«Восемнадцать месяцев тюремного заключения»

ГЛАВА XXII. БЕГОВОЕ КОЛЕСО.

До совсем недавнего времени по акту Парламента всех заключенных фотографировали после поступления в различные тюрьмы. Эта всеобщая система ныне отменена, и с января 1882 года она сохранена лишь для рецидивистов и заключенных, приговоренных к полицейскому надзору. Мне посчастливилось пополнить свой багаж впечатлений и свое стремление увидеть все на свете тем, что я попал под действие этой всеобщей системы, став подопечным государства ровно за одиннадцать дней до истечения срока действия акта. Однажды утром, во время прогулки, мое имя назвали среди полудюжины других. Я никак не мог взять в толк, какую новую гнусность я совершил и что могло произойти, дабы нарушить мирное течение моей жизни. Однако несколько моих более опытных товарищей просветили меня, заметив, что меня «ведут на снимок», и я обнаружил, что направляюсь в фотоателье.

Подобную фотографию едва ли можно назвать художественной, хотя я видел и худшие — впрочем, ненамного. Вероятно, однако, она отвечает всем предъявляемым к ней требованиям. Эти произведения искусства изготавливаются исключительно в двух экземплярах, и хотя я предлагал занюханному художнику баснословную цену за дополнительный отпечаток, сделки не вышло; ибо хотя негативы и сохраняются, хранятся они под замком. Из обычно печатаемых копий одна вручалась губернатору Ньюгейта (поскольку этот субъект недавно упразднен, я не знаю, кто получает ее теперь), другая же попадает в альбом Колдбата и, без сомнения, доставляет удовольствие и служит источником познаний на столь радостных сборищах, как тюремные матчи по лаун-теннису или пирушки надзирателей, о которых мне довелось слышать (хотя меня никогда не приглашали), что они время от времени устраиваются. Заключенных снимают в их собственной одежде, и остается лишь сожалеть, что та, что была на мне в ту пору, разделила участь всей старой одежды, ибо, подобно ее владельцу, она не похорошила свои тяготы от заключения, а ее необъятные размеры делали ее бесполезной без переделки. Поза или положение — дело второстепенное, главное — добиться разительного сходства; за деформированное ухо или изъеденный мухами нос ухватились бы немедленно, направив объектив в упор на столь счастливые особенности. В моем случае ничего заслуживающего особого воспроизведения не нашлось, так что с ухмылкой, за которую меня повесили бы лет пятьдесят назад (ибо даже здесь «художник» не смог противостоять традиционной просьбе), я заслужил право красоваться в правительственном альбоме. С одной стороны, к пальто булавкой приколот твой номер, с другой — грифельная доска с твоим полным именем, что представляет собой простой, но исчерпывающий указатель, как раз по уровню интеллекта таких вероятных исследователей, как пестрая компания, которую то и дело доводилось видеть в Ньюгейте. Для меня это испытание не таило ни ужаса, ни прелести, хотя для некоторых моих товарищей оно явно оказалось неприятным. Один мошенник доставил немало хлопот тем, что упорно выпячивал подбородок или искажал какие-то черты лица; эти кривляния совершались вовсе не из легкомыслия, а применялись постепенно, по мере того как с головы снимали кепку. Он явно возражал против точного портрета, и было от чего. Мне так и не удалось выяснить подробности, но вскоре после этого он исчез из Колдбата, и повесили ли его или дали пожизненное, я так и не узнал. Эта фотография выполнила свою миссию.

Посещения Колдбата при обычных обстоятельствах под силу лишь самым крепким людям. Обстановка явно рассчитана на отбросы Лондона, и несправедливо ожидать, что кто-либо из респектабельных лиц явится сюда без противогаза и коробочки с инсектицидным порошком Китинга. Я получил одно свидание в столь отвратительных условиях, хотя последующие мои визиты оставляли желать лучшего. Представьте себе камеру восемь на двенадцать футов с четырьмя перегородками с каждой стороны, разделенную узким проходом, по которому прохаживается надзиратель. В одну из таких клеток посетителя препровождают и запирают. Прямо напротив, в точно таком же заключении, находится объект его визита. По внешнему виду они напоминают курятник для кохинхинов; по размерам они примерно равны логовицу неукротимой гиены в передвижном зверинце. О каких-либо частных разговорах не может быть и речи, как, собственно, и задумывалось; темы текущего дня под запретом, и если бы не стремление приумножить свой опыт, я бы никогда не подверг себя и своего друга столь мерзким условиям. В футе от тебя, зажатый с обеих сторон, оказывался то разносчик, беседующий со своей старухой и ее патлатым, невакцинированно выглядящим потомством, то карманник, выслушивающий последние новости из Севен-Дайлз; производимый при этом вавилонский галдеж оставляет лишь один выбор: хранить молчание или орать во всю мочь легких. В этом обычае есть нечто до такой степени снобистское, что оно во многом предопределило мое решение использовать телефон как единственный способ эффективно отплатить за официальное пренебрежение. Никто не станет настолько глуп, чтобы ожидать, будто к джентльмену в столь мучительных обстоятельствах отнесутся лучше, чем к разносчику, хотя проявление толики осмотрительности, не влечащей за собой ни неудобств, ни ослабления дисциплины — как это заведено в Ньюгейте в отношении посетителей, — было бы актом элементарного внимания.

Беговое колесо занимает видное место в тюремной жизни. По моему прибытии в Колдбат его не было, поскольку старое незадолго до того сгорело. Существует восхитительное толкование трех волшебных букв C. B. F. (Колдбат Филдс), которое долго меня озадачивало и которое, как я слышал, берет начало от старинного строения. Я неоднократно слышал, как это жизнерадостное местечко называют «Фермой», а наведенные справки разъяснили, что оно шутливо именуется «Фермой Чарли Бейтса». Этот «Чарли», судя по всему, был на редкость свирепым тюремщиком, который много лет назад заведовал беговым колесом, но сгорел ли он вместе со своей игрушкой, или все еще горит, или жив — об этом я не имею ни малейшего представления. На смену ему спешно возводилось новое колесо, и к работе были привлечены все доступные таланты из числа ремесленников, дабы без промедления завершить это необходимое дополнение к каторжным работам.

Отсылка к «системе прогрессивных ступеней» избавит меня от необходимости повторять множество подробностей относительно того, каких именно людей привлекают к этому наказанию, и так далее.

Я никогда не видел бегового колеса, разве что из бенуа театра «Адельфи», и страстно желал утолить свое любопытство. Я ломал голову над тем, как этого добиться, и с таким успехом, что в конце концов очутился на «стройке». Поскольку я имею несчастье не быть ни механиком, ни ремесленником и не способен забить гвоздь, не угодив молотком по пальцу, а в обращении с лопатой являюсь абсолютным младенцем, я терялся в догадках, каким же образом меня смогут задействовать; но в конце концов эта трудность была преодолена, и, вооружившись щеткой, я был направлен на разъездную работу. Мне был предоставлен свободный доступ по всему зданию с неким общим указанием чистить щеткой все и всех — на верхних этажах, на нижних и в комнате надзирателя. Надзиратель, ведавший этим строящимся зданием, был достойным человеком, неподкупным, хотя я его и не испытывал (к чему бы?), но при этом учтивым, уважительным и деликатным — из тех людей, чье воспитание прошло среди джентльменов и кто умел держать себя, не задевая чужой чувствительности. Подчиненные ему ремесленники работали с усердием, а доносы и скандалы были вещами неслыханными, за исключением дней уборки, когда там случайно оказывался временно задействован какой-нибудь склочный мерзавец. Мои обязанности заключались в том, чтобы сидеть по укромным уголкам с метлой между коленями, а при приближении шпиона, коими кишел этот район, вставать и делать яростные выпады в сторону воображаемых пауков. Эти взмахи в пустоту выглядели весьма внушительно и, будучи смертельными для любого насекомого, если бы таковое мне попалось, доставляли такое же удовлетворение их человеческим прототипам, чье желание сводилось к тому, чтобы видеть кого-то усердно трудящимся. Во время моей работы в этом здании оно, по моему глубочайшему убеждению, подвергалось инспекциям чаще, чем когда бы то ни было прежде. По телефону мне передали, что моя антипатия намекнула на необходимость приглядывать за мной, и если он остался доволен результатом, то я уж точно. Между различными проверками не проходило и двадцати минут, и порой они роем вились вокруг меня, словно летние слепни вокруг куска сахара. Эти частые визиты требовали огромной траты сил, а потери среди пауков должны были быть колоссальными. Когда все они были уничтожены, я соорудил кучу мусора — фунт пыли на четыре фунта стружки, — которую водрузил на самом видном месте. Во время очередного визита она энергично отфутболивалась мной подальше и аккуратно водворялась на место, когда незваный гость удалялся.

Мне представилась возможность осмотреть это гигантское орудие пытки, и меня сильно разочаровало то, что я не смог испытать его действие на себе. Однако мне выпало утешение нанести немного краски на одну из филенок и кусочек замазки в дыру, благодаря чему я приложил руку к созданию колеса. Закладывать замазку в дыру оказалось не так просто, как может показаться. На следующий день при осмотре работ меня постигло огорчение: мой комок забраковали и безжалостно выковыряли. Беговое колесо приводится в движение сложным механизмом, работающим от мощных машин, которые помимо приведения колеса в движение мелют зерно в соседнем здании для нужд тюрьмы. Оно совершенно не похоже на колесо из «Адельфи» и может быть описано как четыре длинных цилиндрических колеса, простирающихся во всю длину здания с обеих сторон и вдоль галереи. Перегородки достаточных размеров, чтобы человек мог стоять в полный рост, тянутся по всей длине различных колес, полностью исключая всякое общение между отдельными обитателями. Двести шестьдесят человек могут находиться «на колесе» одновременно, а наказание осуществляется по принципу десяти минут отдыха и двадцати минут работы. Жертв выстраивают внизу в 7:30 утра, и они столь приятно коротают время до 11:30. Они возвращаются в 1:30 дня и продолжают наслаждение до 5 часов.

Мне говорят, что это колесо считается легким, и люди, испытавшие в деле другие, уверяли меня, будто это — сущие детские забавы. Очень многое зависит от работника, и опытный тюремный сиделец поднимается на ступень — или, как мне выразились, «выжидает» ее — почти без усилий или вовсе без них. Для новичка же это тяжелый труд, и затраченные усилия покрывают его испариной. По возвращении в камеры по вечерам им выдают порцию теплой воды, чтобы до некоторой степени смыть неприятные последствия колеса. Но этот дискомфорт — разве его можно оценить? Бедняга, обливающийся потом и вынужденный спать в той же рубашке и работать в ней целую неделю! К колесу привлекаются лишь заключенные, годные для каторжных работ, и ни один человек не допускается к нему без одобрения хирурга. Объем работы доктора значительно возрастает из-за реконструкции колеса, и помимо необходимости часто наведываться во двор в течение дня его донимают бесконечные вереницы симуляторов, пытающихся с помощью любых мыслимых ухищлений уклониться от наказания. Некоторые доходят до того, что падают с колеса, и порой им удается временно вывести себя из строя растяжением лодыжки или запястья. Во время работы на строительстве колеса меня немало забавлял тот интерес, с которым различные чиновники относились к каждой детали, связанной с его продвижением. Они упивались перспективой угощения, ожидавшего их, и, казалось, злорадствовали над изысканными мучениями, уготованными некоторым из их ягнят. Группки этих надзирателей время от времени сходились вместе и обсуждали тонкости механики с энтузиазмом, который можно приобрести лишь в условиях тюремной заразы. Меня бы не удивило, если бы я услышал, что церемония открытия сопровождалась каким-то подобием празднества, на которое были приглашены надзиратели с «дамами сердца» и где оптом раздавались приправы собственного приготовления.

Моими злейшими врагами и теми, кого мне следовало опасаться больше всего, были заключенные. Все они завидовали мне, укоренив в своих головах нелепую мысль о том, что я могу делать все, что пожелаю, и, хотя в этом впечатлении не было ни капли правды, они никогда не упускали случая «настучать» на меня. Одноглазый негодяй, которого однажды приструнили, а в итоге наказали за праздность, пожаловался губернатору, что он не понимает, почему он должен работать весь день, а другой человек (я) — сидеть сложа руки и ничего не делать. Это привело к тому, что меня перевели в другое место, и свои впечатления я пополнил тем, что сделался садовником. Я не особо опечалился расставанием с колесным домом, ибо он действовал на меня угнетающе, чему гул городского движения прямо за стеной отнюдь не способствовал. Как пошутил со мной однажды один остроумец: «Здесь будет чудесно, когда все достроят».

ГЛАВА XXIII. САДОВОДСТВО.

Я наконец-то и впрямь крепко встал на ноги. Мои новые обязанности сулили сочетание преимуществ — таких как разнообразие, свежий воздух, газеты, табак и прочее, — далеко превосходивших мои самые смелые мечты. В саду постоянно заняты шестеро так называемых садовников. В 7:30 они выходят наружу и редко возвращаются до обеда, а затем снова выходят в 2 часа и остаются там до 5. В хорошую погоду это огромное облегчение, и я провел немало полудней, греясь на солнышке на травянистом склоне.

Общие обязанности так называемого садовника представляют собой смесь навыков, необходимых мусорщику, выбивальщику ковров и сельскому батраку. По сути, они являются чистильщиками заведения и околачиваются целыми днями под началом диковинки из породы тюремщиков, инспектируя все и вся. Их обязанности поистине неисчислимы, и выколачивание ковров, стрижка газонов, прополка и грабление дорожек — лишь малая доля их талантов. Я был назначен в эту привилегированную команду по любезной рекомендации помощника хирурга после моего недавнего временного освобождения из лазарета; а главный садовник, с которым, как мне мнится, не посоветовались, хотя обычно это делалось, отнюдь не пылал ко мне расположением. Впрочем, это прошло; и хотя я нашел его самым капризным, угловатым чудаком из всех, кого мне доводилось встречать, я быстро раскусил его слабое место и делал почти все, что мне заблагорассудится. Здесь я должен отвергнуть любые инсинуации о том, будто я имею в виду, что с ним можно было договориться за взятку. С тем же успехом я мог бы попытаться договориться с Мраморной аркой. К тому же в этом не было нужды, поскольку мои запасы превышали мои потребности.

Нашей первой обязанностью было направиться в сарай для инструментов и, вооружившись лопатами, тачками, корзинами и прочим, приступать к земельным работам. Как новичок, я был определен на «тачку», и более тяжелой «тачки» я отроду не чувствовал; но после того, как я ободрал краску с ворот и прокатил ее по священному газону, моя несостоятельность стала настолько очевидной, что меня разжаловали до лопаты. Здесь я тоже проявил плачевное невежество, и из каждой набранной лопаты треть улетала в «тачку», а остальное — куда попало. По сути, я пытался подражать тем землекопам, которых видишь черпающими грязь в дождливые дни. Те дальние забросы, что они совершают, всегда вызывали у меня восхищение; их валяние в океанах грязи завораживало меня, заставляя до сего дня упускать из виду ту науку, что требуется для выполнения столь обманчиво простых усилий.

Мне часто случалось подниматься в гору, пролегающую перед главным фасадом тюрьмы, и казалось, что она крутая; с тех пор это мнение подтвердилось, и теперь я могу с уверенностью утверждать, что она очень крутая, особенно если тащишь ее между оглоблями «тачки».

Одной из обязанностей, которые нам предстояло выполнить в один из дней, была еженедельная инспекция покоев старшего надзирателя. Меня миновала участь участвовать в этом отвратительном занятии — уж и не знаю как, — мне просто сказали, что я не понадоблюсь.

Я часто сочувствовал этим садовникам задолго до того, как присоединился к ним, когда видел, как они выколачивают засаленные коврики и тряпки, комнатные туфли и проую мишуру, а также вытирают пыль с лучшего воскресного чайника миссис Старший Надзиратель с узором в виде ивовых веток. Мое всеобщее невежество в различных отраслях мусорного дела тоже стало настолько явным, что я был убежден: мне объявят, что я «не подхожу»; однако благодаря чуткости губернатора и помощника хирурга меня оставили, хотя и задействовали иначе. Отныне меня отрядили в полное одиночество на различные участки территории и велели справляться как умею. Моим особым поручением было истребление некоего сорняка, для каковой цели меня вооружили ножом, хотя я редко пускал его в ход именно по этому назначению. Воздействие этого сорняка на чудаковатого главного садовника было весьма странным: при одном его виде он скрежетал зубами и бормотал проклятия. Я тут же взял это на заметку и, чувствуя, что это ему понравится, а заодно демонстрируя свое усердие, изъяснялся самыми крепкими выражениями, какие только мог припомнить, всякий раз, когда обнаруживал сию растительность. Боюсь, мое рвение часто толкало меня на ошибки, и из-за моего неумения отличать одно от другого безжалостно приносились в жертву ценный клевер и бесценные одуванчики. Эти ошибки с вырыванием не тех растений обычно вызывали мягкий выговор, но «ругань» по адресу ненавистного грибка искупала мою вину. «Это усердие, сэр, усердие», — и он начинал «проникаться симпатий к этому парню — он старательный, видно, что хочет». Но больше всего сердце старика я растопил своей любовью к старинным монетам (на самом деле я ничего в них не смыслю и предпочитаю экземпляры посовременнее). Как-то раз он подобрал ржавую монету — то ли пуговицу, то ли вышедший из обращения фартинг, сказать не могу. Однако я смело заявил, что это монета Генриха Седьмого, добавил, что с радостью отдал бы за такую пять шиллингов, и затянул пространную тираду про Музеум-стрит, про свою коллекцию и тому подобное, пока он не признал во мне собрата-коллекционера, и между нами завязались узы симпатии; а опуская Генриха Седьмого в карман, он дал мне понять, что дома у него таких полно. Совершал ли он паломничество на Музеум-стрит, сказать не могу, но примерно месяц спустя в его поведении по отношению ко мне наметилось некоторое охлаждение, что заставило меня заподозрить, будто да, совершал.

Теперь я ощущал себя полным хозяином своей судьбы. Никто специально не следил за моими передвижениями. Я был сам по себе, и до тех пор, пока я казался занятым делом в те часы, когда определенные лица совершали свои обходы, меня никто не трогал; а поскольку эти обходы происходили ежедневно примерно в одно и то же время, я распланировал свою деятельность соответствующим образом.

В 7:30 меня выпускали на большой газон с покатыми склонами с трех сторон и оградой с четвертой; между ней и внешней стеной пролегала гравийная дорожка, опоясывавшая тюрьму. Один из тюремщиков патрулировал эту дорожку день и ночь, вооруженный тесаком. Однажды я спросил одного из них, что он предпримет, если обнаружит кого-то, кто перелезает через стену. «Что? — ответил он. — Если это будешь ты, я скажу: “Не дури; подвернешь лодыжку, когда будешь спрыгивать на ту сторону”». — «А если это окажется какой-нибудь другой малый?» — поинтересовался я. «А! Тогда, — добавил он, — я разделаю его фута на два ниже пояса».

Между 8 и 9 часами партии людей непрерывно сновали туда и обратно к местам своей работы. Поэтому этот час я обычно посвящал размышлениям, выбору полудюжины сорняков для их будущего обезглавливания и общему осмотру окрестностей. Когда все немного утихало, в дело шел мой нож, и, направляясь в одно из своих укрытий, я отбирал один кусок табака для немедленного употребления и нарезал столько, чтобы хватило на дневную норму. У меня были такие тайники в разных частях территории, устроенные из куска грифельной доски размером примерно три на три дюйма, с кирпичами в качестве крыши и стен. Я обнаружил, что они отлично защищают от дождя, и многие, полагаю, существуют и поныне. Это наслаждение продолжалось до 11 часов, после чего становилось опасным (однажды я чуть не подавился, по глупости сунув в рот кумок табака при внезапном появлении должностного лица). После обеда мне перепадал добрый час на чтение (газеты приходят не раньше; поистине почтовая служба нуждается в существенном улучшении), и так вторая половина дня проходила сравнительно приятно — в чередовании ежедневной газеты, табачка и травянистого склона. Меня часто забавляла мысль о том, сколь сильно все это отличалось от представлений некоторых людей; и в памяти живо всплывал разговор, «подслушанный» мною минувшим январем, когда какой-то хлыщ объяснял своему захмелевшему спутнику, будто тюремное заключение с каторжными работами хуже каторги. В один из таких солнечных дней меня немало позабавила сводка телеграмм за день, пересказанная мне дружелюбным тюремником. Это был тот день, когда в Англию дошли вести о гибели молодого Вайза во время разведки позиций Араби. «Эту арабианцы — народ ушлый; да уж, и стрелять умеют, я тебе скажу: тот офицер, который разведывал, — только глянь на это!»

Жевание было навыком, который я освоил не за один день; честно говоря, на это ушли недели. Сначала мне от него делалось откровенно дурно, но я упорствовал и в конце концов нашел этот процесс столь же приятным, как курение. Скрутку мне, однако, одолеть не удавалось, и я неизменно пользовался «медовыми сотами» или «негриллом». Это лакомство было сопряжено с неудобствами, поскольку ни одна лавка в окрестностях ничего подобного не держала, что влекло за собой поездки на Стрэнд или Оксфорд-стрит. Я был не настолько глуп, чтобы носить табак при себе, и моя камера была свободна от него не хуже кельи какого-нибудь отшельника. На территории же чувствовать себя можно было в полной безопасности; табак под камнем мог принадлежать кому угодно, и хотя подозрения, вероятно, стоили бы мне моей должности при штате, доказать мою вину было бы невозможно. Утверждать, что я был избавлен от всяких подозрений, было бы неверно, ибо хотя самого меня никогда не обыскивали — за исключением того единственного раза, о коем упоминалось ранее, — моего соседа по камере «трясли» примерно дважды в неделю. Причина, приведшая к этому, заключалась в следующем: я нашел этого человека весьма полезным — он был для меня сущим вторым Майком; все, что мне требовалось, он исполнял, а взамен я отдавал ему часть своей избыточной пищи, а порой и кусочек табака. Этот обмен не остался незамеченным и был доложен надзирателю другим заключенным, который чувствовал себя ущемленным из-за моего предпочтения, отданного его сокамернику. Такие доносы здесь в порядке вещей, и за весь свой срок мне приходилось держать ухо востро с этими мерзавцами; они следили за мной, ненавидели меня и, представляйся им случай, вечно стучали на «Пижона». Какой уж там пижон! Вся спесь давно сошла на нет. Я весил, слава богу, всего около четырнадцати стоунов. Эти доносы никогда не вредили мне, и один из подобных персонажей как-то раз изрядно изумился, схлопотав три дня хлеба и воды за привилегированное сообщение обо мне. Обстоятельство, случившееся в один прекрасный день, заставило меня глубоко задуматься о предзнаменованиях и тех случайностях, что порой сплетаются в узел, связывающий двух людей, о встрече с которыми месяцем или двумя ранее не мог бы помыслить никто. Это был день, когда (покойный) доктор Ламсон был приговорен к смертной казни. Я стоял недалеко от тюремного фургона, который недавно вернулся после того, как доставил его в Дом предварительного заключения, и наблюдал, как двое заключенных вычищают его изнутри. В отсеке, где он содержался, оставалось три или четыре подушки, и мне пояснили, что это проявление деликатного внимания со стороны правительства, призванное помешать приговоренным к смерти намеренно причинять себе вред. «Зачем эти подушки?» — спросил я тюремщика. «О, это просто подушки доктора Ламсона, — последовал шутливый ответ, — его сегодня приговорили, так что мы их просто положили, чтоб он не натер себе чего, бедняга». Когда уборка закончилась, мой собрат по несчастью дал мне понять, что сделал открытие. Под подушками он обнаружил три сигары; одну из них он великодушно отдал мне, как того и требовал тюремный этикет, гласящий аксиому, что хранителю чужих секретов доверять нельзя. Я бы, конечно, не стал стучать на своего собрата, но тем не менее был очень рад получить в подарок экземпляр этой марки «Марвуд». Жуют их зря, но иного выхода не было, поскольку о курении нечего было и думать. Полчаса спустя, откусывая кусочек, я поймал себя на мысли: «Три месяца назад он в Борнмуте, а я в Брайтоне никогда не слышали друг о друге, а теперь я жую табак приговоренного к смерти». Забавная штука — судьба!

ГЛАВА XXIV. ВОИНСТВУЮЩАЯ ЦЕРКОВЬ В ТЮРЬМЕ.

Религиозный обряд играет важную роль в Колдбат Филдс. Количество его, однако, плачевно превосходит качество и сдобрено такой дозой варварского лицемерия, которая не способна породить никаких чувств, кроме тошноты. Мне не хватает слов, чтобы описать это явление в надлежащем свете; и хотя я не желаю выглядеть насмешником над религией — что я решительно отвергаю, — то, что я видел и слышал, делает попытку рассуждать на эту тему, отделяя ее от сопутствующих элементов, делом безнадежным. Попечение о примерно 1400 (преступных) душах возлагалось на двух капелланов, один из которых имел несчастье быть джентльменом. Я произношу слово «несчастье» вполне осознанно, ибо если не обладать иммунитетом к заразе, даже самый склонный к милосердию и утонченный человек неизбежно деградирует. В их обязанности, помимо тех, что обычно ассоциируются со священниками, входило нечто среднее между школьным учителем и приходским социальным работником, а если они были склонны (на что шли далеко не все) добавить щепотку сыскной работы, это вовсе не считалось дисквалификацией для дальнейшего продвижения по службе. Духовное благополучие протестантской части заключенных делилось между ними поровну: все новоприбывшие в течение этого месяца закреплялись за одним, а поступающие в следующем — переходили к другому. Этикет и пунктичность, регулировавшие данное разделение однажды и навсегда, были столь же ярко выраженными, какие обычно царят среди сельских врачей общей практики. Так, если бы взломщик Сайкс, коий являлся одним из агнцев преподобного Смита, злосчастным образом проломил себе череп и срочно нуждался в духовном утешении, его, по всей вероятности, попросили бы отложить отбытие в мир иной до прибытия преподобного Робинсона. Я упоминаю об этом применительно к системе, а не имея в виду кого-то конкретно, хотя то, как меня игнорировали (к моему величайшему удовольствию) несколько недель спустя, когда мой личный пастырь находился в отпуске, укрепляет меня в уверенности, что моя теория верна.

Часть заключенных ежедневно навещают их капелланы, и день за днем, с десяти до двенадцати, уходит на это благочестивое паломничество. То, что религия может преподноситься в различных формах, было очевидно из методов, по отдельности практикуемых обоими капелланами. Один из них, казалось, полагал, что с самым закоренелым преступником вполне можно говорить добрым словом и приветливой улыбкой, не роняя при этом своего духовного достоинства; другой же всецело уповал на угрюмый вид, хмурый брови и цитирование ужасов суда и ада как на надлежащее попечение о несчастных грешниках.

У меня есть особые основания быть благодарным за случай, приведший меня именно к тому пастырю, к которому привел: будучи пресвитерианином и никогда не удостаиваясь процедуры «конфирмации», я почти наверняка обрек бы свои духовные стези на куда более суровые испытания под началом бескомпромиссного фанатика епископальной церкви, нежели под руководством того, кто был готов признать, что Царствие Небесное вовсе не зарезервировано исключительно для членов Церкви Англии. Многочисленные неотложные дела не позволяли моему капеллану видеться со мной чаще раза, а то и двух в две недели; но даже эти редкие визиты не оставались незамеченными, и из случайно оброненной им однажды фразы я почерпнул, что его духовное начальство считает посещение раз в два месяца вполне достаточным для нужд самых падших изгоев. Могу отнести этот вывод исключительно на счет мощи его специфического служения, которое, если принимать его не в гомеопатических дозах, могло бы пагубно сказаться как на теле, так и на душе.

Мне нечасто доводилось тесно общаться с главным столпом часовни, хотя многие из его паствы успели посвятить меня в его обычный распорядок: — За что вы здесь? Вы читаете молитвы? — таковы были умиротворяющие загадки, которые он выпаливал во время своих регулярных визитов; и если следовал отрицательный ответ, за ним неизменно следовало: — А знаешь, куда ты отправишься? — после чего дверь захлопывалась с благоговением, подобающим случаю. Облегчение же, наступавшее после его исхода, было лишь мгновенным: в двери снова гремел ключ, в проеме вновь появлялась голова с горящими глазами, и раздавался вопль: — В ад! — Ибо таково есть Царствие Небесное!

Часовня была тем наказанием, которому подвергали четыре раза в неделю. Сама служба от начала и до конца проводилась со строгим соблюдением служебного этикета, причем степени относительного ранга определялись Библиями и молитвенниками столь же четко, как и местами, подушками для коленопреклонения, пюпитрами и т. д., выделенными для должностных лиц. Так, Библии и молитвенники губернатора были в золоченых переплетах с золочеными застежками; заместителя губернатора, чтеца Священного Писания и школьного учителя — в золоченых переплетах без застежек; старших надзирателей — с застежками без золоченого переплета; а у рядовых надзирателей не было ни золоченого переплета, ни застежек. Заключенным же приходилось довольствоваться зачитанными, потрепанными экземплярами с загнутыми страницами и без обложек, и вот так общие аллилуйи возносились на Небеса — будем надеяться, одинаково угодные, будь они потрепанными или позолоченными. Интерьер этого священного здания напоминал сарай, а неф был заставлен рядами скамей без спинок, способных вместить около 600 негодяев, на расстоянии ярда друг от друга.

Птичий полет на эту паству открывал зрелище, побуждающее к размышлениям, поскольку она включала в себя молодых и старых, смуглых и светлокожих, низкорослых и плотных, высоких и худых, юнцов с пушком на лице и седовласых грешников, — всех, отмеченных одной и той же печатью Каина: вороватыми физиономиями и выдающимися вперед челюстями, коническими головами с волосами, спускающимися на затылок, бритыми черепами и кадаверическими лицами, калек и слепых, одноногих и одноруких, — и при этом все они, за редким исключением, несли на себе то самое не поддающееся описанию тюремное клеймо, которое невозможно спутать ни с чем и которое, будучи увидено однажды, никогда не забывается.

Пол был мозаичным (периода богаделен) и являлся одним из самых твердых полов, с какими мне доводилось сталкиваться. Я понял это из правила, которое требовало пресмыкаться перед властями по малейшему пустяку. Стены этой части здания были унылого казенно-грязного цвета, монотонность которого время от времени нарушалась свивитками и текстами личного характера. Далее шла пара ступенек, ведущих к кафедрам и скамьям для высших должностных лиц; здесь настенные украшения приобретали более яркий вид — краску, судя по всему, действительно не жалели, причем с доселе невиданной мной степенью пошлости, если не считать, пожалуй, недавно снесенного дома Альберта Гранта в Южном Кенсингтоне. Мания малевать на стенах цитаты из писания отнюдь не ограничивалась часовней, но встречалась повсюду, где того, казалось, требовали приличия и крайний религиозный фанатизм. Так, над лазаретом, в качестве напоминания возможным хитрецам, вполне уместно осуждались «лживые уста»; возле кладовых на самом видном месте вывешивались наставления против «воровства и мошенничества», примерно с тем же успехом, как если бы их повесили в помещениях для щипки пакли; и повсюду бросалось в глаза своею вопиющей безъязыкостью — то есть отсутствием — благое увещевание: «Если кто из вас думает, что он благочестив, и не обуздывает своего языка, у того пустое благочестие».

Более того, в часовне имелся орган — тяжелое испытание, таившее в себе соблазн поощрения пения; и никто из тех, кому не доводилось слышать, как 600 преступников, не умеющих выговаривать звук «h», ревут «Свят, свят, свят», не сможет посочувствовать в той мере, в какой этого заслуживает данный момент. Мне необычайно не повезло с моим обычным местом: оно оказалось среди ремесленников, по соседству с кузнецами. Я никогда не слышал их воплей без того, чтобы не подумать, что «Гармоничный кузнец» Генделя должен был быть совсем из другого теста, что в свою очередь сменялось мыслью о «двадцати четырех черных дроздах, запеченных в пироге», после чего меня вновь возвращало к близости двадцати четырех кузнецов пением «Свят, свят, свят». Я был готов заплакать от чистейшего сочувствия, когда слышал, как столь жестоко растерзали этот славный «Te Deum», и жалел органиста — превосходного музыканта, — которому приходилось играть на таком инструменте при таком аккомпанементе.

Вход заключенных происходил вовсе не по принципу, принятому в культовых местах (хотя я полагаю, никто в действительности не связывал это заведение с какими-либо подобными атрибутами), а сопровождался свистком и окриками: «Шагом выше!», «Живее там!», «Ты знаешь, где находишься?», «Это тебе не мюзик-холл!» и тому подобными уместными восклицаниями. Мюзик-холл, как же! Мидлсекские мировые судьи никогда бы не выдали лицензию на подобное представление; по сути, не хватало лишь горсти апельсинных корок, чтобы сделать это место грозным соперником театра «Вик» в его лучшие годы.

Главной причиной столь непристойного поведения был один из старших надзирателей, и когда этот человек руководил построением в часовню, зрелище становилось позорным; а «Запишите фамилию этого человека!», «Я отправлю вас в камеру, сэр!» и бесконечная травля, травля, травля служили прелюдией к богослужению. Это вовсе не преувеличение, и сотни должностных лиц и заключенных легко узнают это описание. В то же время справедливости ради следует добавить, что губернатор и капелланы не имеют возможности узнать об этих ежедневных бесчинствах, поскольку обычай предписывает им входить после того, как часовня заполнена и когда раболепное, угодническое, показное благочестие сменяет описанное мной положение дел. Богослужение, к счастью, было недолгим, и от начала до конца продолжалось в среднем минут двадцать. Проводилось оно, пожалуй, с уклоном в формулу Высокой церкви со стороны духовенства и части прихожан. Так, священники, прачки и кузнецы неизменно поворачивались на восток во время определенных частей службы, в то время как губернатор (старый моряк, умевший разбивать румбы не хуже прежнего), я сам (я видел флюгер из своего окна), рабочие-игольники, последовавшие за мной до единого, и то тут, то там какой-нибудь портной столь же упорно смотрели строго на север.

Привычка пытаться петь «вторым голосом» была тяжким испытанием для слуха, и я высказал одному старику, которого считал заводилой, свое недовольство по поводу тех страданий, что причиняли мне его потуги. Голос его претендовал на тенор, и его пренебрежение ко всякой гармонии заставило меня окрестить его «Вагнером». Однажды бедняга Вагнер явился с шеей, вымазанной йодом, и те слабые хрипы, что он испускал, сколь бы мучительны ни были они для него самого, принесли мне значительное облегчение. Помня также о том, что когда дьявол болен, он, как полагают, наиболее восприимчив к благим впечатлениям, и не желая упускать возможность воздействовать на его чувства, я решил взять его в оборот. Я внушил ему хрупкость теноровых голосов вообще; насколько их метаморфозы чувствительны к расстройствам; как восприимчив эпидермис сонной артерии; и, бросив беглый взгляд на его шею, умолял его ради него же самого, если не ради меня, дать своему голосу отдохнуть. С капельками пота и йода, катившимися по его спине, он выдохнул согласие; и таким образом я сократил число своих «страданий» на одно. Другой отвратительный старик неизменно меня раздражал. Он отбывал двенадцать месяцев тюремного заключения за подстрекательство маленьких мальчиков к воровству, но теперь ударился в религию. До такой степени религиозным он сделался, что в части «Символа веры» не мог произнести слово «ад», а неизменно заменял его на «могилу». Мне еще не доводилось слышать подобное дерзкое нововведение, и я был готов пнуть его вместе с его лицемерием прямо на колени Вагнеру. Мгновенные обращения, подобные тем, что случались много лет назад во время так называемых Пробуждений, происходили изредка, вызываемые, как я полагаю, захватывающими дух проповедями, которыми нас порой потчевали, и «пробудившийся» вставал и толкал речи. Однако с этими новообращенными долго не возились, и пара прагматичных надзирателей быстренько выдворяла их вон, чтобы позже привлечь к ответственности и наказать за нарушение порядка во время службы. Я тщательно изучил обоих капелланов и их характерные особенности при проведении службы. С одним из них у меня никогда не было поводов для раздражения, и хотя его проповеди не отличались особой красноречивостью, он явно искренне относился к делу и помнил о том, что слово протестант охватывает более одной конфессии, и казался особенно осторожным, чтобы не оскорбить чувства многочисленных пресвитериан, уэслиан и прочих нонконформистов, составлявших часть прихожан. Другой же преподобный субъект питал слабость к декламационному стилю, и всякий раз, когда обстоятельства или календарь позволяли ему выбрать псалом, неизменно декламировал: «Моав — умывальная чаша моя, на Едом брошу сапог мой» (Пс. 107). Я искренне верю, что он думал, будто ведет речь о домашней утвари своего собственного хозяйства, и выражения восхищения на лицах кузнецев обычно не оставляли у меня ни малейших сомнений в том, что они были свято уверены, будто он производит оценку содержимого его прелестного загородного прибежища. Но от чего он действительно приходил в восторг, так это от заповедей: «Даешь» и «Не смей» были бальзамом для святого отца, и мне всегда было приятно видеть, как он наслаждается жизнью. Излюбленная уловка среди заключенных, ныне уже практически изжитая, заключается в том, чтобы просить о смягчении наказания под предлогом обращения и перерождения. То подобное обстоятельство льстит тщеславию человека, морально убежденного в своей неспособности обратить что-либо, не приходится удивляться, но чудно́ то, как люди с разнообразным опытом тюремных капелланов (говорю в целом) покупаются на столь поверхностные уловки. Однако в том, что они покупаются, нет никаких сомнений. Я встречался и беседовал со многими из этих брендов, исторгнутых из пламени, и мой опыт совпадает с мнением многих людей, способных судить беспристрастно, — они не имеют равных ни в лукавстве, ни в подлости. Они неизменно являются наушниками, или, как их называют в обширном криминальном словаре, «ползунами», ибо они подбираются к любому, кто достаточно глуп, чтобы довериться им, и столь же надежно втираются в доверие к следующему должностному лицу, достаточно подлому, чтобы поощрять их сплетни. Эти господа довольно приметны, и я завел за правило всегда предварять разговор с любым из них тем, что давал им понять: они могут рассказать «Гиезии» или кому угодно всё и вся, что мне случится сказать. Один вопиющий пример такого обращения, с которым я часто вступал в беседу, поведал мне, что он весьма оптимистично настроен насчет сокращения остатка своего срока; что один из капелланов «хлопочет» за него; и, в самом деле, что он и многие другие люди, которые, как предполагается, хорошо осведомлены, вроде помощников надзирателей и сокамерников, заверили его в том, что его успех — дело решенное. Я поинтересовался, как ему удалось заручиться столь «мощной» поддержкой, и хотя поначалу он принял напыщенный вид, заметив, что я смотрю на него как на шарлатана, он очень быстро вернулся в свое нормальное состояние. Затем он пустился в объяснения: мол, начал с того, что выразился о желании повидаться с капелланом с глазу на глаз, надеясь утолить жажду душевного покоя, которая не давала ему покоя; что это привело к спасительным советам и целой пачке брошюр, а завершилось принятием Святого Причастия — я почти колеблюсь повторять это вопиющее богохульство, и мое единственное оправдание — его непрекрасная правда; впрочем, я бы не осмелился писать о таких ужасах, если бы за мной не стояла моя правдивость. Он добавил, что это невыразимо здорово и что ему обычно перепадают излишки освященного хлеба или вина, если таковые остаются.

Я обязан ему следующими подробностями обычая, который царил во время этих торжественных мероприятий; описанные в шутливом тоне, они сводятся вкратце к следующему: церемонию обычно посещал один представитель от каждого ранга — вроде заместителя губернатора, одного старшего надзирателя, одного надзирателя и тюремщика, — коим причастие уделялось в соответствии со старшинством; затем наступала очередь заключенных, причем благодаря рассудительной дальновидности ему обычно удавалось занять первое место. Он добавил, что с уверенностью рассчитывает на какое-нибудь уютное местечко в тюрьме, соответствующее его религиозным наклонностям, и что его капеллан пообещал походатайствовать о том, чтобы устроить его на какую-нибудь должность после освобождения. По мере того как мы сближались, он доверительно сообщил мне, что больше никогда не сможет переносить нищету и лишения, и полон решимости достичь благосостояния — честным путем, если удастся, но в противном случае одним дерзким рывком, который либо приведет его к цели, либо обеспечит каторгу. Этот подающий надежды новообращенный был осужден за кражу из кассы и к тому же совершил подлог, который не был выдвинут против него в качестве обвинения при условии возврата украденных денег. Именно этот последний спонтанный (!) благородный поступок лег в основу его прошения, доказывая его мгновенное раскаяние в ошибке мгновения — раскаяние, которое с тех пор созрело до искреннего и глубокого сердечного покаяния. В заключение он сообщил мне, что капеллан дал ему понять, будто, вероятно, вручит ему несколько фунтов по освобождении, но поскольку его так часто обманывали «новообращенные», которые в итоге превращались в «рецидивистов», он колеблется помогать кому-либо, в искренности коего не уверен до конца. Будем надеяться, что он вновь не стал жертвой неуместного доверия! Не раз мне приходилось с трудом сохранять серьезность, когда я слышал, как этот негодзай с его жертвой обсуждают библейские вопросы, хнычут по поводу насмешек, которым он должен подвергаться из-за своих убеждений, и черпают утешение в цитировании истории Марии Магдалины. Я без всяких колебаний привожу этот рассказ, поскольку главный герой уже давным-давно на свободе (но вовсе не по своему прошению, которое, разумеется, было отклонено), а также потому, что это — не приукрашенное, неоспоримое доказательство обманов, к коим прибегают преступники, и оно во многом оправдывает столь суровое на вид обращение, которому их то и дело подвергают. О том, что капелланская братия — люди со школой совести, можно судить по тому обстоятельству, что когда один новообращенный грешник после своего освобождения прислал сувенир в виде чернильницы из папье-маше стоимостью в восемнадцать пенсов, преподобный получатель отказался принять ее до тех пор, пока предварительно не испросил на то дозволения у мировых судей-инспекторов.

«Tantum religio potuit suadere».

ГЛАВА XXV БОЛЬНИЧНЫЙ МОРГ.

За время моей работы садовником я сильно заболел. Отчасти я приписываю это рецидиву недуга, подхваченного в тропиках, и простуде, заработанной от лежания на влажной траве в продуваемом всеми ветрами дворе. Другую причину моего тяжелого и, вероятно, пожизненного недуга, возможно, стоит искать в безумном и необдуманном поступке — перенапряжении сил, совершенном много месяцев назад. Естественным путем я похудел до того веса и объема (согласно моей теории), которые природа явно и предназначила; но, не довольствуясь этим отрадным результатом, я решил достичь еще более стройных пропорций. Множество признаков убеждало меня, что я нашел «свое оптимальное положение», и здравый смысл должен был подсказать: «довольно»; однако возобладало тщеславие, и упорство привело к дальнейшему желаемому уменьшению веса, хотя и по более серьезной цене, чем я предполагал. Моя теория снижения веса основана на моем собственном опыте, и если бы я остановился, как рекомендую другим, когда нащупал «свое положение», я бы сохранил обычное здоровье; но вместо этого я шел всё дальше и дальше, и подобно тем энтузиастам, которые жертвуют здоровьем и жизнью ради совершенствования некоего принципа, я, невзирая на собственные убеждения, действовал в прямом противоречии со своими же советами окружающим и могу принимать поздравления с тем, что испытал теорию до самого донышка ценой немалых лишений. Если какой-нибудь скептик склонен умалять достоинства моей системы, я прошу его винить меня, а не ее. Последняя представляет собой диету, саму по себе безобидную и непременно ведущую к уменьшению веса. При достижении определенной точки она говорит: СТОП; и если спросить почему, я отвечу: потому что за этой точкой начинается безрассудство, и если продолжать упорствовать, то теория здесь явно ни при чем. Я знаю, что многие воспользуются возможностью охаять эту систему и постараются отвратить от нее других. Подобный подход был бы столь же логичен, как осуждать бокал хереса на том основании, что кто-то умер от белой горячки; или воздерживаться от угрей из-за того, что Генрих I умер от пресыщения миногами; или, доводя абсурд до крайности, избегать (подобно той старухē) яблочного пирога, поскольку ее муж скончался от «яблоплексии». Именно весной я начал свой крестовый поход против природы, и хотя у меня имелись все доказательства того, что я достиг своих «природных пределов», я решил (даже не помышляя об опасности) проявить усердие еще немного. Я весил тогда около 15 стоунов и, зная, что это на стоун превышает средний показатель для мужчин моего телосложения, подумал, что если сумею скинуть еще ровно один стоун, то успокоюсь. Однако я обнаружил, что мой обычный ежедневный рацион из бараньего бульона, котлеты, картофеля, хлеба и какао перестал способствовать похудению так, как прежде, и как я ни старался, две недели спустя весы показывали тот же самый вес. Средство, которое напрашивалось само собой, заключалось в уменьшении порций, и я исключил из своего рациона бульон, жир от котлет, а также часть картофеля и какао; но природа продолжала предупреждать меня, а я столь же упорно игнорировал ее и, потеряв всякое терпение, пустился во все тяжкие, граничащие с голодовкой. Я дал торжественную клятву, что в течение недели буду ограничиваться шестью унциями хлеба и шестью глотками воды в день (шесть унций хлеба равняются ровно шести глоткам, и не более того). В течение первых 48 часов аппетит стал волчьим, а на третий и четвертый дни адские боли и впрямь овладели мной; мне стоило огромных трудов сопротивляться искушению сделать хотя бы глоточек аппетитного бульона и баранины, которые нетронутыми стояли на моем столе. Испытание стало почти невыносимым, и я не раз подходил к столу, где пища должна была оставаться в течение часа, но в последний момент отступал. Мучения эти казались столь острыми, что во избежание соблазна и чтобы лишить себя возможности сорваться, я стал выбрасывать еду в помойное ведро. Спустя несколько дней приступы аппетита начали стихать, и я поздравил себя с тем, что привыкаю к этому. Случайное обстоятельство помешало мне проверить результат по истечении семи дней, и я продолжив свое безумие еще на неделю. Взвесившись, я обнаружил, что потерял девять или десять фунтов. Аппетит тем временем меня совершенно покинул; запах и даже вид мяса вызывали тошноту, в глазах двоилось, голова шла кругом, и я падал в обморок без всякой причины. Теперь я был действительно болен и попытался исправить положение, но желудок отказывался принимать пищу, и стоило мне поесть, как меня тут же тошнило. Перспектива нанести своему организму непоправимый вред так меня испугала, что я обратился к хирургу, который прописал мне тоники и смену диеты; а поскольку всё это не помогло восстановить поруганную природу, меня поместили в больницу. В то время доктор Таннер и его выставка голодания постоянно стояли у меня перед глазами, и человек, в чьем лице я некогда видел исполнителя удивительного подвига самоотречения, в моих глазах опустился до уровня бедняги-больного, вроде меня самого, совершенно неспособного принимать пищу. Голодание звучит зловеще и на первых порах несомненно болезненно; но спустя всего несколько дней (три-четыре от силы) это ощущение проходит, сменяясь абсолютным отвращением к еде. Когда я видел на улице полуголодного беднягу, который уверял меня, что не ел целую неделю и «так жутко голоден», мои чувства сострадания неизменно пробуждались. Если бы какой-нибудь нищий заявил мне об этом теперь, я бы знал, что он лжет, и отказал ему в помощи; но если бы он сказал, что не ел уже два дня и мучается от боли, я бы пожалел его и дал шесть пенсов, если бы они у меня были. Подробный рассказ о своей жизни в больнице и о невероятной доброте и внимании, проявленных ко мне, я изложу позже. Пока же ограничусь утверждением, что до такой степени подорвал свое здоровье, что за шесть недель потерял два стоуна. При поступлении в больницу человека сразу же укладывают в постель, а одежду забирают. Последний обычай призван обеспечить неукоснительное соблюдение правила, пока не будет получено разрешение врача на обратное. Впрочем, выяснилось, что «сидение» — это полпути к «падению»; а поскольку больница является заветной целью, к которой стремятся все заключенные, особо уговаривать их соблюдать это конкретное правило не требуется. Больница представляет собой просторное, светлое отделение на двадцать коек. Из него через стеклянную дверь можно пройти в комнату поменьше с тремя больными окнами, откуда открывался четкий вид на внешний мир — от Голборнской ратуши до вокзала Сент-Панкрас. Мне посчастливилось обосноваться именно здесь, обособленно и одиноко, и в то же время достаточно близко, чтобы видеть и слышать всё происходящее. Черную работу в больнице выполняют трое заключенных, отобранных за хорошее поведение. Эти места особенно ценятся, и хотя они сопряжены с самыми неприятными обязанностями, они предоставляют возможности для выпивки и закуски, которые, по мнению арестантов, перевешивают любые недостатки. Эти уборщики подбирают абсолютно всё; более того, они зачастую так раскармливаются, что существует негласное правило: как только они прибавляют в весе целый стоун, их возвращают к обычной тюремной жизни. Проявляемая ими прожорливость невероятна, и пока они не становятся столь разборчивыми, что согласны лишь на самое лучшее, их ежедневно можно видеть доедающими яйца, чай, баранину, молоко, мясной бульон, пудинг и аррурут вперемешку, по мере того как они переходят от пациента к пациенту. Возможности для этого чревоугодия безграничны, и беглый взгляд на рацион, коим я питался более пяти месяцев, убедит самых отъявленных скептиков в том, что доброта и щедрость могут существовать даже за тюремными стенами; поистине, тем, что я жив по сей день, я обязан чуткому уходу и врачебному искусству, и я никогда не смогу в полной мере выразить свою благодарность хирургам и всему больничному персоналу.

Моя диета состояла из следующего:

6 часов утра

— Полстакана рома с парным молоком.

7 часов

— Пинта чаю, хлеб с маслом и одно или два яйца.

11 часов

— Пинта парного молока.

12 часов дня

— Мясной бульон, рисовый пудинг и два бокала хереса.

(По моему желанию мне предлагали заменить это котлетой, рыбой, цыпленком, кроликом или любым другим блюдом на мой выбор.)

17 часов

— Пинта чаю, хлеб с маслом и яйцо.

19 часов

— Пинта парного молока. (Молоко это было столь великолепным, что нередко, оставляя его до утра, я снимал толстый слой сливок, который посрамил бы многие молочные фермы.)

20 часов

— Пинта аррурута.

Каждое наименование было лучшим из того, что можно было достать за деньги, причем в неограниченном количестве, и я не смог бы питаться лучше в каком-нибудь отеле Уэст-Энда за тридцать шиллингов в день; но подорванное здоровье не позволяло мне наслаждаться этим, и у меня не хватало аппетита и на десятую часть изысканных кушаний. Всё, что я оставлял, пожиралось уборщиками, и мне доводилось видеть, как эти бакланы набивают желудки, словно предпочитая лопнуть, а не оставить хоть крошку. Мой случай отнюдь не был исключением, ибо о каждом заботились с такой же теплотой, и казалось, стоило человеку по-настоящему заболеть, как его заставляли забыть о том, что он попал в руки разбойников, а теперь находится под опекой доброго Самаритянина. Больные люди по природе своей впечатлительны; но теперь, месяцы спустя, в благодатном климате, окруженный всяческим комфортом, о каком только может помыслить любящая мать, и постепенно восстанавливая силы, я не могу оглядываться на прошлое без чувства, граничащего с благоговением, вспоминая доброго друга и искусные руки, спасшие меня из пасти смерти. Больница, без сомнения, является лучшим из всех подразделений в Колдбате. Я объясняю это превосходным штатом опытных надзирателей и надзором со стороны медицинских работников. Когда кажется, что все движимы одним и тем же стремлением, было бы незаслуженно проводить сравнения; но начальство даже не подозревает, какими трудолюбивыми, исполнительными и надежными людьми они располагают в лице своих двух ночных надзирателей, которые неделю за неделей сменяют друг друга и выполняют свои многообразные обязанности на протяжении всей бесконечной ночи тихо, без всякой показухи, и всё это за мизерную надбавку в один шиллинг за ночь сверх жалованья обычного тюремщика. Пережитые мной бессонные дни дали мне достаточно времени для изучения их привычек, которые никогда не менялись и, казалось, вовсе не зависели от показушного усердия; и с 6 часов вечера, когда они являлись в аккуратных белых куртках и фартуках, и до 6 часов утра эти живые автоматоны не смыкали глаз, но без перерыва занимались выдачей лекарств, приготовлением пластырей и припарок, а также поддержанием огня в печах — без суеты и шума, с точностью хронометра. Сначала крайняя степень истощения не позволяла мне вставать с постели, но по мере того как шло время, я начал подниматься и наблюдать за происходящим. День тянулся долго и тоскливо, хотя вставать можно было по желанию, и его не удавалось избавить от тех многочисленных досаждений, от которых чиновничество — как духовное, так и светское — казалось не в силах отказаться даже в больнице. Главным виновником был чтец Священного Писания (как я понял, таково было его официальное звание, хотя за этим занятием я его никогда не видел и не слышал), который исправно появлялся в 2 часа и зачитывал монотонную тираду религиозного толка, явно предназначенную для развлечения. Я бы не хотел судить этого достойного человека строго, к нему я скорее склонен испытывать сочувствие как к пассивному орудию неуместного представления; во всяком случае, он производил на меня впечатление человека, движимого сильным желанием добросовестно исполнить долг, который он сам находил презренным и который не обманывал ни его самого, ни слушателей. Этот фарс и сопутствующая обстановка сдобрены той же благоговейной церемонностью, и когда он шествовал по проходу со своей шляпой-котелком подмышкой, в комнате воцарялось приглушенные настроения, а головы обнажались, как и подобает во время священного фарса. — Предметом для нашего изучения и размышления, — начинал несчастный человек, — является озаглавленный так-то: „Иона, или желчный кит“ либо „Каин, непослушный мальчик“, — в зависимости от обстоятельств; и затем следовали двадцать минут пустой болтовни, бессмысленной и монотонной, столь же неспособной смыть моральные пятна, сколь средство „Food for Cattle“ от Торли, если заменить им в делах земных (и обветшалых) бензин Колласа». Страстное «Аминь» неизменно следовало за этими излияниями, к нему громко присоединялись уборщики, чувствовавшие, что это может сослужить им службу для продления больничной работы, а также те пациенты, чье состояние приближалось к выздоровлению и которые надеялись, что это перевесит чашу весов в пользу еще нескольких дней пребывания в больнице. Приоткрыв дверь, я мог видеть и слышать абсолютно всё, и часто ловил беднягу «Пузырящегося Билла», бросавшего на меня томные взгляды. Трапезам неизменно предшествовала молитва (?), произносимая тюремщиком: «Благослови, о господи, сия блага на потребу нашу ради христа, аминь!», что являлось освежающим и похвальным дополнением.

Кажется особенно несправедливым по отношению к религии то, что ее столь часто преподносят в столь отталкивающем или смешном свете, и если бы к качеству предъявлялись те же требования, что и к количеству, сберечь удалось бы не только время.

В 11 часов, а затем снова с наступлением ночи больницу навещали хирурги, тщательно разбирая каждый отдельный случай. Забота, которую заключенные получают в этой больнице, возводит преступность чуть ли не в ранг привилегий, и хотя я, возможно, косвенно обвиняю тех выдающихся и в остальном безупречных эскулапов в непреднамеренном пособничестве нарушению закона, правдивость заставляет меня говорить то, что я думаю. Один случай, с которым мне довелось столкнуться, красноречиво это подтверждает. Вместе со мной в больнице находился опустившийся старый садовник, видывавший и лучшие времена и получавший пенсию в пять шиллингов в неделю от своего бывшего хозяина. Однако эта подачка, сколь бы убедительным свидетельством его относительной честности она ни являлась, была совершенно недостаточна для приобретения медицинских средств от ревматического подагры, от которого он страдал мученически. Следующим пунктом его биографии стало появление в полицейском участке из-за свиньи во дворе, которую он загнал туда с улицы, а затем известил полицию. У этого поступка может быть лишь одно объяснение: ему было уже под шестьдесят, он не испытывал абсолютной нужды и до этого никогда не переступал порог тюрьмы. Теперь же он добился своей цели и отбывал трехмесячное заключение, всё время которого провел в больнице. Я видел его при поступлении: скрюченный калека, полуголодный доходяга, — и видел его каждый день: закутанным в вату, с конечностями, которым регулярно делали примочки, и питающимся самыми изысканными деликатесами. Этот человек был одним из немногих встреченных мной людей, кто испытывал благодарность за проявленную о нем заботу и обладал достаточной честностью, чтобы сожалеть о том, что получил три месяца тюрьмы, а не шесть. Я видел его в день освобождения, сравнительно здорового, и задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем он снова сумеет ухватить удачу за хвост. Неудобство, от которого приходится страдать пациентам, кроется в архитектурной планировке палаты: она объединяет два крыла тюрьмы, из-за чего каждый обходящий свои владения чиновник вынужден пересекать ее по всей длине. В таких случаях проявляется крайняя бестактность, причем тот самый нарушитель порядка с апельсинными корками, прославившийся в часовне, вел себя особенно отвратительно из-за производимого им излишнего шума. Однажды я слышал, как он жаловался надзирателю на пациента, находившегося в то время почти в бессознательном состоянии, что тот «слишком ленив, чтобы поднять голову».