«Пятнадцать лет в аду»

По мере того как ночь шла к концу, двое или трое парней протрезвели настолько, чтобы спрятать кувшин, который они припрятали в кукурузном стоге. Они дотащили остальных из нас до постели, хотя один из участников проснулся в ящике для дров головой вниз и с ногами, свисающими с края ящика. Только те, кому посчастливилось оказаться в подобном состоянии, могут понять наше умственное и физическое состояние. Пересохшие губы, обожженные языки, саднять горло, стучащие виски и жгучий стыд были нашими неоспоримыми спутниками. Так мы проснулись утром в день, назначенный для выставки — выставки, на которой нам предстояло предстать перед нашим уважаемым учителем, друзьями и родственниками, а также всеми жителями окрестных мест. Рано утром мы начали готовиться к дневным трудам, обратившись к тому самому кувшину, который совсем недавно лишил нас рассудка и поверг в грязь и снег. Мне достался лишь один большой глоток этой отравы, и мне удалось сносно справиться со своей ролью; некоторые же из парней перебрали лишнего и ничего не смогли вспомнить, так что они с треском провалились, прятались за занавесками, и, в общем и целом, мы не сделали ровным счетом ничего для успеха выставки или для того, чтобы заинтересованные лица остались довольны нашими выступлениями. Некоторые из парней, выступавших в тот день на сцене, уже мертвы; но другие живы, и среди них я не единственный, кто корчится в кольцах змея-алкоголя, хотя ни один из них не пал так низко, как я. Если бы в то время мне было позволено приподнять занавес и заглянуть в будущее сквозь неосвещенные годы позора, утомления и страданий, я думаю, это ужасное видение удержало бы меня навсегда на пути, который с каждым шагом становился лишь темнее и невыносимее. Я продолжал действовать в том же духе, увеличивая продолжительность и частоту моих вечно повторяющихся запоев, вплоть до окончания учебного года.

Мне было почти двадцать лет, и оттуда я отправился в Цинциннати учиться в колледже. Здесь возможности потакать моему наследственному аппетиту — сделанному острым и жгучим и становившемуся все острее и жгучее от потакания ему — были повсюду вокруг меня. Мои спутники были старше и дальше продвинулись по дороге к гибели, чем я. Мои шаги к проложению пути, ведущего прямиком в вечный костер, были стремительнее, чем прежде. Учась в колледже, я не мог не заметить, что самые яркие и одаренные — те, чьи перспективы на будущее были наиболее радостными и светлыми — были именно теми, кто чаще всего топил свои надежды и подрывал свои силы и энергию в алкогольных стимуляторах. О, как живо я припоминаю примеры ниспосланного небесами гения, таланта, здоровья и способностей, принесенных в жертву на хуже чем кровавом теокалли этого отвратительного и слизистого дьявола — Невоздержания! Сколько великих умов вместо того, чтобы возвышенно шествовать по широким, глубоким и величественным путям мысли, застревали в сетях и преградах опьянения и тем самым не просто лишались возможности исследовать области бессмертной истины! Сколько людей заигрывали с сиренами кубка с вином, пока всякая способность бороться с великими предметами не была утрачена безвозвратно! Как много в мировой истории примеров великих умов, оскверненных и разрушенных алкоголем! Оглянитесь назад и вокруг себя на жизни ярчайших литературных гениев и посмотрите, сколько из них находятся под пагубным чарованием этой Цирцеи! Подумайте о богатых интеллектах, чье сияние преждевременно увяло и погасло во тьме алкогольной ночи! Какие надежды разрушил алкоголь! Какие зароки он нарушил! Какие обещания он загубил! Подумайте о любом из этих обстоятельств или обо всех вместе и поспешите повторить вслед за доктором Джонсоном, что этот порок пьянства, если предаваться ему долго, делает знания бесполезными, остроумие — смешным, а гениальность — презренной. О, сколько потерянных сынов земли, чьи светильники гениальности вспыхивали лишь для того, чтобы осветить их путь к могиле, могли бы обрести наследие бессмертной славы, если бы не этот порок, или болезнь, как ее можно назвать.

Я пишу это в надежде, что сие послужит предостережением, к которому прислушаются как интеллектуалы земли, так и непросвещенные. Образованный человек сильнее подвержен пагубному влиянию крепких стимуляторов, нежели человек непросвещенный. Никогда не было более великого или опасного заблуждения, чем столь часто повторяемое утверждение, будто мыслительные способности подстегиваются употреблением стимулирующих напитков или наркотиков. О, говорят некоторые, Байрон обязан значительной долей своего вдохновения джину с водой, и в этом заключалась его Кастальбия. Чпуньк! Чушь собачья! Его высшее вдохновение исходило от красоты мира сего и от Бога. Утверждают, будто лорд Бругем произносил свои самые блестящие речи под воздействием старого портвейна. Рассказывают, что Шеридан выступал с самыми искрометными речами, будучи «навеселе». Эжен Сю находил свой гений в бутылке кларета; Свинберн — в абсенте, и так далее. Но кто возьмется судить, что эти великие мужи потеряли и потеряют в итоге из-за этого форсированного метода? Доктор В.Б. Карпентер, говоря о предполагаемой пользе алкоголя в поддержании жизненных сил, категорически заявляет, что употребление алкогольных стимуляторов опасно и пагубно для человеческого разума, однако признает, что у большинства людей его употребление сопровождается временным возбуждением умственной активности, раздувающим искры гениальности в яркое пламя или помогающим продлить умственные усилия тогда, когда силы нервной системы в противном случае истощились бы. Признайте это, а затем ответьте, не на подобных ли свидетельствах зиждется расхожее мнение о том, будто алкоголь служит источником вдохновения или помогает организму выдерживать необычные умственные нагрузки. Это представление столь же ошибочно, сколь и не менее распространенное заблуждение о том, что алкогольные стимуляторы увеличивают способность к физическому напряжению. Физиологически установлен факт: спад умственной энергии, следующий за чрезмерным возбуждением от алкогольных стимуляторов, ничуть не меньше спада физической энергии после их употребления. В обоих случаях прилив сил и бодрости кратковременен, а спад и утрата превосходят возросшую энергию и приобретение. Влияние алкогольных стимуляторов, по-видимому, заключается главным образом в побуждении к активности созидающих и комбинирующих способностей, тех, что порождают возвышенные образы поэта и художника. Неудивительно, что люди, обладающие столь великолепными способностями, прибегали к алкогольным стимуляторам как к средству получения кратковременного возвышения этих сил и спасения от периодов подавленности, которым подвержены они сами и другие люди с менее тонкими организациями. Нельзя также отрицать и то, что многие из тех произведений искусства, которые наиболее ярко отмечены печатью вдохновения гения, были созданы под воздействием стимулирующего влияния спиртного. Но с другой стороны, нельзя сомневаться и в том, что упадок сил, следующий за высокой степенью умственного возбуждения, как уже отмечалось, столь же велик по своему характеру — упадок настолько сильный, что порой он временно парализует способность к труду. Отсюда вовсе не следует, будто авторы упомянутых творений действительно извлекли пользу из применения этих стимуляторов.

Общий опыт свидетельствует о том, что гениальные люди, которые привычно прибегали к алкогольным стимуляторам для возбуждения своих способностей, умирали в молодом возрасте — словно в результате преждевременного истощения своей нервной энергии. Моцарт, Бёрнс, Байрон, По и Чаттертон могут служить яркими примерами подобного исхода. Следовательно, хотя их свет мог гореть ярче, подобно горючему веществу в атмосфере кислорода, расход материала шел быстрее, и хотя без такой поддержки их свет мог бы сиять более сдержанным блеском, мы не можем не верить, что без нее он был бы ровнее и не угас бы преждевременно. Мы также можем сомневаться в том, что лучшие поэмы и лучшие картины были созданы — даже теми, кто привык выпивать — именно в ту пору, когда они находились под воздействием алкоголя. Обычно мы не замечаем, чтобы люди, наиболее выдающиеся благодаря сочетанию способностей, именуемых талантом или гениальностью, были склонны прибегать к алкогольным стимуляторам с целью усиления своих умственных способностей, ибо та спонтанная активность ума, которую склонен возбуждать алкоголь, неблагоприятна ни для упражнения наблюдательных способностей, столь важных для воображения, ни для рассудка, ни для устойчивой концентрации на каком-либо предмете, когда желательно глубокое исследование или ясное видение.

Иллюстрацией тому служит привычка практикующих игроков, которые, собираясь вступить в состязания, требующие острейшей наблюдательности и проницательнейшего расчета и сопряженные с крупной ставкой, всегда сохраняют хладнокровие либо за счет полного воздержания от ферментированных напитков, либо за счет употребления слабейших из них в очень малых количествах. Мы обнаруживаем, что большая часть той интеллектуальной работы, которая наиболее расширила пределы мысли и человеческого знания, была проделана людьми трезвыми, причем многие из них пили исключительно воду. К последней категории можно отнести Демосфена, Джонсона, Галлера, Бэкона, Мильтона, Данте и др. Джонсон, правда, был большим любителем чая. Вольтер временами пил кофе в чрезмерных количествах, а изредка — небольшое количество легкого вина. То же делал и Фонтенель. Ньютон утешал себя табачным дымом. О Локке, чья долгая жизнь была посвящена постоянному умственному труду и который помимо выдающихся успехов в избранной сфере казался одним из самых эрудированных людей своего времени, хорошо знавший его человек оставил следующее недвусмысленное свидетельство: его рацион ничем не отличался от рациона других людей, за исключением того, что обычно он не пил ничего, кроме воды, и он полагал, что именно такое воздержание сохранило ему жизнь на столь долгий срок, несмотря на от природы слабое телосложение. В дополнение к этим примерам, которые я привел подробно, я мог бы упомянуть и случай Корнаро, старого итальянского философа, который в возрасте тридцати пяти лет обнаружил себя на одре скорби и неминуемой смерти из-за невоздержания. Он исправил свой образ жизни и на протяжении более чем восьмидесяти последующих лет благодаря умеренному житию прожил счастливо и проделал всю ту важную работу, которая поставила его имя в один ряд с именами людей великих умственных способностей.

ГЛАВА V.

Уход из колледжа — Расшатанные нервы — Летние и осенние дни — Улучшение — Пикники — Падение — Несвоевременная буря — Пиво и эль Кроуфорда — Пивные драки — Сельскохозяйственные ярмарки и их влияние на мою жизнь — Моя упряжка белых волов — «Красная лента» — «Некий Макфиллипс» — Как я добрался домой и в каком виде обнаружил себя утром — Мучения моей матери — День преподавания в тяжелых условиях — Снова тихий — Изучение права в Коннерсвилле — «В разгуле» — Что означает разгул.

Я покинул колледж весной 1866 года и вернулся домой на ферму, где провел летние и осенние месяцы в крайне нервозном и недовольном состоянии. Более четырех месяцев мое психическое состояние граничило с помешательством — до такой степени употребление спиртного расшатало мою нервную систему. Я испугался своего состояния и на какое-то время воздерживался от питья, а если и пил, то в малых количествах. Но свежий воздух и та нехитрая работа, что я выполнял на ферме, вскоре исцелили меня. По мере того как лето шло к концу, я посещал увеселительные мероприятия и находил не счастье, а лишь минутное забвение среди веселых компаний на пикниках в лесу. Мне также выпала высокая честь лично руководить двумя такими празднествами, оба из которых проходили в лесу Хораса Эллвелла на неспетых, но классически живописных берегах запрудного озера Тома Холла возле деревни, носящей историческое и громкое имя Рали. Мне удалось благополучно пережить первый пикник, не напившись. Я имею в виду, главным образом, то, что в течение дня я оставался трезвым — то есть достаточно трезвым, чтобы никто не догадался, будто я выпил больше одного-двух раз; но в ту ночь на балу в Луисвилле я грянул оземь, или, выражаясь более буквально и без риторики, свалился с лестницы и едва не свернул себе шею. Будь я трезв, это падение положило бы конец моему жалкому и никчемному существованию прямо там и тогда; но дабы кто-то не стал утверждать на этом основании, что виски все же порой спасает жизни, я попрошу их помнить: будь я трезв, я, скорее всего, и не упал бы.

В планы следующего пикника безжалостно вмешалась свирепая буря с ветром и дождем, разразившаяся за день до назначенного срока. Вода смыла древесные опилки, которыми для удобства танцоров посыпали землю, в бурный мливоручей Холла, а оттуда — в бушующий и вздувшийся Флэт-Рок. Этот, как и другие ручьи, так поднялся, что и речи не могло быть о том, чтобы их вброд переправиться. Парни добрались до места без труда, и многие из них там побывали, однако девушки не горели желанием рисковать жизнью ради сомнительного дневного развлечения, и потому пикник сорвался в самом начале. Молодые люди — включая, разумеется, и меня — решили во что бы то ни стало предаться тому, что именовалось «весельем», и с этой целью весь день толпились в Рали. У мистера Сэма Кроуфорда имелись в изобилии пиво и эль, и я хочу сказать: если и найдутся столь наивные люди, которые сомневаются в том, что пиво и эль опьяняют, они перешли бы от сомнений к вере в способность этого пойла опьянять людей, если бы испытали или увидели то, что творилось в Рали в тот день. Они были бы готовы подтвердить в любом суде, что пиво не просто пьянит, но, будучи принято в достаточном количестве, доводит мужчин до скотского опьянения и преисполняет их духом звериной жестокости. В тот день произошло по меньшей мере четыре драки с достаточным количеством разномастного вопля, ругани и брани, чтобы обеспечить ими еще сотню подобных сборищ. Я был пьян — так пьян, что под конец уже не знал, Бенсон я или Беннингтон. Полагай я себя последним, наверняка бы присягнул на этом, если бы зашел такой разговор, но разговора не возникло. Я не дрался, поскольку, как я уже говорил, у меня, судя по всему, был инстинктивный страх натворить что-нибудь ужасное в случае ввязывания в драку с кем-либо. Подобно Фальстафу, я, пожалуй, был трусом по инстинкту. Впрочем, мне всегда казалось, что гудибрасовский афоризм достоин применения, ибо нет ничего очевиднее того факта, что

"—He who runs away

May live to fight another day."

С того времени и до начала сезона окружных ярмарок, пять или шесть недель спустя, я сохранял трезвость. Окружные ярмарки, замечу я, и особенно ярмарки округа Раш, внесли больший вклад в развитие моей губительной карьеры — карьеры, которая запятнала летопись моей жизни и отметила едва ли не каждую страницу ее истории (свидетельство тому — эта биография) пятнами позора, раздоров и нечестивых страданий, — чем любая другая причина внешнего толка. Я был совсем молодым, когда впервые начал привозить на ярмарку скот для показа на конкурсах. Я всегда являлся в первый день и оставался до самого закрытия ярмарки, пропадая на ее территории и днем, и ночью. В моем характере таился бродяжнический элемент, который идеально гармонировал с подобным образом жизни. Люди, с которыми я общался, в массе своей принадлежали к той категории, что любит выпить в одиночку или в компании, и у каждого при себе был свой кувшин любимого виски, которое считалось надежным средством от простуды и холода в непогоду, а также от зноя и лихорадки — в жару. Если приглашали выпить, правило предписывало немедленно принять предложение и отплатить любезностью при первой же возможности.

В те дни я был гордым обладателем упряжки белых волов и непременно выставлял их на каждой доступной мне ярмарке, поскольку они неизменно завоевывали Красную ленту — тогдашний знак первого приза. Увы, для меня она значила совсем не то, что теперь! Она означала все что угодно, только не абсолютную трезвость; она была безошибочным признаком пьянства, она повествовала о позорных оргиях, о днях разгула и ночах мучений, проведенных вовсе не в скотском сне. Теперь эта лента — символ священной трезвости, а тогда она была сувениром дней беспорядка и злодеяний.

Зимой я устроился учителем в окружную школу и три месяца ухитрялся держаться сносно — то есть напивался не больше трех-четырех раз, да и то по субботним вечерам и воскресеньям. В одно воскресенье — в самый морозный день той зимы — я отправился в Фалмут и заглянул в питейное заведение, содержавшееся неким Макфиллипсом. Находясь там, я выпил одиннадцать рюмок виски. В девять вечера, как сквозь туман помню я, я взобрался на лошадь и тронулся домой, и с той минуты до следующего дня я не имел ни малейшего представления о том, что происходило. Судя по тому, как сильно я былбит и помят, я полагаю, что задел едва ли не каждый угловой забор на пути от заведения Макфиллипса до дома. Мои ноги находились в плачевном состоянии, сделавшись черно-бурыми и являя собой жуткое зрелище. Подъехав к калитке, ведущей во палисадник моего дома, я свалился с лошади и грохнулся на землю беспомощным куском глины. Я пролежал на земле, в снегу, пока не отморозил руки, ноги и уши. Когда я добрался до дома, было около трех часов утра. Так мне рассказывали, ибо сам я не помнил, как добирался, и воистину ничего из происходившего в памяти не отложилось.

Когда сознание вернулось ко мне, я обнаружил себя завернутым в одеяло, лежащим в постели с горячими кирпичами в ногах. Я находился в комнате отца с матерью, и первым предметом, встретившим мой блуждающий взгляд, было лицо моей матери. Выражение, с которым она смотрела на меня, никогда не изгладится из моей памяти. В нем читались скорбь и смертная мука. Увидев меня, она встала с постели и с потоком слез и истошным вокриком позвала домочадцев, чтобы попрощаться с ними; она говорила, что умирает — что это я ее убил. Я вскочил с постели в таком ужасе страшных страданий, душевных и физических, какой никогда не обрушивался на тело и душу смертного человека. Я чувствовал, как мое сердце колотится и бьется так, будто собирается выпрыгнуть из груди; горячая, шипящая кровь прилила к моему болящему, лихорадочному мозгу, а по ледяному лбу градом катился пот. Я вряд ли испытал бы большие физические муки, пронзи мое дрожащее тело тысяча мечей, и моя несчастная душа не испытала бы более невыносимой боли, будь она заточена в обителях проклятых. Прошло немало времени, прежде чем воцарилось нечто похожее на покой; как только это произошло, кто-то из домашних вышел к калитке, подобрал мою шляпу и взял под уздцы коня, на котором я приехал. Тем утром я поплелся в школу с печальным, тяжелым сердцем. Когда мои ученики вошли, они, казалось, поняли, что со мной что-то не так, и в течение дня их изумленные взгляды то и дело обращались ко мне, будто они искали объяснения моему внешнему виду. День выдался долгим и томительным — днем, подобным многим другим с тех пор, полным глубочайшего отчаяния. Около полудня одна моя нога так сильно опухла, что мне пришлось снять сапог, а к моменту окончания занятий она распухла настолько, что всунуть сапог обратно я уже не мог; и мне пришлось идти домой пешком целый милю по промерзшей земле, защищая ногу лишь шерстяным носком. При моем появлении в доме мать залилась слезами. Должно быть, я представлял собой жалкое зрелище, и все же сколь мало я заслуживал потока бесценного сочувствия, обрушенного на меня. В ту ночь и во многие последующие ночи забраться в постель удавалось лишь одним способом: приставив к кровати старомодный стул с перекладинами на спинке, я вскарабкивался по ним перекладина за перекладиной, пока не оказывался наравне с кроватью, после чего разжимал руки и валился на матрас.

Излишне говорить, что я твердо решил и искренне чувствовал: я больше никогда не прикоснусь к спиртному, которое ведет к безумию, страданиям и смерти. Какое-то время я держал слово; и да поможет мне Бог завершить рассказ признанием, что я больше никому не позволил пропустить ни единой капли сквозь мои губы. Но я пишу автобиографию и уже говорил вам, что не стану уклоняться от правды. А потому мне придется поведать о других, еще более отчаянных и позорных эпизодах пьянства.

Весной 1867 года я отправился в Коннерсвилл и начал изучать право у достопочтенного Джона С. Рида. К несчастью и, боюсь, умышленно, я завел знакомства среди самых распущенных, праздных и невоздержанных молодых людей города и выбрал их себе в товарищи. В Коннерсвилле тогда жили — и живут поныне — некоторые весьма состоятельные граждане, которые позволяли своим сыновьям расти без особого присмотра, по большей части в праздности. Как и следовало ожидать, родительское равнодушие в сочетании с природными наклонностями сыновей привело последних к погибели. Теперь я припоминаю нескольких тех молодых людей, которые превратились в безнадежных и полных калек. Праздность и распутство сделали свое страшное дело в каждом знакомом мне случае.

Я немного читал законы и много пил виски, и, как следствие, текущее время по большей части было хуже чем потеряно. До этого периода мои запои длились не дольше дня и ночи. Теперь же они не ограничивались одним днем: отправляясь в так называемый «настоящий запой», я мог пропадать два-три дня, а то и пару-тройку недель, прежде чем возвращался. Возвращался! Откуда? Читатель слишком хорошо знает.

Уйти в запой! Это мрачные и раздирающие сердце слова. Уйти в запой! О, сколько страданий за ними кроется! Уйти в запой! Читатели, все до единого, я надеюсь, вам никогда не доведется услышать, будто вы ушли в запой. Уйти в запой — значит растратить силы, без которых невозможно вести битву жизни; это значит промотать деньги, которые могут отчаянно понадобиться вам на предметы первой необходимости и которые лучше было бы бросить в огонь и сжечь, чем потратить подобным образом; это значит погасить свет честолюбия, растоптать надежду, похоронить радость, разрушить способности разума, пренебречь долгом, бросить семью и в конечном счете совершить самоубийство. Поджог мог шагать рядом с вами во время запоя, а багровое убийство могло ухмыляться вам в лицо с кинжалом наперевес, и смерть следовала по пятам, готовая тысячей способов сокрушить вас. Не уходите в запои. Подумайте об их жалости, о причиненном зле, о позоре, угрызениях совести, страданиях. Предаваться запоям лишь время от времени не выйдет. Некоторые мужчины держатся трезво неделями и даже месяцами, но день рождения, свадьба, национальный праздник, приступ хандры или полоса удачи выводят их из равновесия, привычка прорывается, подобно тлеющему пламени, и на какое-то время все кончено. Такие люди лишь притупляют, но не убивают кобру невоздержания, и рано или поздно последует другой исход: змея убьет их. Рептилия отличается живучестью, и до тех пор, пока теплится жизнь, сохраняется опасность от смертоносного яда ее зубов. Тем, кто никогда не приобретал привычку пить, лучше умереть сразу, чем дожить до ее приобретения. Те же, у кого она уже есть, должны обуздать ее и никогда не идти на компромисс. Благие плоды месяцев воздержания могут быть сметены за один час. Приоткройте шлюзы потакания своим слабостям хоть на малейшую долю, и поток прорвется сквозь них, потопив любое благодентвенное решение. Его течение почти непреодолимо. За днями пьянства следуют месяцы самоотречения — все утрачено, и постыдные результаты не заставят себя ждать повсюду. Жен доводят до отчаяния, матерей — до исступления, детей — до нищеты. За этим следуют деморализация, голодная смерть и проклятие. Друзья разлучаются, дома опустошаются, а души низвергаются в самый ад, и тем не менее люди продолжают легкомысленно и даже шутливо говорить о том самом явлении, которое ведет к столь ужасным утратам и страданиям — об уходе в запой.

Запои не только уничтожают всякую способность к полезной деятельности, пока они продолжаются, но и требуют тех жизненных сил, что мудро накапливались в организме на случай возможных бедствий, когда болезнь и природные недуги овладеют разумом или телом. Сегодняшний запой заимствует у завтрашнего дня, или у следующей недели, или у месяца, или года то, что невозможно восстановить. Одутловатое лицо, тупой, стеклянный взгляд, вороватый испуганный и стыдливый взор, дрожащая походка — все это свидетельствует о разрушениях, вызванных вовсе не ходом времени. И впрямь, бег лет не способен породить подобных последствий, ибо сколь бы безжалостными и изнурительными ни были пролетающие дни и месяцы, их естественные результаты разительно отличаются от тех, что порождены злоупотреблением силами природы. К тому же многие люди, представляющие собой разбитые развалины, все еще молоды годами, и роса молодости — не будь распутства — вполне могла бы еще блестеть на их лбах.

Именно в этот период аппетит вспыхнул страшным пламенем, которое опалило саму жизнь и сожгло каждую энергию моего существа. Он стремительно превращался в поглощающую, алчущую, пожирающую страсть, подчиняющую саму мою душу своему жуткому тиранству. Мои приступы учащались, а их продолжительность все затягивалась. Я оставался пьян по восемь-десять дней, пока не доходил до такого нервного истощения, что не мог уснуть, и ночь за ночью подсчитывал часы в томительном ожидании утра; когда же оно являлось со своим благословенным светом, постепенно прорисовывающим узор на обоях, это заставляло меня прятать лицо в постельное белье и желать, чтобы наступила черная и бесконечная ночь, которая укроет меня от мира и моих страданий. Естественно ожидать, что после таких лихорадочных и не приносящих облегчения бдений я в муках искал открытое окно и омывал ноющий, пульсирующий лоб прохладным, чистым воздухом. Наконец мое состояние стало столь плачевным, что друзья послали отцу весть, чтобы он приехал и забрал меня, что он и сделал. Находясь в Коннерсвилле, во всех моих мрачных и безрадостных испытаниях Уильям Бек был моим другом и помощником. Он никогда тогда не оставлял меня и не оставлял с тех пор, неизменно оставаясь моим верным и сочувствующим другом — другом, чья ценность дороже золота и к которому я питаю глубочайшие чувства благодарности. Я вернулся домой с отцом и пробыл там несколько месяцев, все это время сохраняя трезвость. Большую часть времени я усердно занимался изучением права, делая быстрые успехи.

Полагаю, я еще не упоминал о том, что в промежутках — долгих или коротких — между моими запоями я полностью воздерживался от употребления крепких спиртных напитков. Я никогда не умел и никогда не пил умеренно. Одна рюмка неизменно разжигала в моей крови такой пожар, что я был не в силах помешать ему перекинуться в грандиозный пожар. Множество раз меня обвиняли в том, что я «пью исподтишка», как говорится, но каждое подобное обвинение лживо. Меня также обвиняли в употреблении опиума. Я знаю жалкого негодяя, запустившего эту ложь — ибо это ложь, — и бедного дурака, который ее повторил. В течение пяти лет мой аппетит порой бывал настолько свиреп, что, повторяю, прикоснись я острием тончайшей иглы к алкоголю и поднеси ее к языку, я бы напился, даже если бы знал, что это опьянение повергнет мою душу в ад и вечные муки. О аппетит, холодный, жестокий, бессердечный, проклятый, поглощающий, пожирающий аппетит! Никакая другая хворь в мире никогда не терзала человека так, как ты. О, если бы я мог запечатлеть тебя во всей твоей проклятой отвратительности письменами неувядающего огня и начертать их на своде небес, дабы они пылали вечным предупреждением для всех грядущих поколений.

ГЛАВА VI.

Адвокатская практика в Рашвилле — Светлые перспективы — Увядание — От плохого к худшему — Смерть моей матери — Мое торжественное обещание ей — «Растоптано, о Боже!» — Размышления — Мои угрызения совести — Память о матери — Долг молодого человека — Блаженны чистые сердцем — Могила — Молодой человек, не убивай свою мать — Ром — Нож, который никогда не бывает красным от крови, но который рассек души и зарезал до смерти тысячи — Опустошение и смерть, таящиеся в алкоголе.

Моим следующим шагом стал переезд в Рашвилл, где я открыл контору и начал заниматься адвокатской практикой. Какое-то время я держался трезво и преуспевал в профессии настолько, что с самого начала с лихвой покрывал свои расходы. По правде говоря, мои перспективы блестящей юридической карьеры казались самыми лестными. Раздавалось множество предсказаний о том, что меня ждет необыкновенное будущее, но, увы, к процветанию я оказался способен не больше, чем к невзгодам. Мой аппетит до такой степени жаждал стимуляторов, что это меня истязало. Он дремал неделями, как бывало и после, лишь для того, чтобы в конце концов проявиться с силой урагана. Пока он казался спящим, он набирался сил. В тот момент, когда он меня поверг, я квартировал вместе с другими людьми в доме пожилой вдовы. Настолько полно я превратился из человека в нечто низкое, что заявился к ней в дом и рухнул на пол у входной двери в стельку пьяным. Хозяйка велела отнести меня обратно в контору, где я пролежал бревном, будучи совершенно бесчувственным, до следующего утра. Проснувшись, я ничего не помнил из того, что произошло. Друзья рассказали мне о моем падении в доме и о том, как они перенесли меня в контору. Я горько корил себя, но прошло немало дней, прежде чем у меня хватило смежности показаться на улице, столь сильны были мой стыд и чувство позора. Время смягчает самые дикие угрызения совести, и спустя несколько недель я вернул себе душевное спокойствие. Но, к несчаростью, большинство моих знакомых принадлежало к числу молодых людей, которые никогда не прочь пропустить рюмочку, и вскоре я снова обнаружил себя завсегдатаем кабаков, хотя и не поддался сразу на уговоры выпить с ними. Однако я стал задерживаться в питейных заведениях дольше, чем в собственной конторе, и начал неуклонно катиться вниз. Добрые люди, сочувствовавшие мне и желавшие помочь, ничего для меня не делали, если я сам палец о палец не ударял, а этого я не мог или не хотел делать.

Я перебирался из конторы в контору, все ниже опускаясь по шкале респектабельности, поскольку неизменно нарушал свои обещания не пить. Время от времени я предпринимал отчаянную попытку исправиться, собирая вокруг себя все доступные мне источники душевных сил, и какое-то время меня сопутствовал успех; но ровно в тот момент, когда надежда начинала освещать мой мрачный путь, а в друзьях зарождалась новообретенная уверенность во мне, меня охватывало дьявольское, жуткое желание, и в одно мгновение все завоеванное шло прахом из-за того, что я поддавался искушавшему меня демону. За этим следовал запой — долгий, еще более тошнотворный и гнусный, чем предыдущий, после чего я погружался в состояние безнадежности, способное устрашить храбрейшего и сильнейшего. И впрямь, мои чувства по этому поводу были настолько плачевны, что тогда, как и впоследствии, я продолжал пить еще много дней после того, как аппетит покинул меня или был насыщен, дабы заглушить жуткую агонию, которая, как я знал, раздавит меня при возвращении рассудка.

Я перехожу к событию в моей жизни, которое потрясло меня тогда сильнее, чем могут выразить слова, и о котором я не могу без удушливых слез скорби вспоминать даже теперь. Я имею в виду смерть моей матери, которая случилась зимой после моего переезда в Рашвилл в 1867 году. Она долго болела и испытывала сильнейшие муки, но в течение нескольких дней перед смертью, думаю, забыла о собственных физических страданиях из-за тревоги и беспокойства обо мне. Я приехал домой за несколько дней до ее кончины и оставался с ней до самого конца. Она много и часто разговаривала со мной, неизменно умоляя и заклинания меня, как только умирающая мать может умолять, спасти себя от жизни пьяницы. Я торжественно и искренне пообещал ей, что больше никогда не притронусь к спиртному. Глядя на ее изможденное лицо и читая смерть в каждой черте, слыша приближение страшного ангела в каждом ее болезненном вздохе и видя прежде всего в ее быстро гаснущем взгляде, что ужасы надвигающегося конца почти не волнуют ее на фоне заботы обо мне, я затаил в глубине сердца решение никогда больше не пробовать спиртного и, опустившись на колени перед ее угасающей плотью, призвал небеса в свидетели, что больше ни за что, о, никогда, никогда больше я не пойду путем пьяницы и не прикоснусь ни в каком виде к этому безжалостному, губящему душу проклятию. Я посмотрел на ее лицо, которое становилось странно спокойным и бледным. Она умерла, и до меня дошло, что та, которая любила меня и страдала за меня больше всех и без упрека, больше никогда не взглянет на меня и не скажет слов утешения и помощи моим столь часто глухим ушам. В тот момент, сквозь палящие слезы глядя на ее святое лицо, а впоследствии, когда я услышал, как комья земли с ужасным звуком падают на крышку ее гроба, я поклялся, что сдержу свое обещание, какими бы ни были искушения его нарушить. Ее не будет здесь, чтобы увидеть мой триумф, но я одержу победу ради памяти о ней, и все будет хорошо. Я поклялся землей, морем и небом никогда, никогда не нарушать обещания, данного ей в миг ее ухода. Это обещание я нарушил в течение двух месяцев со дня, когда оно было освящено смертью моей матери. Я содрогаюсь до сих пор, вспоминая агонию того падения. Нарушено, о Боже! — обещание нарушено — вот что прежде всего пронеслось в моей голове. Никогда раньше я не страдал так, как страдал тогда.

Мой безумный кутеж затянулся на дни из-за страха перед ужасным горем и раскаянием, которые, как я знал, неизменно настигнут меня, когда я протрезвею. Мать являлась мне в тревожных снах и разговаривала со мной, как при жизни. Много раз в полусне и наяву я видел ее бледное, встревоженное лицо с ее жалостливыми глазами, смотрящими на меня как с того одра боли и смерти, и в такие минуты я протягивал к ней руки вмом безмолвном молении о прощении, забывая или не зная, что она мертва. Но вскоре наступал момент, когда сквозь темноту ночи на меня вспышкой накатывала правда, и тогда мое мучение становилось невыносимым. За годы до ее смерти я лежал в постели и слушал ее стоны в тревожном сне, вздохи, вырывавшиеся из ее сердца и сердца моего отца, и обещал Богу моего уповаемого спасения, что, если Он только позволит мне жить, я больше не причиню им боли. Холодный липкий пот выступил у меня на лице, а сердце билось так тихо, медленно и слабо, что в чистом ужасе мне казалось, будто мои глазные яблоки вылезают из орбит. Снова и снова я умолял, просил и молил Бога пощадить меня и дать мне жить до тех пор, пока я не смогу убедить отца и мать, что я больше никогда не буду пить. Но мои молитвы не были услышаны. Моя мать ушла от меня в страхе, трепете и сомнениях. Мой отец жив, но на меня у него почти или совсем нет надежды. Если когда-либо смертный тосковал и жаждал чего-то в этом неопределенном существовании больше всего на свете, так это я — мирного и тихого заката жизни для моего любимого отца. Я умоляю Отца всех нас дать мне благодати и силы держаться в трезвости до тех пор, пока мой оставшийся в живых родитель окончательно не убедится, что я поистине и вне всяких сомнений спасен от проклятия, которое привело меня в приют и чуть не свело его, человека с разбитым сердцем, в могилу. О, обрести бы силу, которая навсегда позволит мне противостоять рожденной в аду и поддерживаемой адом силе демона по имени Алкоголь! Если бы я мог сделать это и дать отцу узнать об этом, его смертный час был бы полон сладкого мира и сияющей радости, чей свет прогнал бы далеко тени его предсмертной агонии. В этом знании смерть была бы побеждена, и небеса склонились бы к земле и покрыли его могилу славой. О Боже! Даруй мне это единственное благо! Исполни эту мою просьбу! На каждом шагу своей жизни я разочаровывал его. Пусть в будущем умрут все прочие надежды, радости и стремления, если понадобится, все, кроме этого — этого единственного, — чтобы я никогда и никак больше не прикасался к спиртному. Пусть каждый мужчина и каждая женщина, увидевшие это, обратятся к искренней молитве о том, чтобы я преуспел в этом единственном деле. Для меня уже поздно добиваться светлых обещаний прошлых лет. Для меня уже поздно вернуть все утраченное, но это я сделать обязан, и в конце концов это заставит меня почувствовать, что я жил не только для того, чтобы быть источником раскаяния и стыда для тех, кто связан со мной неразрывными узами. Бог может услышать ваши молитвы, если не мои, дабы с престола небесной благодати изошли мир и покой, которых моя уставшая душа так долго и тщетно искала.

Когда после смерти матери я снова запил, многие воспользовались случаем, узнав об этом, чтобы сурово осудить меня. Говорили даже, будто я не любил мать при жизни, не уважал ее памяти после смерти и являюсь бессердечным негодяем. Эти люди понятия не имели о силе моего аппетита. Они не знали, что страсть к спиртному, будучи однажды развитой или прочно укоренившейся, сильнее в своей нечестивой энергии, чем любовь сердца — по крайней мере, моего сердца — к матери, отцу, брату или сестре. Но умоляю не обвинять меня в равнодушии к памяти матери. Она предстает передо мной сейчас — та, что была верной женой, преданным другом, любящей и нежной матерью, и я преклоняюсь перед ней, моля о ее благословении и прощении. Я обнял бы ее всем сердцем, но увы! когда я хочу коснуться ее, приходит горькая мысль о том, что ее больше нет. Но я не стану роптать, ибо знаю, что она со своим Богом. Ее жизнь была чистой и безупречной, а душа, покидая свое уставшее земное вместилище, перешла к своему наследию — обители нетленной и неувядаемой. Она несла свой крест без единой жалобы, и была увенчана там, где дух праведников достигает совершенства. Блаженны чистые сердцем, гласит Писание, и я знаю, что не искажаю дух священной книги, говоря по той же причине: блаженна моя мать, ибо она была чиста сердцем и перешла от скорби к миру, от ночи к дню, от печали к радости, от усталости к покою — покою в лоне Бога.

Может статься, эти строки прочтет какой-нибудь юноша, чья мать еще жива. Я не думаю, что такой человек останется без любви к своей матери — дорогой, сострадательной, любящей до самозабвения, нежной матери, которая любила его еще до того, как он узнал само слово «любовь»; которая пела ему колыбельные в минувшие годы и будила поцелуями в светлые утра давних дней; которая омывала мягкой рукой его голову, когда та раскалывалась от боли, и улыбалась, когда на его щеках играл румянец здоровья. Она проливала святые слезы, когда он страдал, а когда он радовался, ее сердце билось от счастья. Именно она научила его той величавой молитве, которая священна в своей простоте для детских лет. Она постарела теперь; ее богатство каштановых волос побелело от зим старости, ее шаг больше не так быстр, глаза утратили блеск, а рука дрожит от паралича угасшей силы. На ее челе залегли морщины, а в щеках, когда-то столь прекрасных, что отец отдал бы за них царство, образовались впадины. Она сидит у могилы, ожидая таинственного зова, который вскоре должен прийти. О юноша, ты, ради которого эта мать страдала, ты, для которого она хранит бесценную и бессмертную любовь, ты ведь не станешь приближать ее уход в вечность поступком, словом или взглядом? Ее убьет весть о том, что ты пал под сокрушающим ударом греха. Порой она подходит к портрету твоего детского лица и смотрит на него; в другое время снимает какую-нибудь поношенную и выцветшую одежку, которую ты носил в те прекрасные дни прошлого, и вспоминает, как ты выглядел в ней; затем она идет в комнату, где ты спал, смотрит на колыбель, в которой так часто укачивала тебя, и, обойдя все вокруг, возвращается в свое кресло — старое кресло-качалку — и ждет вестей от тебя. Что бы ты хотел, чтобы она знала?

Какие новости о самом себе ты можешь ей прислать? Хорошенько подумай об этом. Неужели ты поставишь свою своенравную стопу на ее нежное и слабое сердце? Неужели ее дыхание настолько ровное, что ты готов прервать его жестоким ударом? О, если ты не знаешь жалости к себе, прояви ее к ней. Ты ведь не станешь убивать ее? «Да», — отвечаешь ты, и хохот издевающихся демонов доносится из пещер ада: — «Да! Дайте мне еще рома!» А теперь выслушай правду: придет время, когда трава покажется увядающей под твоими ногами, боль перехватит твое дыхание, раскаяние будет глодать твое сердце и наполнять все твои дни и ночи невыразимым страданием; твои сны будут мучить тебя во сне, а мысли наяву станут пыткой; твой путь проляжет во мраке, а ложе превратится в подушку из колючек. Ты будешь напрасно звать эту ушедшую мать. Ты будешь умолять небеса вернуть ее, но могила останется безмолвной. Трава расползается по ее надгробию, а белые руки рассыпались прахом на ее преданной груди. Но нет, ты не убьешь ее. Ты не станешь просить рома. Я был неправ насчет тебя, слава Богу! Ты будешь мужчиной. Ты мужчина. Ты отложишь эту книгу в сторону, поклянешься, что никогда не прикоснешься к проклятому, губительному питью, и сдержишь свою клятву. Своей трезвостью и добрыми нравами ты продлишь дни матери на земле, разгладишь ее встревоженное чело и придашь сил ее слабеющим ногам.

Ром — это страшный нож, чье лезвие никогда не обагрено кровью, но который тем не менее режет горло от уха до уха. Он убивает мир в семьях, он вырезает честь из семейного имени, он выпускает жизненную искру и влечет за собой безутешную смерть. Он пронзает сердца и проникает в лоно доверия, распарывая его ранами, которые под силу залечить одному лишь Богу. Ром — это разбойник, глухой к крикам голодных детей и мольбам измученных жен. Он — зловещий разрушитель, от которого бегут мир, уют и довольство. Никто не может позволить себе быть его подданным, и долг каждого — восстать против него с оружием в руках. Будь он проклят повсюду. Пусть анафемы изрыгают на него старые и молодые обоего пола. Смерть порой является ангелом милосердия — этот разрушитель никогда. Смерть может открыть врата рая для любой жертвы, но этот разрушитель способен распахнуть лишь врата ада. Он отнимает согласие, любовь и радость, оставляя взамен ужас и страдание преисподней!

ГЛАВА VII.

Глухая, черная ночь — На плаву — С места на место — Никакого отдыха — Борьба — Слом — Один галлон виски в сутки — Вспашка кукурузного поля — Лущение кукурузы — Моя цель — Все напрасно — Старик раньше времени — Дикое, полное забвения странствие — Белая горячка — Ужасы ада — Мучения проклятых — Небесные воинства — Мое освобождение — Новые пытки — Безумные блуждания — В лесу — У мистера Хинчмана — Обмороженные ноги — Поездка в город в пролетке в окружении демонов — Страхи и скорби — Никакого отдыха.

С этого момента и до тех пор, пока я не попытался разорвать ужасную цепь, сковавшую меня, выступая с лекциями о страданиях и бедах пьянства, моя жизнь представляла собой одну долгую, безнадежную, глухую, черную ночь. Больше половины времени на протяжении пяти лет я был мертв ко всему, кроме собственного отчаявшегося, беспомощного, жалкого и презренного состояния. Я плыл без провизии, паруса и компаса по океану тьмы и от одного периода кромешного мрака к другому ожидал пойти ко дну в незрячем забвении и так закончить свое проклятое существование. Я не видел никаких перспектив просвета в занавесе смоляных туч, висевших надо мной. Я сам был вечно меняющейся, беспокойной, тревожной бурей. Мое беспокойство и нервный страх перед неминуемо приближающейся гибелью, столь ужасной, что ее невозможно вообразить, стали настолько сильными и реальными, что я бежал с места на место. Нередко я приходил в себя во время этих эпох безумия и обнаруживал, что нахожусь за сто или более милей от дома, без друзей, приличной или хотя бы достаточной одежды, без гроша в кармане — раздутая и звероподобная развалина. Я не знаю, как мне удавалось находить дорогу обратно или зачем я продлевал свою жизнь в таких обстоятельствах; но кажется, инстинкт, именуемый самосохранением, все же был сильнее терзавших меня невзгод. Дни казались мне неделями, недели — месяцами, а месяцы — годами, и во всем этом и сквозь все это я ухитрялся ползти вперед к могиле, которая все еще маячит где-то впереди, не находя радости в себе и наслаждения ни в чем прекрасном и святом. Когда я приподнимаю страшный занавес и с трепетом заглядываю на тропу, простирающуюся сквозь погребальные тени прошлого, мне кажется, что тысяча лет миновала с тех пор, как я был ребенком на дорогих, защищающих руках моей матери. У греха могут быть мгновения радости, но эта радость — лишь пустое подобие в преддверии кажущихся бесконечными часов раскаяния и страданий.

Не раз я предпринимал отчаянные попытки вырваться из своего унизительного рабства и, поскольку в дни борьбы оставался трезвым, искал и находил дела, благодаря чему умудрялся раздобыть немного денег, хотя большинство моих клиентов были бедны и вовсе не влиятельны. Тем не менее я всегда выкладывался для них по полной и редко проигрывал дела. Но по истечении нескольких дней странное, неопределимое, тревожное чувство начинало подкрадываться ко мне и проникало в сердце; я становился все более беспокойным, встревоженным и нервным. Вскоре мне становилось слишком не по себе, чтобы сидеть или лежать на месте. Ужасные страдания, невыразимые муки, несказанная скорбь лишали меня рассудка, и когда у меня возникало желание, у меня не хватало воли направить себя верно. Тогда внезапно мой свирепый и неумолимый аппетит налетал на меня подобно стервятнику, и я чувствовал, что близок к сдаче. После этого я ненадолго собирался с силами, но лишь для того, чтобы погрузиться в еще более глубокое отчаяние и безысходность. Бывали дни без еды и ночи без сна, но — прости меня, Боже! — не без спиртного. Я жил одной лишь адской жидкостью, и что это была за жизнь! Демон подземного мира не нашли бы в ней ничего завидному. Она была хуже их собственных мук. Количество спиртного, которое требовалось мне теперь, было огромным. В последние дни запоя я выпивал по одному галлону виски в течение двадцати четырех часов, а когда не мог достать виски, пил спирт, уксус, камфору, мазь, перечный соус — короче говоря, все, что имело тенденцию нагревать мой желудок. Я бы выпил огонь, если бы мог сделать это, зная, что он утолит снедающую меня жажду. Я не упускал ни одного средства, которое позволило бы мне отделаться от моего аппетита. Два или три лета после того, как я начал заниматься адвокатской практикой, я уходил в деревню и нанимался пахать кукурузу за семьдесят пять центов в день, чтобы как можно дольше оградить себя от опасностей города. Осенью, после многонедельного кутежа, я нанимался шелушить или обдирать початки кукурузы, чтобы раздобыть денег на сапоги и зимнюю одежду. Время от времени я учительствовал в сельской школе, но не ради денег, ибо на своей профессии, когда находился в состоянии ею заниматься, зарабатывал за один день больше, чем получал за целый месяц преподавания. Моей целью было освободиться, разорвать кандалы, открыть дверь тюремной камеры и выйти с прямой осанкой человека. С горечью я пишу: «напрасно!» Если я бежал — демон обгонял меня; если я разрывал звено — демон выковывал новое; если я молился — он вкладывал проклятие мне в уста. Оглядываясь на свое охваченное ужасом, разбитое, растраченное впустую и фальшивое существование, я осознаю, сколь ничтожен, и вижу, что моя жизнь потерпела крушение. Мне идет тридцать второй год, и я преждевременно стар, без мудрости, седины, доброты, правды или уважения, которые должны сопутствовать возрасту. Мое сердце покрылось инеем, но не волосы.

Теперь я постараюсь пересказать некоторые из сцен, через которые прошел, чтобы читатель мог составить собственное представление о моих мучениях. Я покинул Рашвилл во время очередного периодического запоя (я не помню точного времени, но это неважно, этот факт выжжен в моей памяти), и после трех или четырех недель слепого, безумного, пьяного, непреднамеренного странствия — одному Богу известно куда — я снова оказался в Рашвилле, но скорее мертв, чем жив. Я испытал не незнакомое, но крайне странное предчувствие надвигающейся страшной беды. Я был нервнее, чем когда-либо прежде, настолько, по правде говоря, обеспокоился всерьез и обратился к доктору Моффиту за медицинской помощью. Он диагностировал мое состояние и сообщил, что оно опасно, неестественно и безумно. Он дал мне лекарство и любезно посоветовал лечь в его доме. Я оставался там два дня и две ночи, и несмотря на его умелое лечение и постоянную заботу, мне становилось хуже. Знаете ли вы, что такое белая горячка, читатель? Если нет, я молю Бога, чтобы вы никогда не узнали о ней больше, чем можете почерпнуть из этих страниц. Я молю Бога, чтобы вам никогда не довелось испытать ни в каком виде ни один из ужасов этой болезни. Именно она, самое страшное из всех когда-либо мучивших человека расстройств, накладывала на меня свои зловещие, бледные, змеиные руки. Внезапно, без всякого дальнейшего предупреждения, рассудок окончательно покинул меня, и я бросился из дома доктора Моффита к своему месту проживания. Тротуары казались мне сплошной массой живых, движущихся, воющих и свирепых зверей. Медведи, львы, тигры, волки, ягуары, леопарды, пумы — все дикие звери всех климатов — пенились у рта вокруг меня и рвались ко мне. Помните, что, хотя все это было галлюцинацией, она ощущалась столь же реальной, как если бы перед лицом была неоспоримая и ужасная действительность. Наверху и со всех сторон я слышал крики и угрожающие голоса. На каждом шагу я спотыкался о какого-нибудь разъяренного зверя или налетал на него. Когда я наконец добрался до двери, ведущей в мою комнату, и как раз собирался войти, в дверной проем выпрыгнул человеческий труп. У него было движение, но я знал, что он — обитатель той темной и безоконной обители, могилы. Он уставился на меня тусклыми, стеклянными, лишенными блеска глазами; застывший, холодный и отвратительный, он стоял передо мной. Он поднял оцепеневшую руку и ударил меня по лицу своей ледяной и почти бесплотной ладонью, с которой падали и извивались у моих ног рептилии. Я повернулся, чтобы броситься в другую комнату, но дверь была задвинута на засов. На секунду мне показалось, что я сплю, и я проснулся и дико рассмеялся, но смех перешел в визг, ибо я понял, что бодрствую. Я снова повернулся к собственной двери, и фигура исчезла. Я вскочил в комнату и сорвал с себя одежду, но стоило мне отбросить ее, как каждый отдельный предмет превратился в нечто уродливое и ужасное с дьявольскими и горящими глазами, от которых мои собственные едва не вылезли из орбит. Моя комната наполнилась угрожающими голосами, и в этот момент мимо моего окна пронесся мощный ветер, из которого донеслись крики, плач и проклятия, принявшие неземные очертания и закружившие вокруг постели, на которой я в страхе лежал. Умри! умри! умри! — верещали они. Мне приказали задержать дыхание, угрожая невообразимыми ужасами, если я не подчинюсь.

Теперь я уверовал, что пришел мой час расстаться с жизнью, которую я так сильно расточивал. Я спросил, что станет с моей душой, когда тело испустит ее, и мне ответили, что она сойдет к мучениям вечного ада и что, оказавшись там, мои нынешние страдания покажутся благом по сравнению с тем, что уготовано мне на бесконечные века. Когда мои глаза блуждали по комнате — я боялся их закрывать, — я увидел, что в нее толпами набиваются бесчисленные дьяволы. Отныне они должны были стать моими спутниками, и если Князь их всех когда-либо разрешит мне покинуть на короткое время области адских мук, то лишь в их сопровождении и с такими миссиями, какие они выполняли сейчас. Я громко призвал мать, и голос, более дьявольский, чем все слышанные мной доселе, прошипел мне в уши, что она прикована цепями в аду, но тут же миллион дьяволов заверещали: «Лжец! Она на небесах!» Тогда я отказался задерживать дыхание и велел им убить меня и сделать со мной худшее. В мгновение ока дух моей матери, подобно благословению, опустился рядом со мной. Когда она молила за меня, я узнал ее голос, такой же живой, как при ее жизни на земле. Пока она еще заступалась за меня, комната озарилась сиянием, и я увидел, что она полна ангелов. Я почувствовал странную радость. Мои грехи были прощены, и мне сказали, что я должен идти вперед, проповедовать и спасать души. Мне приказали встать с постели, одеться и спуститься вниз, где мне укажут, что делать. Я подчинился, и при открытии двери, ведущей на улицу, ко мне подошел мужчина и велел следовать за ним. Духи шепнули мне, что этот человек — Христос, и его облик, поступки и даже шаги были такими, какими я представлял их себе, когда он сам был кротким и смиренным страдальцем на земле. Я проследовал за ним около шестидесяти роджей, после чего он велел мне остановиться. Я исполнил это, и в тот же миг небеса раскрылись в великом пламени славы, и оттуда сошли миллионы ангелов. Музыку, хлынувшую тогда на мои чувства, я не слышал прежде и никогда не слышал после. Ангелы приближались ко мне и говорили, что заберут меня с собой на небеса; затем они на миг исчезали, и вокруг меня собирались дьяволы. Я слышал музыку и видел возвращающиеся небесные воинства. Они приходили и уходили так много раз, и после того как они ушли в последний раз, меня снова окружили демоны, предавшие меня всяческим пыткам. Христос приказал мне стоять на этом месте, думалось мне, и я оставался там. Было очень холодно, и я отморозил себе ноги и руки. Затем мне показалось, что дьяволы сжигают мне ноги, и я завопил о спиртном. Я опустил взгляд и увидел у ног бутылку, но когда я наклонился, чтобы взять ее, лев набросил на нее когти и с яростным рычанием предупредил меня не прикасаться к ней. Снег растаял, времена года сменились, и я стоял в грязи и слякоти по самую шею. Вокруг меня были обвязаны веревки, а к ним припряжены лошади, чтобы вытащить меня из глубин, но при попытке вытянуть меня веревки лопались, и я оставался замурованным в глине. Они не могли сдвинуть меня с места, потому что Христос приказал мне стоять там. Незадолго до рассвета появился Спаситель и велел мне идти. Я бросился бежать, но когда поравнялся со старым депо, из него вырвались соединенные крики миллионов воплощенных дьяволов. Мне и в мыслях чудится лавина голосов, катившихся от тех погибших полчищ. Я забежал в первый попавшийся дом. Его [хозяин] с первого взгляда понял природу моей страшной беды, но был не в силах мне помочь. Я увидел лицо черного демона, ухмылавшегося мне через окно. Посреди его лба красовался огромный огненный глаз, а вокруг его зловещей пасти ухмылка, увиденная мной вначале, стала демонической. Он позвал бесов, и я услышал, как они налетели стремительным смерчем и окружили дом. Всё, что я пытался сделать, предвосхищалось ими. Стоило мне подумать о движении рукой, как я слышал их слова: «Смотри! он собирается поднять руку». Что бы я ни делал или ни замышлял, они проклинали меня.

Когда наконец забрезжил день — о, какая вечность предсмертной агонии лежала позади него в огромной полой темноте ночи! — ужасные предметы исчезли, но голоса остались и разговаривали со мной весь день. Вы, читающие, представьте себя одними в комнате или идущими по пустынным улицам, когда голоса артикулируют слова с такой же отчетливостью, с какой слова когда-либо произносились вам. Многие голоса принадлежали друзьям и знакомым, о которых я знал, что они лежат в могилах, и тем не менее они — их голоса — беседовали со мной или разговаривали на протяжении всего этого длинного, длинного, ужасного дня. Я был истерзан страхами и предчувствием чего-то бесконечно кошмарного. Я пошел в свой кабинет — голоса были там! Я подошел к окну, а на улице перед зданием толпились мужчины. Я слышал их голоса, и все они говорили о том, чтобы повесить меня. Я совершил чусвенное преступление, говорили они. Я не знал, куда идти или куда бежать. То тут, то там до меня доносились звуки музыки. Надвинулась жуткая ночь, и вместе с ней вернулись бесы. В спешке выбегая из кабинета, я забыл надеть пальто. Как только я вышел на улицу, ледяной ветер заставил меня вернуться, но сотни голосов окружили меня и пригрозили смертью, если я снова войду в дверь. Я ушел, преследуемый ими, и всю ночь бродил в тонком пальто вверх и вниз по улицам и через лес. Удивительно, как я не замерз насмерть. Мне казалось, что я слышу толпы взволнованных людей у здания суда, обсуждающих меня. Когда я направился туда, каждая дверь и окно здания распахнулись, и оттуда выскочили огненные демоны, прогнавшие меня прочь. Все это время я умирал по виски, но содержатели салунов не давали мне ни капли. Они видели и понимали, что со мной происходит, и отказывались довершать дело, начатое в их притонах. Наконец я двинулся в сторону дома. Сразу за городом шедший рядом со мной мужчина показал мне бутылку виски. Я умирал по нему и умолял его хотя бы об одном глотке. Он открыл бутылку и поднес к моим губам, и я увидел, что она полна крови. Снова и снова он обманывал меня. Изнуренный до предела, я рухнул в снег и умолял смерть прийти и покончить с моей жизнью, но вместо этого вокруг меня собралась компания знакомых мне жителей Рашвилла, и мне протянули стакан виски. Я увидел, что у каждого присутствующего в руке точно такой же стакан, который по команде был поднесен ко рту. Я поспешил выпить, но пока они осушали свои бокалы, я не мог получить из своего ни капли. Я присмотрелся к стакану внимательнее и обнаружил, что у него две стенки и спиртное находится между ними. Я стал раздумывать, как бы мне разбить стекло и не пролить виски, и умолял мужчин сжалиться надо мной. Я забрел в лес в четырех-пяти милях от Рашвилла и скитался по снегу, но со всех сторон и надо мной звучали всеобщие и вечные голоса, угрожающие мне. Тысячи видений являлись и исчезали; тысячи пыток снедали меня; тысячи надежд поддерживали меня.

Я покинул лес, преследуемый крылатыми и раздвоенными бесами, и прибежал к дому Энди Хинчмана. Он принял меня и дал кров до утра, а затем отвез обратно домой на своей пролетке. Едва я успел войти в его дом, как его окружили мои мучители. Они открыли окна и принялись бросать в меня лассо, чтобы, как они выражались, поймать и вытащить меня на улицу, дабы убить. Я просидел в кресле до рассвета, отбиваясь от них обеими руками. Все эти страшные муки, повторяю, были реальностями, усиленными во сто крат по сравнению с обычными реальностями жизни. Я бродил туда и сюда, как описал, но люди, ангелы и дьяволы были всего лишь фантасмагорией моего больного разума. В течение недели после упомянутой ночи я не владел ни одной рукой. Я так отморозил ноги, что не мог натянуть сапоги. Мистер Хинчман любезно одолжил мне пару, которую мне удалось натянуть, хотя и с великой болью, поскольку они были на три размера больше тех, что я обычно носил. Дьяволы все еще были со мной, но у меня случались минуты просветления, когда я мог изгнать их из головы. По дороге в город они ехали на крыше пролетки, цеплялись за спицы колес и кружились в головокружительных оборотах. Как они дрались, проклинали и верещали! Когда я добрался до своей комнаты, все повторилось, и несколько дней большую часть времени меня окружали демоны, столь же многочисленные, сколь те, что виделись в фантазии могучего поэта «Потерянного рая», выстроившиеся под адским знаменем Люцифера на огненных и пылающих равнинах ада! Больше месяца после того, как безумие оставило меня, я боялся спать в комнате один, и малейший звук наполнял меня страхом. Я бежал, когда никто не гнался, и прятался, когда никто меня не искал. Мой сон был прерывистым и полным ужасных снов, а дни — днями невыразимого беспокойства и тоски.