко мне. Она всегда была столь спокойной, столь молчаливой, столь сдержанной, столь непохожей на любого другого человека, что казалось, будто только сверхъестественная личность сможет когда-либо понять ее.

Ее глаза и волосы абсолютно одинаковы: глубокого черного цвета и очень блестящие. В ее присутствии люди никогда точно не знают, смотрит она на них или нет. И тем не менее от нее ничто не ускользает, и сквозь свои прищуренные глаза она проникает в самые глубины их душ. Она не высока и не хрупка, не полна и не худа. Ее кожа похожа на алебастр, густые локоны разделены пробором посередине и собраны в узел на затылке, точно так же, как носили волосы наши бабушки. Ее зубы мелкие, ровные и белые, как жемчуг. Нос прямой и изящный. Лицо полное, а голова настолько крупная, что ей вечно не хватает волос, чтобы красиво уложить их.

Когда Габ была малышкой, ее товарищами по играм были ослик, пони и целая армия оловянных солдатиков, включая Наполеона в различных его ипостасях, с лошадями, ружьями и деревянными пушками. Когда я познакомилась с ней, с ней всё еще жила та самая няня, которая заменила ей мать. Эта женщина рассказала мне, что Габ заставляла ее изображать лошадь, в то время как сама она принимала облик Наполеона, пока бедная няня не валилась с ног от усталости. Она также рассказала мне, что Габ была настолько застенчива, что когда ее мать принимала гостей, если ребенок находился в гостиной и уйти было невозможно, малышка пряталась за портьеру и не сдвигалась с места, пока не уходил незваный гость. Мать была так обеспокоена тем, что называла робостью ребенка, что не желала принуждать ее ни в чем. Позднее Габ объяснила мне, что она вовсе не боялась и не была робкой, а правда заключалась в том, что она не выносила определенных людей и не желала быть обязанной видеть тех, кто ее раздражает.

Она осталась точно такой же и по сей день. Годами стоило какому-нибудь гостю войти в одну дверь, как она тут же выходила в другую, и не имело никакого значения, пришел ли человек надолго или всего на пару слов. За обедом или ужином ничто не могло и до сих пор не может заставить Габ общаться с людьми.

Фото Таблер ГАБ

У Габ железная воля. Ее няня рассказывала мне, что однажды во время поездки с родителями Габ, которая была тогда совсем маленькой девочкой, захотела заполучить ослика, бежавшего вдоль железнодорожного пути. Она плакала из-за этого ослика и не унималась до тех пор, пока они не нашли зверя и не купили его для нее.

Габ редко приходится делать замечания. Кажется, будто кто-то обучил ее всей вежливости на свете, а заодно и всей серьезности. В девять лет она читала Шопенгауэра. В четыртекс (четырнадцать) лет она вела специальные изыскания в архивах государственной полиции. В шестнадцать она изучала литературу древней Индии. В восемнадцать она опубликовала рукопись, которую обнаружила после смерти матери. Она потратила свои карманные деньги на то, чтобы ее напечатали. Книга называлась «Вдали», и Жан Лоррен заявлял, что это самая прекрасная книга об Индии из всех, что он читал.

Мать Габ, должно быть, написала эту книгу во время своего путешествия по Индии, ибо незадолго до своей смерти она побывала в этой интересной стране и получила доступ в частные дома и дворы, куда европейцев обычно не допускают. Она была удивительно красивой женщиной и произвела огромный фурор в стране, где красота ценится очень высоко.

Рассказывают, что однажды вечером на балу во дворце вице-короля, куда она была приглашена, ее появление произвело такой фурор, что все пары, забыв о том, что пришли танцевать, остановились и подошли ближе, чтобы полюбоваться ее лучезарной красотой.

Когда она умерла, присутствовавшие на ее похоронах плакали как дети, говоря, что она была слишком прекрасна для обычной смертной и что в ее облике было нечто сверхъестественное.

Всю жизнь ее называли прекрасной мадам Х.

Во время моего дебюта в «Фоли-Бержер» Габ было четырнадцать лет. Однажды ее мать сказала ей: «Появилась новая иностранная танцовщица, на которую идут посмотреть все. Мы посмотрим ее на утреннем спектакле».

Прибыв в театр накануне спектакля, чтобы купить билеты, они расспросили обо мне в кассе. Мать Габ, чья красота пленяла каждого, без труда получила всю нужную ей информацию. Последовал следующий диалог:

— Она хорошенькая? — спросила мать Габ.

— Нет, она не хорошенькая, — был ответ.

— Она простая, обычная?

— Нет, у нее есть своя собственная индивидуальность.

— Высокая?

— Скорее худая, чем высокая.

— Она молодая?

— Да, полагаю, но не ручаюсь.

— Брюнетка или блондинка?

— У нее каштановые волосы и синие глаза, очень синие.

— Она шикарна?

— О нет. Никакого шика. Она совсем не такая. Она странная девушка, которая, кажется, ни о чем не думает, кроме своей работы.

— Она нелюдима?

— Ну, да. Она никого не знает и никого не видит. Она по-прежнему совершенно ни с кем не знакома в Париже. Она живет на третьем этаже в конце двора в доме позади «Фоли-Бержер» и никогда не выходит иначе как с директором театра или его женой и с матерью, которая никогда ее не покидает.

— Ее танец сильно утомляет ее?

— После танца она так устает, что ее приходится уносить домой на руках, и она сразу ложится спать. Когда она впервые приехала сюда, она остановилась в Гранд-отеле, но директор предоставил ей те апартаменты, о которых я говорю. Он велел проделать дверь в задней части сцены, чтобы она могла возвращаться в свои комнаты, не выходя на улицу. Она проводит на сцене сорок пять минут. Только один танец с белым длится одиннадцать минут. Это очень утомительно для нее; она засиживается на этом слишком долго, но публика никогда не согласна отпустить ее.

— Она любезна?

— Ну, она не знает ни слова по-французски, но всё время улыбается и говорит: «бон-жур».

В этот момент директор, месье Маршан, который подошел к билетной кассе и пал жертвой неотразимого обаяния матери Габ, присоединился к разговору.

— У мисс Лои Фуллер очень сложный характер, — сказал он. — У нее нет терпения, но при этом она проявляет невероятное упорство. Она вечно репетирует со своей электрической аппаратурой в поисках новых эффектов и иногда заставляет своих электриков работать до шести утра. Никто не осмелится сделать ей по этому поводу малейшее замечание; переутомление, кажется, идет ей на пользу. Она не останавливается ни ради обеда, ни ради ужина. Она бесконечно ищет сочетания света и цвета.

Затем он добавил, словно в сторону:

— Странный они народ, эти американцы.

Тогда мать Габ расспросила о моих занятиях и моих идеях.

— У нее только что взяли интервью на эту тему, и интервью было опубликовано сегодня утром. Среди прочего она сказала, говоря об эффекте, которого добивается: «Каждый понимает, когда это удается, но никто не осознает, сколько труда нужно вложить, чтобы преуспеть. Вот к чему я стремлюсь непрестанно». Интервьюер спросил ее, нет ли какой-то устоявшейся системы, каких-то книг, которые могли бы помочь ей в работе. Она удивленно посмотрела на него и ответила: «Я не понимаю, как кто-либо мог бы использовать слова для обозначения лучей света в их неуловимом и непрекращающемся взаимодействии, которое меняется каждую секунду».

Тогда мой директор извлек из кармана газету и зачитал этот отрывок из моего объяснения:

«Чтобы уметь писать, нужно иметь порядок в мыслях. Лучи света в их распаде или переходе можно ощущать лишь так же, как мы ощущаем тепло или холод. Нельзя выразить словами то, что чувствуешь. Ощущения — это не мысли».

— «Но музыку, например, можно свести к нотной записи».

— Это, казалось, удивило ее. Она смолчала, на мгновение задумалась, а затем произнесла:

«Мне следовало бы подумать об этом, но мне кажется, что вибрация, представляемая зрением, — это более тонкое чувство, более неопределенное, более ускользающее, чем вибрация звука. Звуки носят более фиксированный характер и они ограничены. Что касается зрения, то оно не имеет границ — по крайней мере, таких, которые мы признаем. Во всяком случае, мы больше невежественны в том, что касается наших глаз, чем в том, что обращено к нашим ушам. Возможно, это потому, что наши глаза с младенчества лучше развиты на более ранней стадии, и потому, что видение — это способность, которую маленький ребенок начинает использовать раньше, чем слух. Область визуальной гармонии по сравнению с гармонией слуховой — это как солнечный свет по сравнению с лунным. Именно поэтому в человеческом мозге произошло великое развитие чувства зрения задолго до того, как мы смогли управлять им или даже понять результаты и пользу его применения».

— Те, кто наблюдает за Лои Фуллер во время ее работы, — продолжал месье Маршан, убрав газету обратно в карман, — поражаются тому преображению, которое происходит с ней, когда она говорит или когда она распоряжается своим рабочим попробовать тот или иной эксперимент. По сути дела, мадам, она преобразила «Фоли-Бержер». Каждый вечер привычная публика теряется среди толпы, состоящей из ученых, живописцев, скульпторов, писателей и послов, а на утренниках собирается толпа женщин и детей. Все стулья и столики с галерки сложены за креслами оркестра, и все люди, забыв о своем ранге и достоинстве, карабкаются по ним, как кучка мальчишек. И всё это ради молодой девушки, которая, кажется, и не подозревает, что добилась успеха. Хотите пример? Недавно моя жена отвела ее в большой магазин купить носовых платков. Первое, что увидела мисс Фуллер, были платки с пометкой «Лои Фуллер», и она удивилась, заметив, что у кого-то такое же имя, как у нее. Когда ей сказали: «Да вовсе нет. Это ваше имя красуется на этих платках», она ответила:

— «Как такое может быть? Эти люди меня не знают».

— Она не понимала и не могла понять, что это из-за ее успеха.

Фото Лафитт ТАНЕЦ ОГНЯ

Мать Габ, ответив на поклон директора, когда тот прощался, снова спросила кассиров:

— Она приличный человек, значит?

— Ради Бога, да. Она до того обычная, что похожа на простую деревенскую девушку. Полагаю, она никогда и не помышляла о том, чтобы казаться шикарной. Она приехала сюда с чемоданом и маленьким дорожным сундучком, и одета была вот так, как на этой фотографии, — добавил он, показывая портрет, который я ему подарила.

На этой фотографии я была запечатлена в яхтсменской фуражке, платье прямого кроя неопределенного цвета на лямках. Легкая нижняя кофта, короткий жакет и совсем простая пелерина завершали мой костюм.

Увидев это, Габ с матерью отправились домой, прихватив билеты на завтрашний утренний спектакль. Этот спектакль произвел на Габ столь сильное впечатление, что по возвращении домой этот четырнадцатилетний ребенок написал в мою честь следующие строки:

«Светящаяся и неуловимая тень. Сквозь темно-карую ночь проносится бледный, трепещущий отсвет. И пока лепестки кружатся в воздухе, сверхъестественный золотой цветок поднимается к небу. Он не сестра земных цветов, роняющих свои частицы мечты на наши изнуренные души. Подобно им, гигантский цветок не приносит утешения. Он вырос в дивном краю под голубыми лучами луны. Жизнь бьется в его прозрачном стебле, а чистые листья безвольно свисают в тени, словно великие истерзанные руки. Лишь мимолетное видение мечты являет себя и размышляет. Там звучит живая поэзия цветка — нежная, ускользающая и таинственная.

Это незапятненный небосвод, усыпанный звездами, и это танец огня.

Вспыхивает потрескивающее пламя. Оно кружится, извивается и пылает. Дым, тяжелый, как благовоние, поднимается и смешивается с темнотой, где тлеют уголья. Посреди суматохи, ласкаемый потоками пенистого огня, в красноватом воздухе вырисовывается лик — тоже странное пламя. Языки пламени гаснут, сливаясь в единое пламя, которое вырастает до невероятных размеров. Можно подумать, что человеческая мысль разрывает себя во тьме. И мы с замиранием сердца ждем красоту, что проходит мимо.

Душа цветов, душа небес, душа пламени — Лои Фуллер подарила их нам. Слова и фразы бессильны. Она сотворила душу танца, ибо до появления Лои Фуллер танец был без души!

У него не было души в Греции, когда среди прекрасных колосьев пшеницы в залитые солнцем дни красивые дети весело танцевали, размахивая золотыми серпами. Строгий, величественный и несколько чересчур чопорный, он не имел души при Короле-Солнце. У него не было души и тогда, когда она могла бы у него появиться. Танцы XVIII века, менуэт в вихре пудры; вальс — всего лишь объятие, возрожденный культ женщины.

Душе танца суждено было родиться в эту грустную и лихорадочную эпоху. Лои Фуллер вылепила форму из мечты. Наши безумные желания, наш страх перед пустяками — всё это она выразила в своем танце огня. Чтобы утолить нашу жажду забвения, она очеловечила цветы. Более счастливая, чем ее братья, властелины творения, она заставила жить свои молчаливые дела, и в темноте, этой обстановке величия, ни один человеческий изъян не омрачил ее красоту. Провидение выказывает к ней благосклонность. Лои причастна к великой тайне.

Влюбленная в ослепительную красоту природы, она вопрошает ее своими ясными глазами. Чтобы постичь неведомое, ее рука становится ласковой. Ее твердый, точный взгляд проникает в душу вещей, даже когда ее у них нет. Неодушевленное оживает и начинает мыслить под ее волшебным желанием, и рождается «пантомима мечты».

Очаровательно женственная, она выбрала самое сладкое и прекрасное среди дремлющих жизней. Она — бабочка, она — огонь, она — свет, небеса, звезды. Хрупкая, под струящейся материей, цветущая бледным золотом, халцедоном и бериллом, Саломея прошла во всей своей мощи. После этого человечество прошло в лихорадке. Чтобы успокоить наши истрепанные души и наши детские кошмары, хрупкая фигурка танцует в небесном одеянии».

И теперь, пятнадцать лет спустя, Габ все еще говорит мне, когда мы заводим разговор о том впечатлении, которое я произвела на нее в то время, когда она писала эти полные наивного чувства страницы:

— Я никогда не вижу тебя такой, какая ты есть на самом деле, — говорит она, — но такой, какой ты казалась мне в тот день.

Интересно, не переплелась ли ее дружба, столь прочная и искренняя, с любовью к форме, цвету и свету, которые я синтетически воплотила перед ее глазами, когда впервые предстала перед ней.

XXIII ЦЕНА ИМЕНИ

К ОГДА осенью 1892 года я впервые выступала во Фоли-Бержер, я не знала никого, абсолютно никого в Париже. Представьте же себе мое удивление, когда однажды я получила визитную карточку от одного из зрителей, на которой карандашом были написаны следующие слова:

«Ну что ж, старина, я чертовски рад видеть, что тебе удалось сорвать куш. Мы здесь целой компанией, в двух ложах, и хотим, чтобы ты присоединилась к нам после спектакля.

Твой старый приятель».

На карточке стояло имя, которое было мне незнакомо.

Это был какой-то розыгрыш, либо же рассыльный перепутал адрес. Я продолжила раздеваться, не придавая этому дальнейшего значения.

Вдруг в мою гримерную ворвался джентльмен.

— Ну что, Молли, моя старая девочка, почему ты не отвечаешь на письмо товарища?

Но, увидев меня в уличном костюме, он резко остановился и воскликнул:

— Погодите, но кто же вы? Я думал, вы — Молли Фуллер!

Тогда я поняла, что он принял меня за одну из своих старых подруг.

— Я знаю, кого вы имеете в виду, — ответила я, — но я не Молли Фуллер. Молли Фуллер очень известна в Соединенных Штатах, где она подражает моим танцам. Нас часто путают, но вы должны понимать, что это совсем другой человек.

Джентльмен был высокого роста, плотного телосложения, очень смуглый, с благородной внешностью и каким-то странным дефектом одного глаза. Он носил густую бороду.

Я никогда не забуду его вид, когда он приносил извинения. Больше не прося меня присоединиться к его «компании», он исчез еще быстрее, чем появился.

После этого я часто встречала его, и он всегда приветствовал меня очень уважительно. Из окна своего номера, выходящего на внутренний двор большого отеля в Лондоне, мне даже довелось присутствовать на обеде — таком обеде, какого там еще никогда не видели, — данном этим же джентльменом. Пел Карузо. Внутренний двор отеля был превращен в озеро, и хозяин с гостями обедали в гондолах. Из своего окна я наблюдала за этим банкетом и думала о другом ужине, на который меня пригласили невольно. Мир так тесен!

Я не стала той самой известной Лои Фуллер без того, как легко догадаться, чтобы не ввязаться в кое-какие небольшие приключения. Когда-то я играла роль Джека Шеппарда в одноименной драме. Наша труппа остановилась в Филадельфии. Мои отец и мать были со мной, и мы обедали в очень скромном пансионе.

Несколько лет спустя я вернулась в качестве танцовщицы в этот же город, и в отеле, где я зарегистрировалась — это был один из крупнейших отелей города, — мне отказали в размещении. Не утруждая себя вопросами о причине, я отправилась в другое место. Но я задумалась об этом неприятном приеме и, поскольку не могла его понять, вернулась в упомянутый отель и попросила позвать управляющего. Увидев меня, он выглядел изумленным:

— Но вы же не Лои Фуллер.

Я заверила его, что я действительно Лои Фуллер, и спросила, почему он не захотел принять меня в своем отеле.

Он рассказал мне следующую историю.

— Когда вы играли Джека Шеппарда, одна из актрис труппы останавливалась здесь с миллером З. Однажды они так поссорились, что я был вынужден попросить их съехать. Эта дама была зарегистрирована под именем мисс Фуллер.

Я абсолютно не представляла, кем мог быть этот человек, и пыталась выяснить это, когда в театре кто-то принес мне визитную карточку джентльмена, который хотел меня видеть.

Его имя было мне совершенно незнакомо. Однако этот джентльмен мог быть послан кем-то из друзей. Поэтому я приняла его. Вошел высокий джентльмен и, очень удивившись, повторил слова управляющего отелем:

— Но вы же не Лои Фуллер!

Я заверила его, что это я.

Он знал ту самую «Лои Фуллер», которую принимали вместо меня в отеле и которая пела в хоре в «Джеке Шеппарде», пьесе, где я исполняла главную роль. Он хотел увидеть ее в новом амплуа и возобновить знакомство с ней. Когда я наконец разъяснила ему его ошибку, он позволил мне посмотреть на фотографию фальшивой Лои Фуллер. И действительно, когда мы были в сценическом гриме, некоторое сходство наблюдалось.

Однажды мы давали представления в Лионе. По прибытии в театр один из моих электриков сказал мне:

— Хозяйка отеля, где я остановился с товарищами, очень недовольна. Она говорит, что вы жили у нее во время вашей последней поездки в Лион. Вы были очень довольны и обещали приехать снова, но так и не приехали. Она заявляет, что некрасиво с вашей стороны вести себя так высокомерно под предлогом того, что теперь вас ждет успех.

Все, кто знаком со мной, знают, что такое поведение вовсе не в моем характере. Поэтому я была очень удивлена и не могла вспомнить название отеля, упомянутого электриком. Я попросила его выяснить, в какое именно время я останавливалась в гостинице у этой доброй женщины, чью жалобу он мне только что передал.

На следующий день он назвал мне дату. Но в тот период я находилась в Бухаресте. Таким образом, я была озадачена еще больше и попросила электрика продолжить расспросы и сделать все возможное, чтобы прояснить это недоразумение.

— Моя хозяйка, — сказал он, — уверена, что это были вы. Она видела вас в театре. Это тот же танец, и она просила передать еще раз, что «крайне удивлена поведением мисс Фуллер». Вы были так довольны ее пансионом, и вы, и господин, который был с вами.