«Пятнадцать лет жизни танцовщицы»

Я не хотела выступать без своего последнего танца, но перед лицом угрозы директора расторгнуть наш контракт я в конце концов уступила.

На следующий день мне все же удалось порепетировать этот пятый танец, и к моменту представления все было готово для моего первого выхода.

Пока я танцевала, энтузиазм публики нараставал с каждой минутой.

Когда после четвертого танца упал занавес, аплодисменты были оглушительными, и музыки, служившей прелюдией к пятому танцу, было не слышно. По приказу директора занавес поднимали снова и снова, а овации продолжали оглушать нас. Мне пришлось подчиниться неизбежному: продолжать танцевать было невозможно и бесполезно. Четыре танца вместе с вызовами на бис длились сорок пять минут, и, несмотря на стимул огромного успеха, я исчерпала все свои силы.

Я посмотрела на директора и спросила:

«А как же последний?»

«Он нам не нужен. Того, что вы только что станцевали, хватило, чтобы взбудоражить публику. Разве вы не слышите оваций?»

Мгновение спустя нас окружила толпа, и меня едва ли не силой затащили в гримерную.

Фото Лафитт ТАНЕЦ ПЛАМЕНИ

С этого дня у меня начались приключения одно за другим. Лишь долгое время спустя мне удалось извлечь пользу из своего пятого танца. Несколько лет спустя я впервые представила в Париже танец огня и лилии, и снова в «Фоли-Бержер». Я помню овацию, очень похожую на ту, что была при моем первом выступлении. На этот раз, однако, я уже не была безвестной артисткой, как в 1892 году. В зале было множество моих парижских друзей. Многие из них поднялись на сцену, чтобы поздравить меня, и среди них — Кальве. Она заключила меня в объятия, поцеловала и сказала:

«Это великолепно! Лои, вы гений».

И две крупные слезы покатились по ее щекам. Никогда еще я не видела Кальве прекраснее, чем в тот момент.

Что ж, такова история моего первого выступления в Париже.

VI СВЕТ И ТАНЕЦ

П оскольку общепризнано, что я создала нечто новое, нечто состоящее из света, цвета, музыки и танца, а точнее — из света и танца, мне кажется, было бы уместно, рассмотрев мое творение с анекдотической и живописной точек зрения, объяснить более серьезными словами, каковы же мои идеи относительно моего искусства и как я понимаю его как само по себе, так и в его связи с другими искусствами. Если я покажусь излишне серьезной, заранее прошу прощения.

Я надеюсь, что это теоретическое «эссе» будет встречено лучше, чем некий практический опыт, который я предприняла вскоре после приезда в Париж в соборе Парижской Богоматери.

Нотр-Дам! Великий собор, которым по праву гордится Франция, естественно, стал целью одного из моих ранних художественных паломничеств, пожалуй, самого первого. Высокие колонны, чьи стволы, составленные из маленьких сгруппированных колонн, устремляются прямо к сводам; восхитительные пропорции нефа; хор, скамьи из старого резного дуба и решетки из кованого железа — это гармоничное и величественное сооружение произвело на меня глубокое впечатление. Но больше всего меня очаровали чудесные стекла боковых розовых окон и, пожалуй, еще больше — лучи солнечного света, которые вибрировали в церкви в разных направлениях, насыщено окрашенные после прохождения сквозь эти роскошные витражи.

Я совершенно забыла, где нахожусь. Я вытащила из кармана носовой платок — белый платок — и стала махать им в лучах цветного света, точно так же, как по вечерам махала шелковыми тканями в лучах своих прожекторов.

Внезапно высокий внушительный мужчина, украшенный тяжелой серебряной цепью, свисавшей с солидной шеи, церемонно направился ко мне, взял за руку и повел к входу, обращаясь ко мне с речью, в которой, как я поняла, не было и следа дружелюбия, хотя я не понимала ни слова. Короче говоря, он выставил меня на тротуар. Там он посмотрел на меня с таким суровым выражением, что я поняла: его намерение — больше никогда под каким бы то ни было предлогом не пускать меня в церковь.

Моя мать была испугана не меньше меня.

Как раз в этот момент подошел какой-то господин и, видя, как мы растеряны, спросил, что случилось. Я указала на человека с цепью, который все еще гневно оглядывал нас.

«Спросите его самого», — сказала я.

Этот господин перевел мне слова швейцара.

«Скажите этой женщине, чтобы она убиралась; она сумасшедшая».

Таковы были мой первый визит в Нотр-Дам и то неприятное приключение, к которому привела меня моя любовь к цвету и свету.

Когда я приехала в Европу, я ни разу не была в художественном музее. Жизнь, которую я вела в Соединенных Штатах, не дала мне ни повода, ни досуга интересоваться шедеврами, и мои познания в искусстве были едва ли стоимы упоминания. Первым музеем, порог которого я переступила, был Британский музей. Затем я посетила Национальную галерею. Позже я познакомилась с Лувром и, со временем, с большинством великих музеев Европы. Обстоятельство, которое поразило меня в этих музеях сильнее всего, заключается в том, что архитекторы уделяли недостаточно внимания вопросам освещения.

Из-за этого недостатка в большинстве музеев у меня возникает впечатление неприятной пестроты. Когда я смотрю на предметы несколько минут, меня одолевает чувство усталости, становится невозможно отделить одну вещь от другой. Я всегда задавалась вопросом, не настанет ли день, когда эта проблема освещения будет решена лучше. Вопрос иллюминации, отражения, падения лучей света на предметы настолько важен, что я не понимаю, почему ему придавали столь мало значения. Нигде я не видела музея, где освещение было бы безупречным. Пропускающие свет оконные стекла следовало бы скрывать или завешивать точно так же, как лампы, освещающие театры, и тогда предметы можно было бы рассматривать без раздражающих бликов на стекле.

Усилия архитекторов должны быть направлены именно в эту сторону — на перераспределение света. Существует тысяча способов его распределения. Чтобы свет выполнял необходимые условия, его нужно направлять прямо на картины и статуи, а не позволять ему попадать туда случайно.

Цвет — это разложенный на составные части свет. Лучи света, разложенные колебаниями, касаются то одного, то другого предмета, и это разложение, запечатленное на сетчатке, всегда химически является результатом изменений в материи и в световых лучах. Каждый из таких эффектов обозначается словом «цвет».

Наше знакомство с созданием и вариациями этих эффектов находится как раз на той стадии, на которой находилась музыка до своего зарождения.

На самой ранней стадии музыка была лишь естественной гармонией: шум водопада, рокот бури, нежный шепот западного ветра, журчание ручьев, стук дождя по сухим листьям, все звуки тихой воды и бушующего моря, спящие озера, гам урагана, завывание ветра, страшный рев циклона, грохот грома, треск ветвей.

Затем запели птицы, а после издавали свои различные звуки все животные. Гармония уже существовала; человек же, классифицируя и упорядочивая звуки, создал музыку.

Мы все знаем, чего человек сумел извлечь из нее с тех пор.

Человек, непревзойденный мастер музыкального царства, сегодня все еще находится в младенческом возрасте искусства с точки зрения управления светом.

Если я была первой, кто применил цветной свет, я не заслуживаю за это особой похвалы. Я не могу объяснить это обстоятельство; я не знаю, как я это делаю. Я могу ответить лишь то же, что ответил Гиппократ, когда его спросили, что такое время: «Спросите меня об этом, — сказал он, — и я не смогу вам ответить; не спрашивайте, и я прекрасно это знаю».

Это вопрос интуиции, инстинкта — и ничего больше.

Зрение — пожалуй, первое, наиболее острое из наших чувств. Но поскольку мы рождаемся с этим чувством, развитым достаточно хорошо для того, чтобы мы могли им пользоваться, впоследствии мы пытаемся совершенствовать его в последнюю очередь. Ведь мы заботимся обо всем чем угодно, только не о красоте. Так что нет причин удивляться тому, что цветовое чувство развивается последним.

И тем не менее цвет настолько пронизывает все вокруг, что вся вселенная занята его производством — везде и во всем. Это непрерывное повторение, вызываемое процессами химического соединения и разложения. Настанет день, когда человек научится использовать их столь восхитительно, что будет трудно представить, как он мог так долго жить во тьме, в которой обитает сегодня.

Наши знания о движении почти так же примитивны, как наши знания о цвете. Мы говорим: «убитый горем», но на самом деле обращаем внимание только на горе; «охваченный радостью», но замечаем лишь радость; «придавленный огорчением», но учитываем только огорчение. Во всем этом мы ни во что не ставим движение, выражающее мысль. Нас этому не учат, и мы никогда об этом не думаем.

Кто из нас не испытывал боли от движения нетерпения, взмаха бровей, покачивания головой, внезапного отдергивания руки?

Мы далеки от понимания того, что в движении столько же гармонии, сколько в музыке и цвете. Мы не улавливаем фактов движения.

Как часто нам доводилось слышать: «Я терпеть не могу этот цвет». Но задумывались ли мы когда-нибудь о том, что то или иное движение порождается определенной музыкой? Полка или вальс, которые мы слушаем, подсказывают нам движения танца и сочетают свои вариации. Ясный, искрящийся день производит на нас совсем не тот эффект, что пасмурный, грустный день, и если продолжить эти наблюдения, мы начнем постигать более тонкие эффекты, влияющие на наш организм.

В тихой атмосфере оранжереи с зеленым стеклом наши действия отличаются от тех, что совершаются в купе с красным или синим стеклом. Но обычно мы не обращаем внимания на эту связь действий и их причин. Между тем именно на такие вещи следует обращать внимание, когда танцуешь под аккомпанемент правильно гармонизированных света и музыки.

Свет, цвет, движение и музыка.

Наблюдение, интуиция и, наконец, понимание.

Попробуем забыть учебные процессы, коль скоро речь идет о танце. Освободимся от того значения, которое обычно придают этому слову. Постараемся забыть то, что понимают под ним сегодня. Чтобы заново открыть первобытную форму танца, превратившуюся в тысячу обличий, имеющих лишь весьма отдаленное к нему отношение, нам придется вернуться к ранней истории человечества. Тогда мы получим представление о том, каким должно было быть происхождение танца и что сделало его тем, чем он является сегодня.

В настоящее время танец означает движения рук и ног. Это условное движение: сначала одной рукой и одной ногой, затем повторение той же фигуры другой рукой и другой ногой. Он сопровождается музыкой, каждая нота требует соответствующего движения, и движение это, излишне говорить, регулируется скорее тактом, чем духом музыки. Тем хуже для бедного смертного, который не может сделать левой ногой то, что делает правой. Тем хуже для танцоров, которые не могут попадать в такт или, выражаясь точнее, не могут сделать столько же движений, сколько насчитывается нот. Ужасно подумать о тех силах и способностях, которые необходимы для достижения мастерства.

Медленная музыка требует медленного танца, точно так же как быстрая музыка требует быстрого танца.

В общем и целом музыка должна следовать за танцем. Лучший музыкант — тот, кто позволяет танцору управлять музыкой, вместо того чтобы музыка вдохновляла танец. Все это доказывается нам естественным исходом побуждений, которые впервые заставили людей танцевать. В наши дни эти побуждения забыты, и больше не считается, что у танца должна быть какая-то причина.

По сути дела, танцовщица, услышав новую мелодию, говорит: «О, я не могу танцевать под этот мотив». Чтобы станцевать под новую музыку, танцовщице приходится учить условные шаги, приспособленные к этой музыке.

Однако музыка должна выражать форму гармонии или идею со страстным инстинктом, и этот инстинкт должен побуждать танцора следовать гармонии без специальной подготовки. Это и есть истинный танец.

Чтобы помочь нам постичь истинный и самый широкий смысл слова «танец», попытаемся забыть то, что подразумевается под хореографическим искусством наших дней.

Что такое танец? Это движение.

Что такое движение? Выражение ощущения.

Что такое ощущение? Реакция человеческого тела, производимая впечатлением или идеей, воспринятой разумом.

Ощущение — это отклик, который получает тело, когда впечатление поражает разум. Когда дерево гнется и возвращает равновесие, оно получает впечатление от ветра или бури. Когда животное пугается, его тело принимает впечатление страха, и оно убегает и дрожит или же бросается в драку. Если оно ранено, оно падает. Так происходит, когда материя отвечает на нематериальные причины. Цивилизованный и изощренный человек — единственный, кто лучше всех способен сдерживать собственные импульсы.

В танце — и для этого явления должно существовать слово получше — человеческое тело должно, несмотря на условные ограничения, выражать все ощущения или эмоции, которые оно испытывает. Человеческое тело готово выразить и выразило бы, если бы ему была предоставлена такая воля, все ощущения точно так же, как тело животного.

Игнорируя условности, следуя только собственному инстинкту, я способна переводить ощущения, которые мы все испытывали, даже не подозревая, что их можно выразить. Все мы знаем, что при сильных эмоциях радости, печали, ужаса или отчаяния тело выражает эмоцию, полученную от разума. Разум служит проводником и заставляет тело подхватывать эти ощущения. Более того, порой тело реагирует на эти ощущения до такой степени, что, особенно при сильном потрясении, жизнь приостанавливается или даже покидает тело вовсе.

Но естественные и бурные движения возможны лишь посреди грандиозных или страшных обстоятельств. Это лишь случайные движения.

Чтобы внушить идею, я стремлюсь своими движениями вызвать ее зарождение в сознании зрителя, пробудить его воображение, дабы оно подготовилось к восприятию образа.

Таким образом, мы способны — я не говорю понять, но почувствовать внутри себя как импульс некую неопределимую и колеблющуюся силу, которая побуждает нас и господствует над нами. Что ж, я могу выразить эту силу, которая неизъяснима, но неизменно сильна по своему воздействию. У меня есть движение. Это значит, что могут быть выражены все элементы природы.

Возьмем «срезок жизни». Он выражает удивление, обман, удовлетворение, неуверенность, покорность, надежду, горечь, радость, усталость, немощь и, наконец, смерть. Разве все эти ощущения, каждое по очереди, не являются уделом человечества? И почему эти вещи не могут быть выражены танцем, управляемым разумно, так же хорошо, как самой жизнью? Да потому что каждая жизнь выражает по очереди все эти эмоции. Можно выразить даже религиозные ощущения. Разве мы не можем снова выразить ощущения, которые пробуждает в нас музыка — будь то ноктюрн Шопена или соната Бетховена, медленная часть Мендельсона, одна из песен Шумана или даже каденция поэтических строк?

По сути дела, движение было отправной точкой всех попыток самовыражения, и оно верно природе. Испытывая одно ощущение, мы не можем выразить другое с помощью движений, даже если можем сделать это словами.

Поскольку движение правдиво, а не язык, мы соответственно извратили свои способности к пониманию.

Вот что я хотела сказать, и я прошу прощения за то, что сказала об этом так пространно, но я чувствовала, что это необходимо.

VII ПОЕЗДКА В РОССИЮ — РАСТОРГНУТЫЙ КОНТРАКТ

В скоре после того, как я впервые выступила в «Фоли-Бержер», российский антрепренер по договоренности с моим парижским директором месье Маршаном изъявил желание нанять меня, и я подписала с ним контракт на поездку в Санкт-Петербург.

Мой ангажемент был рассчитан на следующую весну.

В конце зимы, в апреле, в самый день нашего отъезда в Россию, мать пошатнулась и непременно упала бы, если бы я не поддержала ее. Я спросила, в чем дело. Она не знала, но какое-то время уже страдала. Она легла в постель со словами:

«Я не могу ехать. Но ты садись на поезд, чтобы не подводить своих людей, а я приеду за тобой завтра утром».

Однако я не желала оставлять ее в таком состоянии. Директор «Фоли-Бержер», выступавший посредником между российским антрепренером и мной, приехал на вокзал попрощаться. Увидев, что я опоздала на поезд, он пришел к нам домой и стал «скандалить». Тем временем я вызвала местного врача, который не смог сказать, что с мамой. Поскольку он был французом, я поняла лишь то, что она очень больна. Состояние матери ухудшалось, и я твердо решила не оставлять ее.

Фото Фальк ЛОИ ФУЛЛЕР И ЕЕ МАТЬ

На следующий день месье Маршан вернулся, на этот раз с представителями полиции. Они заставили меня одеться, а затем отвезли на вокзал, где чуть ли не силой усадили в поезд вместе с моими электриками.

Несмотря на мои твердые ночные решения, я снова ехала в Россию!

На первой же остановке я вышла из поезда и села на тот, что вез обратно в Париж. Мать оказалась гораздо хуже, и я умоляла врача никому не упоминать мое имя.

Я наняла сиделку ухаживать за матерью. Два дня я пряталась каждый раз, когда кто-нибудь приходил, до такой степени чувствовала себя во власти филистеров.

Когда поезд прибыл в Санкт-Петербург и электрики обнаружили, что меня там нет, начались новые неприятности.

Российский антрепренер дал телеграмму в Париж, и я больше не могла сохранять свой секрет в тайне. На этот раз, воспользовавшись моим незнанием ни законов, ни французского языка, мне пригрозили арестом и тюремным заключением, если я немедленно не отправлюсь в Россию. И все это под предлогом того, что я взяла деньги вперед. Меня фактически обвинили в воровстве.

Вся эта сцена происходила в присутствии моей матери. Мы обе чуть не умерли от страха. Мать умоляла меня ехать. С сердцем, полным горечи, и глазами, воспаленными от слез, я позволила утащить себя во второй раз и посадить в поезд.

После моего отъезда молодая англичанка, с которой я встречалась всего пару раз, заглянула в нашу квартиру и, застав маму очень больной, по собственной инициативе вызвала английского врача, доктора Джона Чепмена, который лечил нас раньше и с которым она познакомилась у нас дома. Я не вызывала его, полагая, что нанятый мной врач справится не хуже и достаточно вылечит маму, чтобы она смогла поехать со мной в Санкт-Петербург.

Доктор Чепмен прибыл как раз в тот момент, когда французские врачи (доктор, лечивший маму, созвал консилиум из трех коллег) решили дать ей снотворное на том основании, что она умирает от воспаления легких и ничто ее не спасет. Английский врач предложил лечить мать, и французы удалились, узнав, что он наш постоянный врач.

Доктор Чепмен справлялся обо мне, а когда узнал о случившемся, слал мне телеграммы по всему пути следования, на каждой станции, где поезд должен был остановиться по расписанию. Он утверждал, что меня ни в коем случае нельзя было отпускать.

Как раз когда я достигла российской границы, мне принесли телеграмму: «Немедленно возвращайтесь. У вашей матери очень мало шансов на выздоровление».

Это были первые новости, дошедшие до меня с момента моего отъезда сорок восемь часов назад. Было шесть часов утра, все еще темно. Я лежала в постели в спальном вагоне, и было холодно — так, как может быть холодно только в России.

Проводник не знал английского, а я не говорила ни на каком языке, кроме родного. Я не могла объяснить ему, что хочу узнать, когда смогу сойти с поезда и вернуться в Париж. Я наспех оделась, кое-как собрала вещи и, когда поезд прибыл на следующую станцию, вышла со всем багажом. Какое голое и унылое место! Это была маленькая станция, едва имевшая платформу. Поезд с грохотом унесся вдаль, оставив меня там, в этой глуши. Что мне было делать? Я понятия не имела. Я стала стучать в дверь деревянной лачуги, служившей станцией. Она была закрыта. Долго, очень долго, дрожа от холода, горя и тоски, я ходила туда-сюда во тьме, как зверь в клетке. Наконец из ночи появился человек. Он размахивал фонарем, который оставлял в полумраке маленькое круглое световое пятно. Он открыл дверь, и я последовала за ним в хижину. Я подошла к билетной кассе и попыталась дать ему понять, что мне нужен билет до Берлина. Я предложила ему французскую валюту. Он вернул ее мне. Мне удалось понять, что он берет только российские деньги, а также что поезд, на котором я смогла бы вернуться в Берлин, будет нескоро — часа через три-четыре. Тогда я стала ждать рассвета, надеясь, что, может быть, кто-нибудь придет и поможет мне. Около девяти часов появились люди, и среди них я заметила старика, в котором узнала традиционного польского еврея — ростовщика, в этом я была уверена, — в его длинном черном сюртуке, большой круглой шляпе, с бородой и лукавой улыбкой.

Я подошла к нему и спросила, знает ли он английский.

Он не знал ни слова.

Он попытался заговорить по-французски, а затем по-немецки, но я ничего не поняла из того, что он говорил. Мне удалось дать ему понять, что я хочу поехать в Берлин и что железнодорожный служащий не принимает мою французскую банкноту. Эта тысячефранковая купюра и немного наличных денег были всем, что было при мне.

Мой толмач завладел тысячей франков, достал мне билет до Берлина, а затем исчез под предлогом обмена моей купюры. Мне и в голову не пришло следовать за ним, хотя он унес с собой все мое состояние.

Этот человек оказался вором. Он так и не вернулся. Когда прибыл поезд, я в ужасе осознала, что осталась без денег, достаточных для покупки билета из Берлина в Париж. На первой же станции я дала телеграмму знакомым, которых встретила в Берлине, но на которых едва ли могла рассчитывать и которых, весьма вероятно, в то время не было в немецкой столице. Я умоляла их во что бы то ни стало приехать на вокзал и привезти мне немного денег, чтобы я могла продолжить путь.

В этот момент начинается странная часть моего приключения. Я была одна в своем купе, когда мы пересекли российскую границу. Убитая горем, я сидела на ковре в проходе вагона, прислонив голову к деревянной панели и горько плая. На первой же остановке вошел священник. Хотя я быстро поднялась и вытерла лицо платком, он сразу понял, что у меня беда. Он подошел и сел напротив меня, и по его выражению лица я заметила, что он встревожен моим страданием. Слёзы снова залили мои щеки, и я сказала ему, что моя мама умирает в Париже. Он повторил по-немецки слова «мама» и «больна». Он протянул руку, прося меня помолчать минуту. Он закрыл глаза, а я смотрела на него. Всё внутри меня утихло. Я ждала чуда. Чудо произошло.

Спустя десять минут, показавшихся мне вечностью, он открыл глаза и сказал мне по-немецки:

«Нет, нет, ваша мать не умрет».

Я поняла, что он сказал, уловив слова «мать» и «не». Страшное чувство тяжести, которое меня мучило, исчезло. Я почувствовала, что его слова не напрасны, что он говорит правду и что моя мама не умрет. Я перестала плакать, будучи уверенной, что теперь всё обойдется.

Вскоре он оставил меня, и я поняла по тому, как он говорил, что он пытается придать мне мужества и надежды.

Когда его не стало рядом, мои страхи вернулись, и я снова почувствовала себя такой же несчастной, как прежде. Мне казалось, что я вижу маму лежащей передо мной мертвой. Я снова увидела тех ужасных людей, которые тащили меня на станцию. Я дико возненападела их, и меня охватила судорожная дрожь, которая сотрясала меня с головы до ног.

В таком состоянии я добралась до Берлина. К счастью, мои друзья ждали меня на станции. Перед моим приездом они даже отправили в Париж телеграмму, чтобы узнать новости. Им пришел ответ, что моя бедная мама балансирует между жизнью и смертью. Мне предстояло вынести еще двадцать четыре часа ожидания и тревоги.

Когда я прибыла в Париж, я сразу увидела прекрасную белую бородку, бледное и уставшее лицо доктора Чепмена, чья высокая фигура возвышалась над толпой. Он заключил меня в объятия и сказал:

«Она всё еще жива. Пойдем».

В экипаже он дал мне такой совет:

«Войди в комнату и говори с матерью так, будто ты никогда не уезжала. Твое присутствие спасет ее».

И именно так всё и произошло. С момента моего возвращения ей стало лучше. Но эта болезнь оставила ее очень слабой. У нее случился первый припадок паралича, и недуг незаметно подтачивал ее силы, оставляя с каждым днем всё меньше надежды на выздоровление.

Ей было суждено, так и не восстановив здоровье, умереть в Париже в феврале 1908 года.

В России против меня затеяли долгий судебный процесс за невыполнение контракта, и до его окончания я потеряла, не считая других предложений, которые я не могла принять без моих электрических приборов и костюмов, удерживаемых в качестве залога, ровно 250 000 франков. Во время моего второго сезона в Фоли-Бержер, когда благодаря заботам мсье Маршана моя гримерная была всегда заполнена цветами из-за высокопоставленных гостей, приходивших навестить меня и которым дирекция предлагала шампанское, на мои сборы был наложен арест, и нам часто едва хватало еды. Если бы не жена директора, которая порой присылала нам еду в корзинке, я бы часто танцевала на голодный желудок и потягивала шампанское в гримерной, не имея ничего во рту дома.

Моя работа на сцене была настолько утомительной, что после окончания танца рабочие сцены относили меня в мою квартиру, которая соединялась с театром. Я продолжала эту работу целый сезон, не питаясь достаточно, чтобы поддерживать силы, и всё это время находясь в квартире с дефектной канализацией. В этом, я уверена, кроется одна из причин развития болезни моей матери. Мое здоровье также пострадало до такой степени, что я больше не способна переносить усталость так, как переносила ее прежде.

Впрочем, всё это произошло в силу обстоятельств, и я не хочу никого винить.

Директор театра предоставил мне эту квартиру и распорядился обустроить ее специально для меня, чтобы мне не приходилось выходить на улицу разгоряченной после танца.

С тех пор я никогда не возвращалась в Россию, ибо каждый раз, когда заходила речь о поездке в эту страну, моя бедная мама трепетала от страха, и о том, чтобы предпринять ее, не могло быть и речи.

Это приключение заставило меня поверить по крайней мере в одну вещь — в вдохновение. Ибо если священник в железнодорожном купе не был вдохновлен, то кто же он?

VIII САРА БЕРНАР — МЕЧТА И РЕАЛЬНОСТЬ

Мне едва исполнилось шестнадцать лет. Тогда я играла роли инженю на гастролях, когда на театральном горизонте появилось объявление о том, что величайшая трагедийная актриса современности Сара Бернар, самая выдающаяся из французских актрис, собирается приехать в Америку! Какое событие! Мы ждали его с лихорадочным любопытством, ибо божественная Сара не была простым смертным, как остальные из нас. Она была духом, одаренным гением.

Обстоятельство, которое заставляло мое сердце биться чаще и вызывало у меня обильные слезы, заключалось в том, что я не была уверена в возможности увидеть эту удивительную фею сцены. Я заранее знала, что для такой ничтожной особы, как я, мест не найдется. Газеты печатали колонку за колонкой о ней, и я читала всё, что попадалось мне под руку. В газетах писали, что билеты все раскуплены и что и сотой доли тех, кто хочет ее увидеть, не удастся осуществить свою мечту. Касса была осаждена спекулянтами. Всё это, увы, означало, что для меня почти нет надежды. Я не знаю, бывала ли Сара в Америке раньше, так как я всё время гастролировала с небольшими передвижными труппами в штатах Среднего Запада. Что до меня, это определенно был ее первый визит.

Наконец настал знаменитый день. Пароход с делегациями и оркестром на борту вышел в бухту, чтобы встретить ее. Всё это произвело на меня огромное впечатление. Я видела в этом искреннюю дань уважения гению. Наконец-то она приехала. Она была здесь. Если бы я могла только увидеть ее, хотя бы издалека — с очень большого расстояния!

Но где и как? Я не знала и продолжала читать газеты, буквально опьяняя себя статьями с ее описанием. Это казалось мафией, нереальностью, сказкой.

Наконец она дала свое первое представление. Публика и критики были в восторге от нее — совершенно в восторге.

Актеры и актрисы Нью-Йорка распространили петицию, умоляя ее дать дневной спектакль, чтобы они могли почтить ее и понаблюдать за ее славным искусством.

О чудо из чудес, она согласилась! Я быстро приняла решение.

Недавно приехав в Нью-Йорк, моя мать и я были чужими в этом большом городе. Но к счастью, во мне было полно смелости, сама того не ведая. Когда я узнала, что Сара будет играть в пользу своих коллег-артистов, я сказала матери: «Ну что ж, теперь я ее увижу».

«В Нью-Йорке так много знаменитых артистов, — ответила моя мать, — как ты думаешь, сможешь ли ты достать билеты?»

Я об этом не подумала, поэтому вскочила со словами:

«Тогда мне лучше поторопиться».

«Как ты собираешься это сделать?» — спросила мать.

Я на мгновение задумалась, чтобы обдумать этот вопрос.

«Я не знаю, — ответила я, — но так или иначе я должна ее увидеть. Я отправлюсь к ее театральному директору».

«Но он тебя не примет».

Об этом я тоже не подумала. Но я не хотела слышать ни о каких препятствиях. К тому же на Западе со мной никогда так не поступали. Я еще не до конца осознавала, что люди на Западе проще и доступнее, чем в Нью-Йорке.

Поэтому возражение не показалось мне серьезным, и я отправилась в путь с матерью, которая всегда сопровождала меня и во всем подчинялась мне, в то время как я ни на секунду не сомневалась, что это я во всем подчиняюсь ей.

И вот мы в пути; пройдя полчаса пешком, мы добрались до театра. Директор еще не приехал. Мы сели ждать его. Пришло множество людей. Некоторые задерживались на какое-то время. Другие уходили сразу.

Все они были взволнованы, заняты и выглядели озабоченными. Чего они добивались? Неужели они раскупят все билеты? Толпа продолжала расти до такой степени, что я видела, как мои бедные билеты уменьшаются в перспективе, а затем исчезают вовсе. А я так на них рассчитывала!

Неужели директор так и не придет?

Наконец послышался сильный шум. Группа господ пронеслась как ветер и, не останавливаясь, чтобы посмотреть, что происходит, скрылась за дверью, на которой было написано «Вход воспрещен».

После этого никто из нас не знал, что делать. Все таращились друг на друга. Большинство тех, кто обивал пороги в прихожей, были мужчинами. Мои истощенные нервы больше не позволяли мне ждать, и я шепнула маме:

«Я постучу в дверь».

Она побледнела, но у меня не было выбора. Это был единственный путь хоть к какому-то результату, даже если я рисковала получить остановку сердца от органа, который бился так громко, что, казалось, готов был разорваться.

У меня в голове всё закружилось, и на мгновение я ничего не видела. Тем не менее я приблизилась к двери и тихонько постучала.

Мне казалось, что я совершила преступление, так громко прозвучал этот маленький стук в моих ушах. В ответ прозвучало заунывное повеление войти, и я открыла дверь.

Механически я шагнула вперед и оказалась посреди группы джентльменов, не зная, к кому из них обратиться. Охваченная смущением, я стояла прямо в центре комнаты, пока все разглядывали меня. Затем я собрала всю свою храбрость и сказала всему кругу:

«Господа, я бы хотела увидеть директора этого театра, если можно».

Когда я умолкла, у меня так сильно застучали зубы, что я прикусила язык.

Джентльмен, выглядевший важнее остальных, шагнул вперед и сказал:

«Что вам от него нужно, малышка?»

Боже мой, неужели мне придется говорить снова перед всеми этими людьми? К моему собственному удивлению, я услышала свой собственный голос, словно чужой, произносящий твердым тоном:

«Ну, дело в том, сэр. Я артистка и хотела бы прийти с мамой на дневной спектакль, который Сара Бернар собирается дать для нас».

«Кто вы такая и где играете?»

В этот момент уверенность покинула тон, в то время как голос ответил:

«Вы, наверное, не знаете моего имени, сэр. Оно здесь малоизвестно. Это Лои Фуллер. Я приехала с Запада в поисках ангажемента. Сейчас я нигде не играю, но я думаю, что... впрочем, это неважно... и что, возможно, вы всё же позволите мне... увидеть ее... если я вас очень попрошу».

«Где ваша мама?»

«Там, снаружи», — и я указала на дверь.

«Бледная дама с милым выражением лица?»

«Да, сэр. Она бледная, потому что боится».

«А вы, вы тоже боитесь?»

Твердый голос вернулся.

«Нет, сэр».

Он посмотрел на меня, легкая ироничная улыбка заиграла на его губах, и он сказал:

«Значит, вы считаете себя артисткой?»

Его замечание задело меня за живое, но я чувствовала, что должна стерпеть всё. Тем не менее меня охватило сильное желание заплакать.

Моя самоуверенность вновь дала о себе знать.

«Я никогда так не думала, — ответила я. — Но я бы хотела стать артисткой когда-нибудь, если смогу».

«И вот почему вы так хотите посмотреть игру великой французской трагедийной актрисы?»

«Да, полагаю так. Но я думала только о своем стремлении увидеть ее, и именно поэтому я пришла сюда».

«Очень хорошо, я дам билеты вам и вашей матери».

«О, спасибо вам, сэр».

Директор вытащил из кармана карточку, что-то написал на ней и протянул мне. Это было разрешение посмотреть игру Сары Бернар!

Я посмотрела на карточку и на директора. Он улыбнулся, и я улыбнулась. Он протянул руку. Я протянула обе свои. Держа меня за руки, он сказал мне:

«У вас есть моя карточка. Приходите ко мне. Возможно, я подыщу вам ангажемент, малышка».

Это было новое удовольствие, и не пустое удовольствие, ибо обещание этого человека было суждено исполнить.

«Спасибо, большое спасибо вам, сэр».

Я вышла ослепленная слезами счастья, которые больше не могла сдерживать, и, воссоединившись с матерью, покинула театр.

«В чем дело, моя дорогая Лои? Что они тебе сказали, что ты так плачешь? Что случилось?»

«Мама, мама, у меня есть билет, чтобы увидеть ее — увидеть ее!»

«О, я так рада, дорогая».

«И у меня есть билет для тебя тоже!»

Настал великий день. Мы сидели, моя мать и я, в партере. Вокруг нас сидели американские артисты. В ложах находились директора всех нью-йоркских театров со своими женами. Зал был набит до отказа. Три удара возвестили о поднятии занавеса. Наступила тишина, и спектакль начался. Я не понимала ни слова, и никто вокруг меня, полагаю, тоже. Но все ждали кульминационного момента. Она появилась, и в огромном переполненном зале воцарилась почти мучительная тишина. Каждый затаил дыхание. Она выступила вперед, казалось, едва касаясь земли. Затем она остановилась посреди сцены и окинула взглядом эту аудиторию актеров.

Внезапно разверзся хаос. Зал охвало безумие, и в течение четверти часа она стояла так, не имея возможности начать играть из-за шума в театре, словно она была зрительницей. Она оглядывалась вокруг — заинтересованная, вдохновленная и тронутая. Эта шумная толпа с великолепной искренностью разыгрывала сцену неописуемого восторга.

Наконец воцарилась тишина. Сара Бернар вышла вперед и начала читать свои реплики. Я верю, что поняла ее душу, ее жизнь, ее величие. Она поделилась со мной своей индивидуальностью!

Декорации прошли мимо меня. Я видела и слышала только ее.

Раздались неистовые аплодисменты, за каждой сценой следовали выходы на бис. Затем занавес упал на финальной сцене, за чем последовал лишь новый сильный шум. Затем зрители медленно пошли к выходу, словно сожалея о том, что покидают эту обстановку.

Когда я уходила, золотой голос — тот самый золотой голос — казалось, все еще звучал в моих ушах, произнося слова, которые я не могла понять: «Je t’aime! je t’aime!» Они были подобны звукам хрустального колокольчика, отзывающимся в моем сознании.

Кто бы мог подумать в то время, что бедная маленькая девочка с Запада однажды приедет в Париж, появится там на сцене, в свою очередь перед трепещущей от восторга публикой, и что Сара Бернар окажется в зале с целью аплодировать этой маленькой девочке с Запада, точно так же, как эта маленькая девочка с Запада аплодировала ей сегодня?

Я танцевала в Фоли-Бержер. Во время дневного спектакля кто-то пришел сказать, что Сара Бернар находится в ложе со своей маленькой дочкой. Снится ли мне это? Мой кумир был там. И чтобы увидеть меня! Разве это возможно?

Я вышла на сцену и окинула взглядом публику, заполнявшую зал наверху и внизу. Тихо стоя в своем великом белом облачении, я ждала окончания аплодисментов.

Я танцевала и, хотя она не могла этого знать, я танцевала для нее. Я забыла обо всем остальном. Я заново пережила тот памятный день в Нью-Йорке и, казалось, снова увидела ее такой же изумительной, какой она была на дневном спектакле. И вот теперь это был дневной спектакль, на который она пришла с целью увидеть меня — мой кумир, увидеть меня.

Фото Лафитта ТАНЕЦ ЛИЛИИ

Я закончила.

Она поднялась в своей ложе, она подалась вперед ко мне, чтобы аплодировать — и аплодировать снова. Занавес поднимался несколько раз. В голове у меня всё кружилось. Было ли это наяву? Неужели? Неужели это она?

Настала моя очередь стать зрителем и, поскольку я видела только ее, ее зрителем. И вот так она сыграла для моего глубокого, моего совершенного удовлетворения роль всего зала.

Однажды друг отвел меня в дом Сары Бернар. Это был настоящий визит, но тем не менее он казался мне сном. Я едва могла говорить или дышать. Я едва смела смотреть на нее. Я находилась в присутствии моего божества.

Позже она пригласила меня позавтракать с ней в результате моих уговоров позволить сфотографировать себя одному из лучших фотографов Сан-Франциско, который пересек океан специально, чтобы запечатлеть Сару Бернар в ее удивительной студии. Она согласилась. Я привела к ней своего соотечественника, и она очень любезно позировала ему. Он был так доволен своей удачей, так благодарен, милый человек!

Сара попросила меня прийти и позавтракать с ней в тот день, когда он должен был показать ей пробные снимки.

Ровно в полдень я вошла. Очень скоро она появилась в большой студии, заключила меня в объятия и запечатлела поцелуй на каждой из моих щек. Всё это было так просто, так естественно и в то же время так необыкновенно.

Мы завтракали: Сара сидела в конце стола спиной к окну, устроившись в великолепном кресле, словно на резном троне, спинка которого возвышалась над ее головой, подобно золотому нимбу. Сара снова стала моим божеством. Я сидела по правую руку от нее. Было несколько других приглашенных гостей, чьи имена я забыла, так как моя голова была заполнена ею. Ее голос звучал в моих ушах. Я не понимала ни слова из того, что она говорила, но каждый слог заставлял меня трепетать.

Внезапно объявили фотографа. Сара велела ему войти. Это был милый пожилой джентльмен лет шестидесяти с красивыми белыми кудрявыми волосами. Он выглядел очень довольным собой. Он приблизился к Саре и вложил в ее протянутые руки пачку пробных снимков сделанных им фотографий. Она медленно разглядывала их один за другим. Затем ее золотой голос разразился пронзительными нотами, от которых у меня все внутри сжалось. Я не знала, что она говорит, но видела, как она порвала фотографии на тысячу и один клочок и швырнула их к ногам моего соотечественника. Он не знал французского. Бледный и встревоженный, он попросил меня перевести то, что сказала Сара. Но она не дала мне времени ответить. Она закричала, на этот раз по-английски: «Ужасно! Ужасно!»

«Что она говорит?» — спросил он, приставив руку рупором к одному уху.

Слава богу, он был глух! Я знаком показала ему наклониться ко мне, чтобы я могла шепнуть ему на ухо.

«Она говорит, что эти портреты недостойны вашей работы. Она видела некоторые из ваших поистине чудесных фотографий. Вам придется прийти еще раз и сделать новую попытку».

«О, вот оно что, да? — ответил он с радостной улыбкой на губах. — Она совершенно права. Фотографии нехороши. Но виновата погода. Было недостаточно светло, а это интерьеры. Нам придется постараться несколько раз, чтобы добиться успеха. Вы хотите назначить новую встречу?»

Я пообещала, но без надежды и исключительно потому, что из вежливости должна была пообещать.

Он пожал руку моему божеству и мою руку и удалился.

Саре было суждено в тот день преподнести мне счастливый сюрприз. Она согласилась, когда я попросила ее об этом, позировать снова, и мне жаль было, что старика здесь нет, так она опечалилась из-за боли, за которую была в ответе. Она действительно опечалилась, и это заставило меня полюбить ее еще больше. Ее нрав, слишком резкий, слишком пылкий, только что привел к разрушительной вспышке. И вот теперь та же самая пламенная натура проявила себя милой и доброй.

Однажды в Лондоне я отправилась на банкет на полторы тысячи персон, данный в честь Сары Бернар. Я присутствовала как одна из тех, кто был лично знаком с ней и должен был сидеть за ее столом в центре большого зала. Она опоздала почти на час. Она выразила сожаление, что заставила нас ждать, и обвинила в задержке своего кучера.

В конце банкета председатель произнес длинную речь. Сара в ответ произнесла несколько благозвучных фраз по-английски. Издалека я снова окинула взглядом свое божество. Я услышала, как она говорит на моем родном языке, что она счастлива, и я по-прежнему любила ее.

Однажды в Париже, совсем недавно, объявили о визите коммерческого директора Сары Бернар. Я приняла его, все время гадая, зачем менеджер моего божества пришел ко мне. Он объяснил, что мадам Сара Бернар хочет узнать, не могу ли я дать ей определенные советы по поводу освещения ее новой пьесы «Спящая красавица» («La Belle au Bois Dormant»). Я была настолько больна, что лежала в постели, но встала, чтобы принять его. Я пообещала ему, что приду к Саре на следующий день. Договоренность была передана неточно, и она поняла, что я приду в тот же день. Когда она узнала, что может рассчитывать на меня только на следующий день, она заявила, что я заболела очень внезапно.

Это задело меня за живое, ибо я все еще любила Сару. На следующий день я пришла к ней домой, и она увидела, что я страдаю, так как я не могла вымолвить ни слова. Она заключила меня в объятия и назвала своим сокровищем. Этого было достаточно. Всё, что у меня было, поступало в ее распоряжение, и я бы сделала всё что угодно или отдала всё что угодно, чтобы помочь ей. Я действительно осталась на репетицию, чтобы ознакомиться с тем, что ей было нужно в плане освещения.

В свою очередь, она пришла в мой театр после спектакля, чтобы посмотреть на световые эффекты, которые я установила специально для ее пьесы и с единственной целью — угодить ей. Она привела с собой людей. Ради нее я приняла их всех сердечно. Среди них был ее электрик. Каждый раз, когда я утруждала себя показать что-то Саре, можно было услышать, как электрик говорил:

«Но я могу это сделать. Это легко скопировать. О, я тоже могу это сделать. Это совсем ничего не стоит».

Как всегда во время моих выступлений, зрители находились в темноте, и одна из моих подруг, которая сидела недалеко от Сары, чтобы услышать восхищенные слова, которые та будет произносить, была потрясена тем, что она действительно услышала. А уходя, Сара поблагодарила меня так, как поблагодарила бы любого, засыпая меня любезностями.

На следующее утро управляющий директор театра, в котором я танцевала, объявил в газетах — не посоветовавшись со мной — что Сара Бернар приходила посмотреть на световые эффекты Лои Фуллер в связи с новой пьесой господ Ришпена и Кена «Спящая красавица» («La Belle au Bois Dormant»).

Я послала кого-то к Саре спросить, какой осветительный прибор ей хотелось бы получить.

И вот каков был ее ответ.

«Мои электрики объявили бы забастовку, если бы подумали, что я собираюсь связать с ними кого-то еще. Они говорят, что могут сделать всё, что мне нужно. К тому же речь идет лишь о марлевой занавеске и вращающейся лампе. Тысяча благодарностей Лои».

Одна ли я виновата в своем разочаровании? Я вообразила нечто непостижимое, потому что Сара Бернар — вдохновенная артистка.

Но она также и женщина, и мне потребовалось двадцать лет, чтобы это понять. Она женщина — факт, который я теперь никогда не смогла бы забыть, но она остается моим божеством тем не менее.

IX АЛЕКСАНДР ДЮМА

Однажды вечером в Фоли-Бержер мне принесли две визитные карточки. На одной из них было выгравировано имя министра финансов острова Гаити; на другой — имя мсье Эжена Пуля, также с Гаити.

Какое дело могло быть этим двоим господам до меня? Министр, вероятно, хотел, чтобы я пришла и потанцевала у него дома.

Господа вошли, и в одном из них я узнала своего изгнанника с Ямайки.

Но это требует объяснения.

В 1890 году я была ангажирована актером по имени Уильям Моррис для турне по Вест-Индии. Я должна была быть звездой труппы, ведущим актером которой он являлся.

Одним холодным зимним утром мы выплыли из гавани Нью-Йорка, и едва мы вышли в море, как стали жертвами страшного шторма. Двое суток напролет капитан оставался на мостике, и казалось, нам суждено затонуть. Моя мать и я никогда раньше не совершали океанских путешествий. Мы ужасно болели и, запершись в своей каюте, предполагали, что на море всегда так дела обстоят. Всё, о чем мы сожалели, — это что мы вообще предприняли эту поездку. Разумеется, никто и никогда больше не заставил бы нас сделать это.

Когда мы прибыли в южные воды и волны утихли, мы оценили, какой необычайный шторм так нас раскачал. Несколько дней спустя мы высадились в Кингстоне на Ямайке.

Моя мама, мистер Моррис и я сняли комнаты в том же отеле «Кларендон».

Казалось, мы были там единственными постояльцами. Мы ели в большом зале на первом этаже, на который выходили двери всех комнат.

И все же мы были не единственными гостями, ибо внезапно на сцене появился некий джентльмен.

Сначала мы не обращали на него особого внимания, но постепенно заметили, что он выглядит очень подавленным. Поскольку было исключительно тепло, он всегда был одет лишь в пижаму. Это деталь, которую я случайно запомнила, так как мистер Моррис тоже не носил ничего другого. Жара была невыносимой, но я всегда любила жару из-за хронической склонности к простудам, которая была у меня с рождения.

Однажды я попросила мать и мистера Морриса пригласить новоприбывшего к нашему столу. С сожалением я обнаружила, что общение между нами будет невозможно, потому что он говорил только по-французски, а мы — только по-английски. Однако с помощью пантомимы и большой доброжелательности с обеих сторон нам удалось дать ему понять наше намерение.

Наше вежливое общение заключалось в кивках, улыбках, поклонах и движениях рук и ног туда-сюда. Однако как только мы познакомились, наши отношения сразу же установились на очень удобной основе.

Он ходил с нами в театр каждый раз, когда мы играли, то есть три раза в неделю, и мы ели вместе. За те три месяца, что мы были на Ямайке, я так и не удосужилась узнать его имя. В качестве общего принципа меня всегда меньше волнуют имена моих друзей, чем сами мои друзья.

После Ямайки мы вернулись в Нью-Йорк, и я почти никогда больше не вспоминала о Кингстоне.

Два года спустя, когда я танцевала в Фоли-Бержер, элегантный господин в сопровождении друга попросил о встрече. Им оказался наш компаньон по Ямайке, а его другом — министр финансов Гаити.

Тем временем он выучил английский и смог рассказать мне, что в тот период, когда мы видели его в Кингстоне, прошло всего несколько месяцев с начала революции на Гаити. Отец нашего друга, один из ведущих банкиров острова, был убит, а самому ему пришлось спасаться в небольшой лодке. Его подобрали в море и доставили в Кингстон. Всё время, пока он находился на Ямайке, он пытался связаться со своими друзьями через Нью-Йорк и не мог узнать, живы ли его мать, братья и сестры.

Вскоре после нашего отъезда он возобновил связь со своей семьей и обнаружил, что дела начинают налаживаться. Он вернулся домой и застал всех целыми и невредимыми, за исключением, конечно, его несчастного отца.

Рассказав мне эту историю, которая объясняла его печаль во время нашей первой встречи, он спросил меня:

«Чем я могу быть вам полезен? Кажется, у вас есть всё, что может принести успех, но есть одна вещь, которую я могу сделать и которая, я уверен, доставит вам огромное удовольствие. Я могу представить вас своему старому другу Александру Дюма», — добавил он с милой улыбкой.

«Правда? — сказала я, охваченная радостью. — Вы действительно готовы познакомить меня с автором "Дамы с камелиями"?»

«Обязательно», — ответил он.

Это стоило дюжины поездок на Ямайку, и я горячо поблагодарила его.

Несколько дней спустя он приехал, чтобы отвезти меня в Марли, где жил великий писатель.

Во время поездки в вагоне поезда мсье Пуль научил меня французской фразе, которую я должна была произнести, когда Дюма протянет руку: «Je suis très contente de serrer votre main» («Я очень рада пожать вашу руку»). И конечно, когда настал критический момент, я перекрутила все слова наперекосяк. Вместо того чтобы взять одну его руку, я ухватила обе и с чувством, делая ударение на каждом слове, произнесла: «Je suis très contente de votre main serrée» («Я очень рада вашей сжатой руке»). Я не поняла его ответа, но мой друг позже рассказал мне, что Дюма ответил: «Моя рука не сжата, но я понимаю, что вы имеете в виду, дитя. Мой друг Пуль рассказал мне о своих приключениях на Ямайке, и я открываю свое сердце и руку к вашим услугам».

Жест, который он сделал, — единственное, что я запомнила, ибо всё остальное было для меня китайской грамотой.

С этого времени между нами завязалась великая дружба, великое сочувствие, хотя мы были не в состоянии понимать друг друга. Из всех важных людей, которых я встречала, немногие производили на меня такое очарование, как Дюма. Сначала немного холодный, почти зажатый в манерах, при дальнейшем знакомстве он становился изысканно любезным и обладал галантностью, напоминающей прекрасные манеры былых дней. Сначала его слова оставались для меня непонятными, но постепенно, по мере того как я осваивала французский язык, я подпадала под неотразимое обаяние его беседы с ее прекрасно логичными и закругленными фразами, украшенными сверкающими вспышками остроумия. У Дюма было фактически два голоса, два стиля речи: один, который он использовал в обычных обстоятельствах, например задавая определенные вопросы или отдавая приказания; другой — тот, в котором он обсуждал тему, глубоко его интересовавшую.

Очень высокий, с несколько мечтательным видом, он подолгу разглядывал вас, в то время как в глубине его глаз мерцал свет глубокой и умной доброжелательности.

Его руки, хорошо вылепленные и крупные, были очень красивы, и у него была почти женская любовь к ухоженности.

Однажды за завтраком кто-то спросил меня, очень ли я люблю мсье Дюма, и я ответила по-французски, который всё еще понимала лишь несовершенно: «Я очень люблю ее».

Дюма, сотрясаясь от смеха, сказал что-то, чего я не уловила, но что перевели мне следующим образом:

«Он говорит, что его принимали за самые разные вещи, но никогда еще — за женщину».

Дюма снова улыбнулся и поцеловал мне руку — обстоятельство, которое я всегда помнила.

В другой раз мы были в Марли-ле-Руа, и граф Примоли сделал несколько наших фотографий и фотографий сада, в котором осталась лишь одна желтая роза.

Дюма сорвал этот цветок и подарил мне.

«Мой дорогой сер, — сказала я, — это последняя роза в саду. Вы не должны отдавать ее мне».

Мсье Пуль, выступавший в роли переводчика, передал этот ответ:

«О, ну хорошо. Раз она так ценна, что вы дадите мне взамен?»

Я ответила, что женщина может дать только одно за столь прекрасную мысль, на которую намекает роза.

«И что же именно?» — спросил он.

Я притянула его лицо к своему и поцеловала.

Фото Эллиса ЛОИ ФУЛЛЕР И АЛЕКСАНДР ДЮМА

В этот самый момент граф Примоли сделал наш снимок — снимок, которым я никогда не имела удовольствия обладать. Однако у меня есть кое-что получше фотографии. Я сохранила розу.

Беседуя с Дюма, я узнала от него кое-что такое, о чем буду думать всю свою жизнь. Однажды, всё так же с помощью мсье Пуля в качестве переводчика, мы говорили о «Даме с камелиями», о полусвете и характере составляющих его женщин. Тогда он произнес нечто такое, чего я никогда не забуду:

«Когда мы находим творение божье, в коем не замечаем ничего хорошего, ошибка, возможно, кроется в нас самих».

В другой раз я правила двумя симпатичными арабскими пони, которых Дюма купил для своих внуков. Мы доехали до подножия холма, и лошади стремились взобраться на него как можно быстрее.

Он сказал мне:

«Сдерживай их. Им придется дожить до совершеннолетия, чтобы понять, что в гору не следует подниматься галопом».

Когда я спросила: «Что заставляет их так бежать?» — он ответил:

«Они похожи на людей. Они хотят поскорее отделаться от всего, что их раздражает».

Однажды Александр Дюма зашел навестить меня в «Гранд-отель», и с тех пор окружающие стали смотреть на меня как на существо не от мира сего, ибо было широко известно, что Александр Дюма наносит визиты так же редко, как и королева Англии.

В последний раз я видела его в Париже на улице Ампер, где он жил в великолепной квартире.

Я помню, что с ним был некий мсье Сингер, старый друг Дюма, который спросил его, не «стесняет» ли он, и поднялся, чтобы попрощаться. Дюма взял его под руку и, протягивая мне свободную руку, сказал:

«Стесняешь! Ни в коем случае. Все мои друзья должны знать Лои и любить ее».

Когда я прощалась с ним, он поцеловал меня в лоб и подарил большую фотографию, увеличенную с его детского портрета. На фотографии были такие слова:

«От твог маленького друга Александра».

И это одно из моих самых дорогих воспоминаний.

X МСЬЕ И МАДАМ КАМИЛЬ ФЛАММАРИОН

В Америке у нас есть великая актриса по имени Моджеска. Она одна из самых интересных женщин, каких я когда-либо встречала. Она полька, изгнанная из собственной страны и вышедшая замуж за графа Бозенту. Хотя у нее есть титул и она весьма аристократична по рождению, ей присущи те концепции свободы, которые обычно приписывают нигилистам. Собственно, именно по этой причине ее собственные имения и имения ее мужа были конфискованы, а сами они изгнаны. Это должно было случиться около 1880 года или чуть раньше.

Затем они добрались до свободной Америки, обосновались там, и графиня решила выйти на сцену.

К ее великому изумлению и изумлению всех остальных вскоре стало очевидно, что в ней горит священный огонь. Она стала великой актрисой. В Америке мы любим ее так, будто она родная дочь нашей земли.

Вскоре после моего первого выступления в Фоли-Бержер какая-то дама попросила о встрече со мной. Это была графиня Вольска, тоже полька и подруга Моджески. Она тоже жила в изгнании со своим отцом, который осмелился написать революционную книгу под названием «Польский еврей».

Благодаря доброте графини Вольской я познакомилась с мсье и мадам Фламмарион. Я никогда не забуду впечатление, которое произвел на меня Камиль Фламмарион, когда графиня впервые привела меня к нему домой на улицу Кассини. На нем был пиджак из белой фланели, обшитый по краю красным кружевом. У него была настоящая копна волос, образовывавшая вокруг головы нечто вроде чепца. Это было настолько поразительно, что я не смогла сдержать восклицания. Мадам Фламмарион тогда сказала мне, что ей часто приходится состригать часть локонов, ибо волосы ее мужа росли с такой силой, что он от них страдал. Затем она показала мне диванную подушку и заметила: «Вот куда я складываю его волосы после стрижки».

Чтобы составить точное представление о прическе Камиля Фламмариона, вам нужно лишь умножить шевелюру Падеревского на двенадцать.

Во время моих выступлений в роли Саломеи в «Атене» мсье и мадам Фламмарион заглянули однажды вечером в мою гримерную после спектакля вместе с Александром Дюма. Поскольку там было много других людей, я поначалу не заметила, что эти два мужчины не разговаривают друг с другом. Наконец я осознала это и с большим удивлением спросила: «Неужели две самые выдающиеся личности в Париже не знакомы друг с другом?»