«Английская литература и общество в XVIII веке»

Сначала, однако, позвольте мне бегло взглянуть на то, как эти перемены непосредственно отразились на литературном поле. Старое клубное и кофейное общество распалось с поразительной быстротой. Пока Оксфорд был отправлен в Тауэр, а Болингброк бежал во Францию, Свифт удалился в Дублин, а Прайор, побывав в заключении, провел оставшуюся жизнь в уединении. Поуп осел за переводом Гомера и обосновался в Туикенгеме, вдали от волнующего и шумного лондонского мира, в котором толкался бедный больной инвалид. Аддисон воспарил в более высокие сферы политики, женился на своей графине и перестал председательствовать в «Баттонс». Стил некоторое время держался, но на фоне упадка благосостояния и снижения литературной активности, вплоть до своего удаления в Уэльс. Никто не появился, чтобы заполнить бреши, образовавшиеся таким образом в рядах как вигской, так и торийской фракций литературы. Перемена очевидно была связана с планомерным развитием партийной системы. Свифт горько клеймил Уолпола за его равнодушие к литературе! «Боб — враг поэта» руководствовался иными мотивами при распределении своего покровительства. Должности в таможне теперь давались не авторам пьес или хвалебных посланий в стихах и даже не подающим надежды молодым политикам, а членам парламента или избирателям, в которых те были заинтересованы. Чиновники, клеймившиеся как одно из величайших злоупотреблений того времени, получали вознаграждение за способность голосовать, а не за литературные заслуги. Покровитель, таким образом, исчезал; хотя один-два автора, такие как Конгрив и Гей, все еще могли обласканы знатью; а Янг каким-то образом добился пенсии от Уолпола, вероятно, через Бабба Додингтона, весьма сомнительного пастора, который все еще желал быть Меценатом. Между тем появилась и компенсация. Книготорговец начинал вытеснять покровителя. Тонсон и Линтот делали состояния; первый Лонгман закладывал знаменитую фирму, которая процветает и по сей день; а карьера недобросовестного пирата Керлла показывает, что по крайней мере спрос на разнородную литературу рос. Анекдоты о нищете авторов, о переводчиках, спавших по трое на одной кровати на чердаке Керлла, о Сэмюэле Бойсе, который истратил всю свою одежду до единственного пледа, и Сэвидже, ночевавшем на лавке, иногда приводятся в доказательство того, что литература тогда находилась в особом упадке. Но не было такого времени, когда авторы с распутным образом жизни не находились бы на грани голодной смерти, и руководство Литературного фонда могло бы подкинуть нам современные иллюстрации этого факта. Истинный вывод, на мой взгляд, заключается в том, что зарождавшийся спрос привлекал множество малоимущих лиц, становившихся чернорабочими у растущего класса книготорговцев. Несомненно, положение журналиста часто было унизительным. Пресса активно участвовала во всех политических баталиях. Великие люди — Уолпол, Болингброк и Палтени — писали памфлеты или публиковали статьи в «Крафтсмене», нанимая при этом мелких писак для грязной работы. Уолпол платил крупные суммы «газетчикам», которых клеймил Поуп; а такие люди, как Амхерст из «Крафтсмена» или Гордон из «Независимого вига», вели повседневную борьбу. Начинал обретать признание профессиональный литератор. Томсон и Маллет прибыли из Шотландии в этот период, чтобы полностью посвятить себя литературе; Ральф, друг Франклина и соавтор Филдинга, приехал из Новой Англии; а Джонсон был привлечен из провинции и стал сотрудником «Джентльменского журнала», основанного Кейвом в 1731 году — событие, ознаменовавшее новое развитие периодической печати. Хотя тогда никто бы не посоветовал молодому человеку, способному заниматься чем-то еще, полагаться на литературное ремесло (было бы опрометчиво давать такой совет и сейчас), новая карьера открывалась. Существовали литературные поденщики всех мастей. Преуспевающий драматург выигрывал настоящий приз в лотерее, а переводы, сатиры и эссе по образцу «Спектатора» позволяли бедному чернорабочему сводить концы с концами, хотя зачастую и находились в такой кабале у своего работодателя, что, по моему мнению, жили не лучше, чем в предыдущий период, когда выбор приходился делать между риском оказаться у позорного столба и продажностью шпиона.

Прежде чем рассматривать эффект, произведенный в изменившихся условиях, я должен вкратце отметить интеллектуальное положение. Этот период стал кульминацией деистических споров. В предшествующий период рационализм, рупором которого выступал Локк, представлял собой доминирующую тенденцию. Со всех сторон общепризнанно считалось, что существует религия природы, поддающаяся чисто рациональной демонстрации. Проблема заключалась в ее соотношении с откровенной религией и установленным вероучением. Сам Локк был искренним христианином, хотя и свел догматический элемент к минимуму. Однако некоторые из его учеников стали вольнодумцами в техническом смысле и утверждали, что откровение излишне и что на самом деле никакого сверхъестественного откровения не было дано. Ортодоксы же, напротив, признавая или заявляя, что вера должна основываться на разуме и что разум способен утвердить «религии природы», всевозможными способами признавали, что сверхъестественное откровение является существенным следствием или полезным дополнением к простой рациональной доктрине. Споры, возникшие по этому поводу, после весьма бурного протекания со временем стали вызывать все меньший интерес и к концу этого периода начали затухать. В качестве объяснения часто говорят, что деизм или религия природы, как тогда понималось, были слишком расплывчатой и бесцветной системой, чтобы обладать какой-либо сильной жизнеспособностью. Она выцвела до нескольких абстрактных логических положений, не имевших отношения к действительности, и привела к оптимистической формуле «Все, что есть, — правильно», которая в конечном счете не могла удовлетворить никого, кто обладал сильным восприятием более темных элементов мира и человеческой природы. Эту точку зрения могут подчеркнуть самые примечательные сочинения периода. «Аналогия» Батлера (1736) рассматривалась даже многими его злейшими противниками как триумф над деистическим оптимизмом и определенно подчеркивает ту сторону вещей, к которой этот оптимизм слеп. «Трактат о человеческой природе» Юма на исходе периода (1739) ознаменовал скептическую революцию, разрушающую фундамент деистической системы. Примечателен и другой автор: «Верный призыв» Уильяма Ло — это одна из книг, которая стала поворотным моментом в жизни многих людей. Она особо повлияла на Сэмюэла Джонсона и Джона Уэсли, а также на многих из тех, кто в той или иной степени симпатизировал движению Уэсли. Ло под влиянием своего восприятия сторон рационалистических теорий был вынужден занять иную позицию. Он стал последователем Беме, и его мистицизм в конце концов оттолкнул сугубо практичного Уэсли, как, впрочем, и мистицизм вообще, похоже, чужд английскому менталитету. Позиция Ло демонстрирует трудность, которую ощущали и другие. Она означает, что, хотя он и придерживается мнения, что религия должна быть в высшем смысле «разумной», она не может быть (как выразился другой автор) «основана на аргументах». Вера должна отождествляться с внутренним светом, прямым гласом Бога к человеку, который обращается к душе и не строится на силлогизмах и не зависит от результатов исторической критики. Этот взгляд, излишне говорить, противоречит всей рационалистической теории — будь то деистического или ортодоксального толка: он настолько противоречил ей, что в то время почти не находил сочувствия; и по этой причине он указывает на одну из характерных черт современной мысли. Опустить мистический элемент — значит выглядеть холодным и неудовлетворительным в религиозной философии и радикально прозаичным и не поэтичным в сфере литературы. Англичане никогда не могли стать мистиками в техническом смысле, но они начинали испытывать недовольство голой логической системой религии природы. Они были готовы к какому-то выражению эмоционального и имажинативного элементов в религии и философии, которые были упущены из виду остроумцами и рационалистами. Я сам не считаю, что интеллектуальная слабость абстрактного деизма дает достаточне объяснение его упадку. По сути, будучи принятым Руссо и некоторыми его английскими последователями, он мог объединиться с пылким революционным энтузиазмом, который должен был стать заметной особенностью последней части столетия. Мы должны добавить еще одно соображение. Локк и его современники заложили политические и религиозные принципы, которые при их логическом развитии привели бы к революционным доктринам 1789 года. Они не развивали их, главным образом, как я полагаю, потому, что практическое применение не вызывало сильных чувств. Искра не нашла топлива, готового к воспламенению. Политические и социальные условия дают достаточне объяснение этому равнодушию. Люди были практически довольны существующим порядком в Церкви и Государстве. Деистические споры не достигали огромного большинства нации, которая спокойно шла своими делами по старым путям. Сами ортодоксы были настолько рационалистичны по принципу, что вся дискуссия казалась сводящейся к второстепенным пунктам. Но более того, Церковь была настолько глубоко подчинена мирянам; она была столь неотъемлемой частью размеренной комфортной системы вещей; настолько мало способной или склонной выступать в качестве независимой власти, претендующей на особый авторитет и поддерживающей дисциплину, что она не вызывала никакой враждебности. Священник и сквайр являлись частью привычной системы, которую нельзя было атаковать без разрушения всей системы; и пока еще не было общего недовольства этой системой или вообще какого-либо стремления реконструировать механизм, который работал столь тихо и столь тщательно в соответствии со слепыми инстинктами подавляющего большинства.

Теперь давайте перейдем к литературному проявлению этого порядка. Литературное общество в том виде, в каком оно существовало при королеве Анне, распалось; двое или трое людей, уже оставивших свой след, продолжали свою деятельность, особенно Поуп и Свифт. Свифт, однако, жил в уединении от мира, хотя ему еще предстояло выйти на передний план в более чем одном примечательном случае. Поуп между тем стал признанным диктатором. Литературное движение можно назвать именем Поупа столь же отчетливо, сколь политическое — именем Уолпола. Он утвердил свою династию настолько прочно, что впоследствии попытка свергнуть его расценивалась как дерзкий переворот. Кем был Поуп? Поэт или нет, ибо его права на это звание оспаривались, он обладал одной способностью или слабостью, в которой у него почти не было соперников. А именно: ни один писатель столь ясно и полно не отражает дух собственного времени. Отсутствие у него оригинальности означает крайнюю и даже болезненную чувствительность, позволившую ему дать наиболее полное выражение идеям своего класса и нации — постольку, поскольку нация действительно была представлена этим классом. Но литературный класс переживал процесс дифференциации по мере того, как союз авторов и государственных деятелей распадался. Поуп представляет главным образом аристократическое движение. Он стал независимым — фактом этим он гордился чуть более чем следовало — и вращался на самых дружеских ногах с великими людьми эпохи. Торийские лидеры были, разумеется, его осорыми друзьями; но в более поздние дни он подружился с Фредериком, принцем Уэльским, и с политиками, отколовшимися от Уолпола; да и с самим Уолполом он поддерживал цивилизованные отношения. Его стихи содержат длинный каталог великих людей, чьей близостью он так гордился. Помимо Болингброка, своего «руководителя, философа и друга», он перечисляет почти всех великих людей своего времени. Сомерс и Галифакс, Гренвилл и Конгрив, Оксфорд и Аттербери, поощрявшие его первые шаги; Палтени, Честерфилд, Аргайл, Уиндхем, Кобэм, Батерст, Питерборо, Квинсбери, ставшие друзьями в более поздние годы, получают утонченные комплименты, подразумевающие его извинительную гордость их союзом. Поуп, следовательно, может рассматриваться с одной точки зрения как уполномоченный интерпретатор высшего круга, который тогда мнил себя воплощением высшей образованности нации. Мы можем оценить поэзию Поупа, сравнив ее с независимым проявлением их морали. Наиболее явное изложение общего тона классовой морали можно, пожалуй, почерпнуть из «Писем» Честерфилда. Хотя они написаны позже, в них суммируются уроки, усвоенные им из личного опыта в этот период. Честерфилд не был простым фатом или распутником. Он был исключительно проницательным, беспристрастным наблюдателем жизни, изучавшим людей как из первых рук, так и по книгам. Его письма касаются проблемы: каковы условия успеха в общественной жизни? Он подходит к ней методом Макиавелли; иными словами, он исследует то, что имеет успех на практике, а не то, что должно иметь его. Ответ на этот вопрос, даваемый человеком выдающихся способностей, всегда заслуживает изучения. Даже если окажется, что успех в этом мире не всегда достигается добродетелью, этот факт следует признать, хотя нам и следует избавиться от умозаключения, что добродетель, когда она является бременем для успеха, должна быть отброшена. Ответ Честерфилда, однако, не просто циничен. Его воспитанник должен досконально изучить людей и политику; знать устройство всех европейских государств, читать историю нового времени постольку, поскольку она имеет отношение к делу; быть в курсе целей королей и дворов; понимать финансовые и дипломатические ходы; короче говоря, насколько это было тогда возможно, быть ходячей «синей книгой». Он должен был изучать литературу и ценить искусство, хотя тщательно избегал крайностей, делающих из человека педанта или виртуоза. Он должен был культивировать хороший стиль в письме и речи и даже выучить немецкий язык. Предсказание Честерфилда о революции во Франции (хотя, полагаю, несколько перехваленное) показывает по крайней мере, что он был серьезным наблюдателем политических явлений. Но помимо этих прочных достижений, воспитанник, как мы знаем, должен изучать Грации. Чрезмерный упор на это отчасти объясняется особенностями его слушателя и его собственным причудливым заблуждением, будто путь к тому, чтобы заставить человека чувствовать себя непринужденно, заключается в постоянном подчеркивании его безнадежной неловкости. Теория доводится до крайности, когда он заявляет, что Мальборо и Питт преуспели благодаря Грациям, а не благодаря высшим деловым качествам или силе характера; и утверждает на недавних примерах, что дурак может преуспеть за счет хороших манер, в то время как способный человек без них обречен на провал. Это преувеличение иллюстрирует положение дел. Игра в политику, иными словами, стала сугубо личной. Дипломат должен преуспевать, завоевывая популярность при дворах, а политик — завоевывая популярность в Палате общин. Социальный успех — то есть способность нравиться правящему классу — является непременным предварительным условием любого другого успеха. Государственный деятель не заявляет о себе как защитник великих принципов, когда на кону нет никаких великих принципов, и самый способный делец не может обратить свои способности в пользу, если он не нравится работодателям, которые сами слишком хороши и велики, чтобы утруждать себя расчетами. Прежде всего вы должны быть приемлемы для вашей среды, а среда эта означает верхние десять тысяч, которые фактически правят миром. Таким образом, социальные качества выходят на передний план. Несомненно, это подразумевает циничный тон. Невозможно уважать жертв своего манипулирования. Любимый автор Честерфилда — Ларошфуко, главу из которого (а не из Библии) его сын должен читать каждый день. Иными словами, люди эгоистичны. К счастью, они еще и глупы, и их можно лестью побудить помочь вам, как бы мало они о вас ни заботились. «Втискивайтесь во власть», — говорит он не раз. Это особенно справедливо в отношении женщин, о которых он всегда отзывается с истинно аристократическим презрением. Разумный человек будет потакать им и льстить им; он никогда не станет консультироваться с ними всерьез или по-настоящему доверять им, но он заставит их поверить, что делает и то, и другое. Они бесценны как инструменты, хотя презренны сами по себе. Это, конечно, отражает тон, слишком характерный для эпикурейского британского аристократа. Тем не менее, при всем этом цинизме, мораль Честерфилда по-своему совершенно подлинна. У него есть чувство чести и патриотическое чувство его класса. У него есть добродушие, совместимое с определенным цинизмом и даже свойственное ему. Говорят, он добился весьма редкого успеха, проявив себя прекрасным лорд-лейтенантом Ирландии. На самом деле он обладал интеллектуальной силой, подразумевающей искреннее стремление к хорошему управлению, пожалуй, в меньшей степени из чисто филантропических побуждений, чем из уважения к эффективности.

'For forms of government let fools contest

Whate'er is best administered, is best,'

говорит Поуп, и таков был взгляд Честерфилда. Подобно Фридриху Прусскому, которым он восхищается больше всех правителей, он, возможно, не слишком щепетилен в своей политике, но желает, чтобы механизм, за который он отвечает, находился в безупречном рабочем состоянии. Он прекрасно видит всю глупость, если даже и не презирает в достаточной мере мотивы низшего разряда политиков, для которых подкуп и коррупция представляли единственные заслуживающие внимания политические силы. На практике он мог быть вынужден использовать таких людей, но он видит, что они презренны, и осознает все беды, проистекающие из их правления.

Развитие этой морали в аристократическом классе, который все еще доминировал, хотя растущая значимость Палаты общин клонила центр тяжести политики к более низким слоям, думается, достаточно понятно, чтобы принимать его как должное. Поуп, как я уже говорил, представляет литературную версию. Возникает вопрос: как этот взгляд на жизнь воплотить в поэзии? Один из ответов — «Опыт о человеке», в котором Поуп в стихотворной форме выразил деизм, почерпнутый у Болингброка и характерный для высшего круга в целом. Мне незачем говорить о его недостатках; дидактическая поэзия такого рода достаточно уныла, а изящные куплеты частенько оскорбляют вкус. Я могу сказать, что здесь и там Поупу удается быть поистине впечатляющим и высказывать мысли, возвысившие деистическое кредо: отвращение к узкому суеверию; к фанатизму, который «раздавал проклятия по всей стране»; и убежденность в том, что истинная религия должна соответствовать космополитичному человечеству. Я помню, как Карлейль цитировал с восхищением «Всеобщую молитву» —

'Father of all, in every age,

In every clime adored,

By Saint, by Savage, and by Sage,

Jehovah, Jove, or Lord,'

и это достойное выражение одного прекрасного наследия, завещанного деистом потомкам. Сам Поуп испугался, обнаружив, что незаметно соскользнул в ересь. Его вероучение не было близко среднему уму, хотя и приходилось по душе его ближайшему окружению. Между тем его наиболее характерная и успешная работа была иного рода. Ответом на поставленную мной проблему является то, что единственным видом поэзии, отвечавшим его окружению, была сатира — если сатиру можно назвать поэзией. Сатиры Поупа («Послание к Арбетноту», «Эпилог» и некоторые «Подражания Горацию») представляют собой его лучшее и самое долговечное достижение. В них он дает наиболее полное выражение общему настроению в наиболее подходящей форме. Его исключительное владение языком и, в рамках собственных ограничений, стихосложением было направлено на достижение цели благодаря добросовестному и непрерывному труду по шлифовке своего стиля. Отдельные пассажи, такие как знаменитая сатира на Аддисона, создавались медленно; он вынашивал их годами; и если результатом такого метода порой становится мозаика, а не непрерывный ход беседы, то чрезвычайный блеск некоторых отрывков сделал их интересными на все времена и обогатил нашу литературу множеством крылатых фраз. Это искусство естественным образом культивировалось, а его результаты ценились в кругу, образованном такими людьми, как Конгрив, Болингброк, Честерфилд и им подобные, где остроумная беседа возводилась в ранг изящного искусства. Честерфилд говорит нам, что никогда не говорил, не пытаясь выразить себя как можно лучше; и Поуп проводит этот принцип в своей поэзии. Тщательная полировка сохранила многочисленные фразы, все еще знакомые нам, пережившие всеобщее забвение его творчества. Поупу действительно удается ввести подлинную поэзию, как в его знаменитых комплиментах или в пассаже о матери, где мы чувствуем, что он говорит от самого сердца. Но Аттербери, несомненно, дал ему здравый (хотя и не очень христианский) совет, посоветовав держаться в русле стихов об Аддисоне. Главная тема сатир — обличение эпохи, когда, как он выражается,

'Not to be corrupted is the shame.'

Свое собственное возмущение он приписывает «сильной антипатии добра к злу», что является вполне удовлетворительным объяснением для него самого. Но он по-прежнему истолковывал общее настроение и выражал всеобщее недовольство, вызванное системой Уолпола. Его друзья, Болингброк и Уиндхем, и вся оппозиция, частично пополнявшаяся за счет сторонников Уолпола, настаивали на той же теме. Если, как я уже говорил, некоторые из них действительно искренне признавали зло и, подобно Болингброку в «Патриотичном короле», пытались выяснить его источник — нас в этом смущает даже сомнение в том, возражали ли они против коррупции вообще или лишь против коррумпированного влияния своих противников. Но Поуп как поэт, живущий вне политического круга, может воспринимать обличения совершенно серьезно и быть не просто едким, но поистине величественным. Он искренне верит, что пороки можно серьезно умерить, хлестая их эпиграммами. В этом отношении он выражал общее чувство литературного класса, объясняемое по-разному такими людьми, как Томсон, Филдинг, Гловер и Джонсон, которые с самых разных точек зрения находились в оппозиции к Уолполу. Сатира может процветать только при подобных существовавших тогда условиях. Она предполагает, помимо прочего, существование небольшого просвещенного класса, который в полной мере оценит личности, искусность намеков и язвительный сарказм, придающий пикантность большей части сатиры Поупа. Янг, исключительно способный писатель, был затменен Поупом, поскольку он ограничивался изображением общих типов и не был близок с деятелями социальной сцены. Джонсон, еще больший аутсайдер, написал весьма эффективное и звучное стихотворение с помощью Ювенала; но оно превращается в моралистическое рассуждение о человеческой природе, лишенное особого жала и блеска Поупа. Ни один из более поздних сатириков не приблизился к Поупу, и это искусство ныне устарело или принимается лишь как литературное развлечение. Одна очевидная причина — отсутствие той особой социальной опоры, которая составляла аудиторию Поупа и обеспечивала его читателями.

Растущее ощущение того, что в политической системе, которую задействовал Поуп, что-то не так, предвещало грядущие перемены. Впечатление, будто зло целиком и полностью исходит лично от Уолпола, было одной из естественных иллюзий партийной борьбы, и болезнь не была искоренена, когда предполагаемая причина устранилась. Самым памятным воплощением этого настроения стал Свифт. Сконцентрированное презрение к коррупции в «Письмах суконщика» сменилось глубочайшим мизантропизмом в «Путешествиях Гулливера». Своеобразный способ, которым Свифт сочетает личное неприятие с политическими убеждениями, и странный юмор, скрывающий мизантропа за внешней игривостью, до некоторой степени вуалируют его истинную цель. Но Свифт с непревзойденной силой и в преувеличенной форме продемонстрировал убеждение в том, что в социальном порядке кроется изъян, на который намекали условия того времени и который должен был принести плоды в более поздние дни. Сатира, однако, по своей природе негативна; она не представляет позитивного идеала и склонна вырождаться в чистый, безнадежный пессимизм. Возвышенная поэзия может вырасти только из некоего внутреннего позитивного энтузиазма.

Я перехожу к другой характерной черте литературного движения. Я уже обращал внимание на то, что, хотя писатели эпохи королевы Анны неустанно призывали обращаться к природе, со временем их стали считать преждевременно «искусственными». Наиболее распространенное значение слова «натуральный» («природный») заключается в том, когда оно отождествляется с «нормальным». Мы называем вещь естественной, когда ее существование представляется нам само собой разумеющимся, что опять-таки может просто означать, будто мы настолько привыкли к определенным условиям, что забываем об их поистине исключительной природе. Мы воспринимаем самих себя со всеми нашими особенностями как «естественный» тип или стандарт. Один английский путешественник во Франции заметил, что неестественно одевать солдат в синее, а затем, вспомнив о некоторых британских прецедентах, добавил: «Разве что, пожалуй, артиллерию или Синюю конницу». Английский образец со всеми его вариациями представлялся ему установленным самой Природой. Этот бессознательный метод узурпации общего имени с целью охватить им общее значение порождает множество заблуждений. Во всяком случае, суть доктрины Поупа заключалась в том, чтобы, как он выражается, «смотреть сквозь Природу на Природина Бога». Иными словами, Бог познается через Природу, если не правильнее будет сказать, что Бог и Природа тождественны. Под этой Природой часто понимается мир, не измененный человеческой деятельностью и потому разделяющий божественное творение, не испорченное вмешательством человека. Так, в расхожем выражении «любовь к природе» обычно принято понимать любовь к природным ландшафтам, к морю, небу и горам, которые не изменены и не могут быть изменены никаким человеческим искусством. И все же считается, что отсутствие подобной любви описывает один из самых очевидных изъянов поэзии Поупа, на который так часто жаловался Вордсворт. В своем знаменитом предисловии он заявляет о полном отсутствии каких-либо образов природы в тогдашней литературе. Однако именно в тот период, о котором я говорю, происходили изменения, заслуживающие внимания.

Одна причина очевидна. Остроумец выражает голос города. Он разделял мнение джентльмена, который предпочитал запах факела на Сент-Джеймс-стрит любому изобилию фиалок и сладкого шиповника. Но по мере улучшения сообщения между городом и деревней разделение между вкусами сословий становилось менее заметным. Знатный вельможа всегда отчасти оставался возвышенным сквайром и питал склонность как к полевым видам спорта, так и к опере. Болингброк и Уолпол — оба тому примеры. Сэра Роджер де Каверли приезжал в город чаще своих предков, но в «Спектаторе» его визиты описывались как визиты простого деревенского жителя. После заключения мира помещики начинают регулярно ездить на Континент. «Гранд-тур», столь распространенный в предыдущем столетии, становится обычным элементом образования высших классов. Основание Клуба дилетантов в 1734 году знаменует собой эти перемены. По словам Хораса Уолпола, критериями для приема были пьянство и поездка в Италию. Его основателями, по-видимому, были жизнерадостные юноши, встретившиеся за границей, где под присмотром услужливых наставников и вдали от родительского контроля они зачастую усваивали весьма своеобразные уроки. Но многие из них вынесли оттуда нечто большее, и постепенно Клуб дилетантов стал не только поощрять оперу в Англии, но и предпринимать поистине ценные археологические исследования в Греции и других местах. Образованная молодежь имела прекрасные возможности вращаться в лучших иностранных кругах и начинала привозить на родину картины, которые украшают столь многие английские загородные дома; рассуждать о «корреджиозности Корреджо» и со временем брать под покровительство Рейнольдса и Гейнсборо. Путешественник стал проявлять некоторый интерес даже к Альпам, слагал стансы в честь «Гранд-Шартрёза», восхищался Сальватором Розой и даже посещал Шамони. Другое характерное изменение больше относится к нашей теме. Заметной приметой времени стал растущий интерес к садоводству. Этот вкус, полагаю, существовал с тех пор, как наши предки были изгнаны из Эдемского сада. Описание этого места жительства у Мильтона, знаменитое эссе Бэкона, стихи Коули, обращенные к великому авторитету Эвелину, и, пожалуй, более всего несравненное описание самой сути сада у Максвелла могут напомнить нам, что оно процветало и в XVII веке. Излишне говорить в Оксфорде, насколько прекрасным мог быть старомодный сад. Но в то время в канонах вкуса происходили перемены. Темпл в известном эссе превозносил старомодный сад и отмечал, как правильность английских посадок казалась нелепой — кому бы вы думали? — китайцам. К середине XVIII века произошла так называемая «реакция», и английский сад, который называли «естественным», стал знаменит и часто имитировался во Франции. Любопытно отметить, сколь тесно этот вкус был связан с кругом друзей, воспетым Поупом. Так, первое из четырех «Моральных посланий» обращено к Кобэму, который разбил знаменитый сад в Стоу, где вырос «Кейпабилити» Браун, самый популярный ландшафтный архитектор века; третье — к Батерсту, энтузиасту садоводства, проявившему свое мастерство в имении Ричингс близ Колнбрука; а четвертое — к Берлингтону, чей дом и сады в Чисике были спланированы Кентом, знаменитым ландшафтным архитектором и зодчим, предшественником Брауна. В том же послании Поуп высмеивает вычурность владений Чандоса в Кенонсе. Описание его собственного сада включает знакомые строки

'Here St. John mingles with my friendly bowl

The feast of reason and the flow of soul,

And he (Peterborough) whose lightning pierced the Iberian lines

Now forms my quincunx and now ranks my vines,

Or tames the genius of the stubborn plain

Almost as quickly as he conquered Spain.'

Собственный сад Поупа сам по себе был образцом. «Поуп, — говорит Хорас Уолпол, — крутил и вертел, рифмовал и гармонизировал свои маленькие пять акров до тех пор, пока они не превратились в два или три прелестных лужка, открывающихся один за другим, и все это было окружено густыми непроходимыми лесами». Этот вкус крепл по мере того, как развивался век. Считается, что один из импульсов к новому стилю исходил из статей Аддисона в «Спектаторе» и Поупа в «Гардиане», высмеивающих старомодную моду на стрижку деревьев и тому подобное. Природа, утверждают оба, выше искусства, и человек гения, как выражается Поуп, первым осознает, что все искусство состоит в «подражании природе и ее изучении». Хорас Уолпол в своем эссе о садоводстве отмечает момент, который может символизировать этот принцип. Современный стиль, по его словам, берет начало от изобретения ха-ха Бриджманом, одним из первых ландшафтных архитекторов. Ха-ха означало, что сад не обносился стеной, а проектировался так, чтобы гармонировать с окружающим пейзажем, от которого его отделял лишь невидимый забор. В этом и заключается ответ на проблему: разве не является парадоксом для любителя садов предпочитать природу искусству? Сад ведь по сути своей есть продукт искусства и вытесняет вересковую пустошь и пустыню, созданные нетронутой природой. Любовь к природе в том понимании, какое ей придавали в более позднюю эпоху, например Байрон, доходила в словах до крайности и, восхищаясь дикой природой ради нее самой, становилась мизантропической. Но ландшафтный архитектор имел в виду лишь то, что его искусство должно в некотором смысле подчиняться природе; что он не должен отгораживаться от более широкого пейзажа, а включать его в свои проекты. Он был склонен рассматривать горы как фон для парков, подобно тому как Телфорд полагал, что реки созданы для подпитки каналов. Достопочтенный Гилпин, ставший толкователем того, что он называет «теорией живописности», путешествовал по Ую в тот же год, что и Грей, и забавно критикует природу с этой точки зрения. Природа, говорит он, работает в холодной и своеобразной манере композиции, но обладает достоинством никогда не впадать в «маньеризм». Иными словами, природа — это возвышенный ландшафтный архитектор, чью работу приходится принимать и которому садовник должен приспосабливаться. Причудливый пример этой теории можно найти в лекции, которую Генри Тилни в «Мэнсфилд-парке» читает Кэтрин Морланд. В теории Хораса Уолпола эволюция ха-ха означает, что человек и природа, землевладелец и деревня постепенно образуют союз, и в конечном счете неважно, кто из них уподобляет себе свою противоположность.

Кратко говоря, это обозначает один из процессов, посредством которых росла так называемая любовь к природе: улучшение дорог и постоялых дворов; постепенный отток горожан в деревню; и нарастающее ощущение, уже выраженное Коули и Марвеллом, в том, что перенаселенные центры имеют свои неудобства и что горожанин должен периодически общаться с незатронутой природой. Сквайр и остроумец учатся ценить вкусы друг друга. Появляется фигура туриста, который начинает, как говорит нам Гиббон, «созерцать ледники», теперь, когда он может делать это без личных неудобств. Это, в свою очередь, наводит на мысль, что в так называемой любви к природе нет ничего кардинально нового. Можно процитировать бесчисленное множество поэтов от Чосера и далее, чтобы показать: люди никогда не были глухи к естественной красоте пейзажа, к буйству весны, цветению цветов или великолепию бурь и закатов. Равнодушие к природе школы Поупа было в известной степени временным самоуспокоением нового населения, сосредоточенного в столичном регионе, в собственной просвещенности и презрении к провинциальному обывателю. Страсть к полевым видам спорта была у сквайра столь же сильна, как и прежде, и, как только он начал воспринимать интеллектуальное сияние городского остроумца, он стал выражать те эмоции, которые никогда не находили более ясного выражения, чем в «Искусном рыболове» Уолтона. Но здесь есть характерное отличие. У старых поэтов природа служит фоном; она обеспечивает декорации для человеческих поступков и сама по себе сознательно не является объектом; они имеют дело с конкретными фактами, с радостью спорта или деревенских развлечений; и они воплощают свои чувства в старых условностях, беседуя с воображаемыми пастухами, с Робин Гудом или аллегорическими рыцарями в романтических лесах, которые воплощают любовь к природе, но вводят описания лишь как контраст к действующим лицам в масках или празднествах. Во времена Поупа мы сталкиваемся с абстрактным или метафизическим божеством Природой, которой можно поклоняться с осознанным пониманием. Условности устарели, и если они и используются, то поэт сам посмеивается в кулак. Серьезная цель поэта — дать философию человеческой природы; и само по себе описание природных объектов кажется ему глупым, если оно не привязано к морали. Кто станет оскорбляться, вопрошает Поуп, ссылаясь на свои ранние поэмы, «когда чистое описание занимало место смысла»? Иными словами, поэт, стремящийся превыше всего быть «рассудительным», не может снисходить до простых каталогов деревьев, рек и гор. Однако природа начинает заявлять права на внимание, даже в том смысле, в каком под Природой понимается материальный мир. В определенном смысле это естественное следствие философии того времени и той религии природы, которую она подразумевала. Сам Поуп дает одну из ее версий в «Опыте о человеке» и может красноречиво рассуждать о звездах и животном мире. Но сама поэма по сути построена на философской теории, слишком умозрительной, чтобы легко поддаваться поэтическому воплощению. Иной, хотя и близкий способ обращения с этой темой проявляется в других местах. Если Поуп учился главным образом у Болингброка, то на него также повлиял Шефтсбери из «Характеристик». Я отмечаю, но не могу здесь подробно останавливаться на особой философской позиции Шефтсбери. Он в известной мере унаследовал доктрину кэмбриджских платоников и отверг сенсуалистическую доктрину Локка и метафизический метод Кларка. Он оказал заметное влияние на Хатчесона, Батлера и философов здравого смысла своего времени. Для нас достаточно сказать, что он боготворит Природу, но подходит к ней скорее с эстетической, нежели с диалектической точки зрения. Доброе, Истинное и Прекрасное суть одно, как он постоянно настаивает, и вселенная предстает перед нами не как набор механических приспособлений, а как художественное воплощение гармонии. Поэтому он восстанавливает универсальный элемент, который склонен ускользать из поля зрения в рифмованных рассуждениях Поупа. Он предается своему философскому энтузиазму в сочинении, озаглавленном «Моралисты, рапсодия». Оно завершается прозаическим гимном «славной Природе, высочайше прекрасной и суверенно доброй; вселюбящей и всепрекрасной, всебожественной», который заканчивается обзором различных климатических зон, где даже в лунном свете и лесных тенях мы находим намеки на таинственное сущее, пронизывающее вселенную. Любовь к красоте была в этом смысле вполне закономерным развитием «религии природы». Акенайд в своей философской поэме «Удовольствия воображения», написанной несколько позже, объявлял себя учеником Шефтсбери, и его версия снабдила множеством цитат шотландских профессоров философии. «Универсальная красота» Генри Брука, своего рода приложение к поэме Поупа, посвящена той же теме, хотя автор несколько запутался в физиологических изложениях, которые, как говорят, навели Дарвина на мысль о «Ботаническом саду». Религиозное чувство, воплощенное в его «Глупце по качеству», очаровало Уэсли и вызвало восторженное восхищение у Кингсли. Томсон, однако, лучше всего иллюстрирует это течение мысли. Прекрасный «Гимн природе», приложенный к «Временам года», выдержан ровно в том же ключе, что и рапсодия Шефтсбери. Описания природы призваны наводить на размышления, воплощенные в гимне. Он по-прежнему описывает море, небо и горы с большей или меньшей целью прочитать над ними мораль. В этом и заключается оправдание «чистого описания», которое Поуп осуждал принципиально и которое занимает большую часть поэмы. Томсон, когда писал эти нравоучения, еще сохранял свежесть впечатлений от Эдинбурга и Тевиотдейла. У него был зоркий взгляд на пейзаж, и он описывал его с натуры. Английские остроумцы, судя по всему, еще не захватили Шотландию, и Томсон изучал Мильтона и Спенсера, не будучи вынужден смотреть на мир через очки Поупа. И все же он не вполне доверяет себе. Он по-прежнему боится, и не без оснований, что чистое описание скатится в вялую прозу, и пытается «возвысить свою дикцию» — по выражению того времени — за счет заимствования мильтоновской гармонии и наименования рыб «плавниками», а птиц — «пернатым народом». Тот факт, однако, что он мог прерывать морализаторство ради реалистичных описаний во весь рост и что они становились самыми интересными частями поэмы, свидетельствует о растущем интересе к деревенской жизни. Власть городского остроумца перестает быть бесспорной; появляется аудитория для простых и прямых зарисовок природных объектов, по сравнению с которыми остроумец был слишком возвышен и изыскан. Томсон обладал заслугой выражения набиравшего силу настроения — и все же он не до конца разрешил эту проблему. Его философия не до конца сплавлена с его наблюдениями. Чтобы сделать «природу» по-настоящему интересной, необходим оттенок ворДСвортовского пантеизма и шеллиевского «патетического заблуждения». Факты Томсона и его комментарии лежат в разных плоскостях. Для него, по-видимому, философия важнее простого описания. Его шедевром должна была стать дидактическая и ныне забытая поэма «Свобода». В ней содержится интересное приложение, поскольку там уже присутствует то настроение, которое станет более выраженным в последующие годы. «Свобода» пересекает Альпы, и они навевают прекрасный пассаж о красоте гор. Природа создала их в качестве бастиона для скромных республик, которые поклоняются «простой Свободе» и свободны от коррупции, олицетворяемой Уолполом. В этом очевидно кроется зачаток подлинно руссоистской версии поклонения природе. В целом, однако, природа в интерпретации автора «Правь, Британия» все еще вполне довольна британской конституцией и смотрит на Славную революцию 1688 года как на аватар истинной богини. Иными словами, «природа» еще не дошла до осуждения цивилизации в целом как искусственной и потому коррумпированной. Подобно тому как на практике любитель природы вовсе не заявлял о своем предпочтении диких мест полям и рассматривал горы скорее как фон для парка аристократа, нежели как убежище для республик, в политике это не отражало никакой революционной тенденции, а скорее включало саму британскую систему, выросшую под ее защитой. Природа принялась читать лекции, но откровенно революционной она стала лишь с Руссо, а мизантропической — с Байроном.

Я должен затронуть еще одну характерную черту. Поуп, как я уже говорил, представляет аристократическое направление в литературе. Между тем чисто плебеизированное общество росло, и простонародье начинало наступать на пятки аристократии. «Война Поупа с тупицами» была историческим симптомом этого важнейшего социального процесса. «Дунсиада», которую, какими бы ни были ее эпизодические достоинства, невозможно читать без приступов как отвращения, так и морального осуждения, представляет собой литературный результат этого процесса. Болезненная чувствительность Поупа извращает его нравственные ориентиры до такой степени, что он принимает худшие из аристократических предрассудков и рассматривает бедность как таковую в качестве преступления. Это также побудило его ополчиться на некоторых достойных людей, в числе которых оказался и «лишенный ушей» Дефо. Положение Дефо весьма показательно. Будучи журналистом высочайшего класса, он обладал невероятно чутком глазом на все интересное. Никто не умел так быстро уловить пульс своей аудитории. Он уже путем умозаключений пришел к выводу, что ничто так не интересует рядового читателя, как прямолинейное повествование о современных событиях. Он добавил к этому замечание, что совершенно неважно, происходили ли эти факты на самом деле или нет, и во-вторых, что гораздо проще выдумать факты, чем искать их. Результатом стал несравненный «Робинзон Крузо», который в этом смысле представлял собой простое применение журналистских методов, а не сознательную попытку создать новую разновидность романа. Александру Селькирку почти нечего было рассказать о своем примечательном опыце; и потому Дефо, вместо того чтобы ограничиваться фактами, подобно обычному интервьюеру, принялся сочинять самую детальную и сложную ложь, — за что мы все ему весьма признательны. Он делал гораздо больше, чем сам предполагал. Дефо, будучи ярчайшим представителем того британского класса, к которому он принадлежал, не мог не сделать свое творение идеальным воплощением собственных качеств. «Робинзон Крузо», как мы знаем, стал любимой книгой Руссо и послужил источником бесчисленных иллюстраций для авторов по политической экономии. Одна из причин заключается в том, что Крузо — сама инкарнация индивидуализма: брошенный на произвол судьбы, он принимает свое положение с несгибаемым мужеством; просто и стойко приспосабливается к неизбежному; чувствует себя на необитаемом острове как дома и, едва встретив аборигена, немедленно аннексирует его и заставляет приносить максимальную пользу. Спустя много лет он возвращается невредимым, точно все это время просидел в лавке на Чипсайде, не потеряв ни единого волоска. Этот образцовый персонаж не только воплощает тип британца из среднего класса, но и олицетворяет его самые романтические чаяния. В те дни цивилизованный мир все еще был окружен туманными загадочными регионами, где географы помещали слонов вместо городов, однако предприимчивый британец уже начинал пробивать себе дорогу в чуждые аборигенные пределы и вытеснять жалких чужеземцев — голландцев, французов, испанцев и португальцев, — посмевших опередить его. Крузо — это голос той расы, которой предстояло быть взволнованной историей об ухе Дженкинса и заложить основы Империи. Между тем, как литературное произведение, эта книга с наибольшей эффективностью продемонстрировала силу бытового реализма. Здесь нет никаких хлопот о достоинстве или попыток явить красноречие изысканного остроумца. Это в точности прямой, откровенный английский язык, абсолютно понятный каждому, кто способен читать. Остроумец тоже, как вполне доказал Свифт, мог при случае быть непревзойденным мастером такого письма, и «Гулливер», вероятно, кое-чему научил Крузо. Но для нас интерес представляет развитие нового класса читателей, которые не желают утруждать себя канонами вкуса или заботиться об искусности работы по старым условным методам, но могут быть глубоко увлечены прямолинейным повествованием, адаптированным для простейшего понимания. Презрение Поупа к тупицам означало, что низшие классы являлись объектом крайнего презрения со стороны аристократического круга, чьей культуры они не разделяли. Но Дефо продемонстрировал в новом смысле этого слова преимущество апелляции к природе, ибо истинная жизнь и энергия нации стали воплощаться в классе, который спонтанно вырабатывал свои идеалы и начинал рассматривать культуру высшего круга как искусственную в дурном смысле этого слова. Вне полированного круга остроумцев находится средний класс, который начинает читать и будет читать то, что ему действительно нравится, не утруждая себя Аристотелем или мсье Боссю: подобно тому как, с другой стороны, сближение города и деревни попутно наводит на более широкий круг тем и дает новое выражение условиям, которые некоторое время оставались невыраженными.

IV

(1739–1763)

Теперь я должен рассказать о четверти века, которая последовала за падением Уолпола и включает в себя два разительно контрастирующих периода. Падение Уолпола означало приход к власти разнородной группы государственных деятелей, чье праведное возмущение было вызвано его коррупционными практиками. Некоторые из них, такие как Картерт, Палтени, Честерфилд, были людьми выдающихся способностей; но после череды сменяющих друг друга комбинаций и личных интриг конечным результатом стал триумф Пелхэмов — гротескного герцога Ньюкасла и его брата, которые обязаны были своим успехом главным образом искусству парламентского маневрирования. Оппозиция сместила Уолпола, воспользовавшись слепым инстинктом, толкавшим нас на войну с Испанией; и, раздираемые интересами Ганновера и балансом сил, мы ринулись в ту сложную череду войн, которая продолжалась около десяти лет и превосходит всякие способности обычного человеческого ума к пониманию и запоминанию. По какой конкретно причине англичане сражались при Деттингене, Фонтенуа или Лауфельде — вопрос, на который человек может ответить лишь тогда, когда он специально натаскан к экзамену и его знания еще не начали улетучиваться; в то время как чрезвычайная некомпетентность наших правителей проявилась при нападении на Картахену или во время марша Якобитского претендента на Англию. История превращается в зыбкий хаос, не отмеченный никакой определенной политикой, и корабль государства управляется наугад, по мере того как тот или иной соискатель власти умудряется на мгновение ухватить штурвал. Затем, после очередного периода бесцельных интриг, нация, кажется, пробуждается; и, найдя наконец государственного деятеля, который обладает четкой целью и способен воззвать к великому патриотическому чувству, она берет ведущую роль в Европе, одерживает череду побед и закладывает основы Британской империи в Америке и Индии. При правлении Уолпола Палата общин окончательно превратилась в доминирующий политический орган. Министр, который мог опираться на нее, становился хозяином положения. Высшая аристократия по-прежнему обладала огромным влиянием, но переставала быть адекватным представителем великих политических сил. Они находились в комфортном положении людей, полностью закрепивших свои собственные привилегии, и не видели никаких причин распространять привилегии на других. Успех зависел от личных интриг внутри их круга и от надлежащего манипулирования Нижней палатой, которая, хотя никаких открытых конституционных изменений не произошло, подпадала под все более решительное влияние интересов денежных тузов и растущего среднего класса. Питт и Ньюкасл представляли два класса, вступавших в явный антагонизм. Власть Питта покоилась на общенациональных настроениях. «Вы научили меня, — как сказал ему Георг II, — искать мнение моего народа в других местах, нежели Палата общин». Палата общин, иными словами, должна была черпать всю свою авторитетность не из эгоистичных интересов владельцев «карманных» округов, а из великого внешнего потока патриотических чувств и устремлений. Однако общественное мнение было еще недостаточно сильным, чтобы поддержать великого министра без союза с мастером мелких интриг. Общие настроения недовольства, порожденные Уолполом, начали шириться, углубляться и приобретать иную форму. Корень зла, как начинали чувствовать люди, крылся не в отдельном Уолполе, а в системе, которую он представлял. «Оценка» Брауна часто упоминается в качестве иллюстрации. Браун убедил своих читателей, выражаясь словами Маколея, в том, что они представляют собой расу трусов и негодяев, которые вполне заслужили уготованную им участь скорого порабощения своими врагами; и это пророчество было опубликовано (в 1757 году) накануне самой славной войны из всех, что нам доводилось знать. Оно также отражает, как замечает Маколей, негодование, вызванное первыми неудачами в войне, и требование, чтобы Питт взял штурвал в свои руки. Браун был очень умным, хотя и не слишком глубоким писателем. Подобное и еще более примечательное высказывание было сделано несколькими годами ранее (в 1749 году) выдающимся мыслителем Дэвидом Хартли. Мир, утверждал он, находится в самом критическом состоянии из всех известных. Он объясняет это зло ростом безверия в высших классах; их всеобщей безнравственностью; корыстным эгоизмом, который служил едва ли не единственным мотивом действий министров; презрением к авторитету всех тех, кто стоит выше; мирским духом духовенства и общим пренебрежением к образованию. Эти настроения — не просто банальности, общие для моралистов всех эпох. Они заострены и подчеркнуты состоянием политической и социальной жизни того периода. Помимо эгоизма и беспринципности высших классов, одним из фактов, на которых настаивает Хартли, является хорошо знакомое положение дел. Было очевидно, что церковь парализована. У нее не было корпоративной активности; она находилась в полном подчинении у аристократии; высшие посты завоевывались угодничеством перед такими людьми, как Ньюкасл, а не ученостью или ревностным исполнением обязанностей; а рядовой пастор, хотя он мог быть вполне респектабельным и любезным человеком, зависел от сквайра столь же сильно, сколь последний — от министров. Он воспринимал вещи достаточно легкомысленно, чтобы подтверждать замечания Хартли. Из дальнейшей истории мы должны заключить, что истинный диагноз не был столь мрачным, каким его представлял Хартли. Нация не была прогнившей в своей основе. Она была полна энергии и стремительно развивалась во многих направлениях. Высшие классы, добившиеся всего, чего хотели, чувствовали себя комфортно и безответственно; они еще не подвергались серьезной угрозе со стороны агитаторов; они были способны вести торговлю синекурами и пенсионами и были деморализованы — подобно тому как деморализуется любая корпорация, не имеющая функций, соответствующих ее способностям. Церковь естественным образом разделяла праздность своих правителей и покровителей. Хартли призывал духовенство брать пример с энергии методистов, вместо того чтобы поносить их. Уэсли начал свою замечательную миссионерскую деятельность в 1738 году, и стремительный рост числа его последователей служит привычным доказательством, с одной стороны, праздности устоявшихся институтов, а с другой — силы запроса на реформы в тех слоях, к которым он обращался. Иными словами, если духовенство не справлялось со своими обязанностями, успех Уэсли доказывал наличие острого ощущения существующих моральных и социальных зол, которое требовало лишь энергичного лидера для формирования мощной организации. Мне нет нужды пытаться исследовать причины методистского и евангелического движения, но необходимо отметить одну его черту: оно имело не интеллектуальное, а глубоко нравственное происхождение. Уэсли принимал свое вероучение как должное, и это было вероучение — насколько таковое у них имелось — народных масс. Его потрясало клятвопреступление, пьянство, коррупция и тому подобное, но ему не приходилось всерьез сталкиваться со скептицизмом спекулятивного толка. Если Уэсли, в отличие от лидера другого оксфордского движения, не считал себя обязанным прояснять логические основания своих религиозных убеждений, ему, разумеется, приходилось противостоять деизму, однако он мог списать его на счет простой моральной индифферентности. Когда Хартли, подобно Батлеру, говорил о всеобщем неверии того времени, он, несомненно, был прав в определенных пределах. В верхних социальных кругах царил скептический тон. Не только Болингброк, но и такие люди, как Честерфилд и Уолпол, были равнодушны или пренебрежительны. Они были готовы пойти вслед за развитием Вольтером английского рационализма. Но английский скептик из высших кругов обычно был галлионом. Он не испытывал желания пропагандировать свое кредо и тем более нападать на церковь, которая составляла ценную часть его собственности; ему и в голову не приходило, что скептицизм может привести к политической революции наряду с церковной. Вольтер не был умышленным разрушителем в политике, каков бы ни был реальный эффект его учения; но он был явным и яростным врагом церкви и ортодоксального вероучения. Юм, великий английский скептик, был не только тори в политике, но и не имел желания влиять на народные верования. Он мог посоветовать священнику проповедовать обычные догматы, поскольку проявлять излишнюю щепетильность в отношении правдивости с чернью означало делать ей слишком большой комплимент. Подобное равнодушие характерно для всей этой позиции. Избранные классы были абсолютно убеждены в том, что принятое вероучение суеверно; однако они вовсе не собирались нападать на него по этой причине. Для государственного деятеля, как позднее отмечал Гиббон, религия одинаково полезна, истинна она или ложна; а английское духовенство, хотя и было обязано использовать ортодоксальный язык, держалось в столь послушных руках, что его нельзя было рассматривать как потенциальных гонителей. Даже в Шотландии они не предпринимали серьезных попыток подавить Юма; ему достаточно было прикрыть свои взгляды пристойными исповеданиями веры. Одним из симптомов общего состояния ума является угасание деистических споров. Единственным великим богословом, согласно «Оценке» Брауна, был Уорбертон — колосс, по его выражению, шагающий по миру; и Уорбертон, кем бы он ни был, определенно являлся среди всех богословов тем, чья аргументация наиболее явно фиктивна, если не абсолютно неискренна. Тем не менее он знаменует собой тенденцию к тому, что полемика приобретает исторический характер. Подобно куда более проницательному писателю Коньерсу Миддлтону, он занят любопытной задачей: как примирить признание того, что чудеса никогда не происходят, с верой в то, что они когда-то случались, — или примиримы ли эти две веры вообще? Это означает: непрерывна ли история? Но это также означает, что проблемы абстрактной теологии уходили на второй план, а умозрение обращалось к историческим и научным проблемам. Хартли излагал принцип ассоциации, ставший главным доктринальным положением эмпирической школы, а Юм преподавал этику на той же основе и переключался со спекуляций на политическую историю. Главной причиной этого интеллектуального безразличия было социальное состояние, при котором философская теория не находила мощного течения политического недовольства, с которым можно было бы вступить в союз. Средний класс, набиравший силу и влияние, оставался равнодушным к дискуссиям, бушевавшим над его головой. Просвещенное духовенство, разумеется, было вовлечено в прямую полемику и приняло некий мягкий рационализм здравого смысла, который подразумевал полное равнодушие к догматическим спорам предыдущего столетия. Методистское движение породило небольшое возрождение кальвинистской и арминианской полемики. Но убеждения широких масс населения остались затронуты незначительно: силой чистой инерции они цеплялись за старые традиции и по-прежнему считали себя добрыми ортодоксальными протестантами, хотя бессознательно испытали на себе влияние проникновения рационализма в гораздо большей степени, чем осознавали.

Об этом необходимо сказать потому, что литература все более адресовалась среднему классу. Литературная профессия теперь приобретает более современную форму. Графф-стрит стремительно становится респектабельной, и ее обитатели, как сказал Боклерк о Джонсоне при назначении ему пенсии, смогут «очиститься и жить благопристойно, как джентльмены». Несравненное письмо Джонсона (1755 года), в котором он отвергает попытку Честерфилда навязать свое покровительство, является хрестоматийным свидетельством этих перемен. Джонсон трудился по найму книгопродавцев и всегда, в отличие от некоторых более ворчливых авторов, заявлял, что они были честными и щедрыми покровителями, — хотя правда и то, что одного из них ему довелось сбить с ног фолиантом. Другие писатели меньшей известности могли заработать честную копейку, поставляя популярную литературу более тяжеловесного толка. Существовал спрос на «полезную информацию». Был, например, Джон Кэмпбелл, «самый богатый автор», по словам Джонсона, который когда-либо пасся на «литературном выгоне», — он внес свой вклад в «Модерн юниверсал хистори», «Биографику Британнику», написал «Жизнеописания адмиралов», «Политическое обозрение Великобритании» и бесчисленные исторические и статистические труды; а также причудливый авантюрист сэр Джон Хилл, который выдавал книгу за книгой с поразительной быстротой и наглостью и, как говорят, действительно обладал некоторыми познаниями в ботанике. Трудолюбивые поденщики и ловкие шарлатаны могли обеспечить себе респектабельный доход. Смоллетт представляет собой более крупную фигуру, чей «литературный завод», как выражались, «работал на полную мощность» в этот период; помимо своих знаменитых романов, он выступал в роли журналиста, историка и автора на все руки, умудряясь держаться на плаву, хотя и умудрялся превышать свои доходы и содержал целый штат низших «мирмидонцев», помогавших ему стряпать заказную работу. Он описывает положение автора в знаменитом отрывке из «Эмфрия Клинкере» (1756). Смоллетт также основал «Критический обзор» в противовес «Ежемесячному обзору», начатому Гриффитсом несколькими годами ранее (1749), и эти два издания долгое время оставались единственными предшественниками «Эдинбургского обозрения», знаменуя собой шаг вперед по сравнению со старым «Джентльменским журналом». Иными словами, мы наблюдаем зарождение нового трибунала или литературной Звездной палаты. Автору больше не нужно осведомляться о том, что говорят о его творениях в кофейнях, где собирались остроумцы под предводительством Аддисона или Свифта. Появился профессиональный критик, для которого стало регулярным делом давать отчет обо всех новых книгах, и хотя его рецензии все еще сравнительно скудны и склонны сводиться к простым разборам, подразумевается зарождение общественного мнения, которое будет выносить суждение о его достоинствах и от которого будет зависеть его успех или неудача. Это вновь означает, что читатели, к которым он обращается, — преимущественно средний класс, не отличающийся высокой искушенностью, но по крайней мере достигший точки, когда они регулярно читают газеты и журналы и покупают достаточно книг, чтобы оправдать удовлетворение растущего спроса. Вельможа перестал считать покровительство авторам частью своего долга, и традиция, заставлявшая его рассматривать сочинение стихов как подобающее умение, отмирает. С тех пор наша аристократия как таковая в массе своей стала неграмотной. Пэры — например, Байрон — время от времени писали книги; и не один представитель знати, подобно Фоксу, сохранял интерес к классической литературе, приобретенный в школе, и придавал очарование своему парламентскому красноречию. Знатный человек также, как я уже говорил, мог попытать счастья в политицистике и время от времени снисходить до демонстрации своего мастерства в эссе по образцу «Спектатора». Но определенное презрение к профессиональному писателю становится характерным даже для таких людей, как Хорас Уолпол, обладающих подлинным вкусом к литературе. Он склонен заявлять, в духе знаменитой фразы Честерфилта: «Мы, милорды, можем благодарить Небеса за то, что у нас есть нечто лучшее, чем наши мозги, на что мы можем положиться». По мере того как литература становится все более регулярной профессией, знатный господин стремится продемонстрировать свою независимость от любого подобия коммерческого занятия. Уолпол может вежливо разговаривать с такими людьми, как Гиббон и даже Юм, имеющими некоторые основания считаться джентльменами наряду с писательством; но он чувствует, что делает одолжение даже им, и питает лишь презрительное отвращение к какому-нибудь Джонсону, чьи претензии на уважение определенно не включали никакого особого изящества. От Джонсона и его круга по-прежнему исходил душок Графф-стрит, который приходится держать на дистанции тем тщательнее, чем более независимое положение они занимают. Между тем сам автор цепляется за авторитет Аддисона и Поупа. Они, как он все еще в большинстве своем признает, представляют ортодоксальную церковь; их труды по-прежнему почитаются вершиной искусства, а переданные ими каноны обладают столь высоким престижем, что любой нонконформист оказывается в положении подозреваемого. И все же, поскольку аудитория действительно изменилась, определенные перемены дают о себе знать в содержании и форме соответствующей литературы.