«Восемнадцать месяцев тюремного заключения»

«Печаль вернулась с утренним светом, И голос в моем сне растаял в тиши».

Повседневный распорядок здесь несколько отличается от принятого в «Доме предварительного заключения». Утром заключенных считает только один должностной лицо, попутно осведомляясь, не пожелаете ли вы навестить врача в течение дня. Однажды меня соблазнило высказать такое желание в надежде раздобыть снотворное. Он расспросил меня о симптомах с деланным интересом и в конце концов выписал дозу «средства № 2». Замечу здесь, что средство № 2 — это готовая микстура, которую черпают большой ложкой из огромного чана в грязную жестяную кружку. Я принял свою порцию и, не вдаваясь в дальнейшее описание последствий, искренне благодарен судьбе за то, что мне не прописали средство № 1. Поделись со мной им, и еще большой вопрос, увидела ли бы эта книга свет. Первый день уходит на дела, которым, судя по всему, придается немалое значение, — а именно на составление вашего словесного портрета, каждая деталь которого скрупулезно фиксируется начальником каждого отдела. Трудно вообразить более бессмысленную и изнурительную процедуру. Право же, одного осмотра и общего описания (это было моим третьим за десять дней) должно бы хватить, и их без особого труда можно пересылать из одной тюрьмы в другую. Глупо отрицать, что половина задаваемых вопросов совершенно излишня, и неизбежно приходит убеждение, что вас допрашивают просто из праздного любопытства. Так, капеллан с самым елейным выражением лица, какое можно приобрести лишь благодаря постоянному общению с убийцами перед их казнью, задавал мне вопросы явно дерзкого свойства — где я жил, есть ли у меня родственники и где они обитают. Я прямо заявил ему, что считаю все это совершенно неуместным, и отказался просвещать его. Сразу после завтрака в первый день заключенных партиями примерно по двадцать человек проводят перед губернатором. Этот человек в армии известен под прозвищем «выслужившийся из нижних чинов» — то есть тот, кто благодаря усердию поднялся из рядового состава до нынешней должности, — и, по-видимому, принес с собой множество тех привычек, которые, сколь бы ни были они похвальны для тюремщика, недостойны сана губернатора и унижают занимаемое им положение. Руководствуясь привычками юности, этот губернатор принялся за детальное изучение человеческой физиономии. Схватив вас за нос или за ухо (уж не помню точно) и свирепо хмурясь, он начинал: «Глаза серые, цвет лица свежий, родинка на шее и т. д.»; и когда вас лично проконтролируют при замере роста и взвешивании, вас словно через сито просеивают к капеллану, который принимается выпытывать у вас сведения описанным выше способом, а он в свою очередь препровождает вас к врачу, у которого, судя по всему, имелись неограниченные полномочия вытягивать любые крохи информации, упущенные двумя его сотрапезниками.

Весь стиль и устройство системы в Ньюгейте были чрезвычайно низкими. К тому же меня поразило сходство, наблюдаемое между должностными лицами, от высших до низших. У каждого было то же неприятное выражении лица, наводящее на мысль, что они живут в мрачных переулках с отвратительной канализацией. Я отчасти приписываю это похвальному стремлению подчиненников подражать своему главарю, у которого выражение лица было отнюдь не приятным, что лишний раз доказывает, как важно для правительства подбирать на столь деликатный пост тюремного губернатора джентльмена по рождению и манерам — независимо от прочих заслуг. Следующим испытанием, которое предстояло пройти, была «часовня», и если не считать новизны обстановки, трудно придумать более нелепый фарс. Выпытывающий капеллан здесь перевоплощался в священника в сутане, и трудно было решить, в каком амплуа он выглядел наиболее отвратительно. Справедливости ради отмечу его краткость, ибо все от начала до конца — от «Когда нечестивый» до окончания проповеди — укладывалось в пятнадцать минут, после чего мы снова брели гуськом, как Алиса в Стране Чудес, в поисках новых впечатлений. Часовня в Ньюгейте — место жутковатое; вряд ли можно отыскать что-то более способное изгнать благоговейные чувства и внушить ужас. По обеим сторонам установлены огромные клетки, не похожие ни на что виденное мной ранее, за исключением разве что слоновника в зоопарке. В них раздельно содержатся осужденные и ожидающие суда заключенные, эффективно отделяя тем самым скотленд-ярдовских овец от скотленд-ярдовских козлищ. Наверху, за небольшими красными занавесками, располагались миниатюрные балкончики, вмещавшие от силы трех человек; они предназначались для убийц, получающих там утешение религии (официальное), пока те ожидают повешения. Колеблемая занавеска привели меня к выводу, что одна из этих усыпальниц занята ежедневно, — подозрение, подтвердившееся событиями, которые мне посчастливилось услышать и увидеть впоследствии. Я действительно выяснил, что джентльмен, перерезавший горло половине своего семейства и в конце концов удостоившийся религиозного утешения капеллана и деликатного внимания мистера Марвуда, был моим сокамерником в то же самое время. Я видел этого бедолагу каждый день, когда его водили туда и обратно, а позже «содействовал» определенным приготовлениям в его честь. Более того, мне довелось окинуть птичьим полетом его последнее появление на публике — факты, которые я подробно опишу позже.

«Прогулка» являлась непременным элементом жизни в Ньюгейте, и от этого испытания, пожалуй, не мог освободить ничто. Она служила сразу нескольким целям. Здоровье, несомненно, имело значение; однако опознание было куда важнее. Трижды в неделю, перед тем как отправиться на наше шествие по кругу, всех ждавших суда заключенных числом свыше двухсот выстраивали плечом к плечу вдоль стен — предварительная мера, которая поначалу сильно меня озадачила. Впрочем, в неведении меня держали недолго.

Немдалеке, явно приближаясь, послышался мерный топот идущей толпы, и внезапно появилась длинная вереница мужчин, шедших гуськом; это были детективы, человек семьдесят или восемьдесят, объединенные миссией опознания. Они медленно проходили перед нами, каждый разглядывал нас, время от времени останавливаясь, обращаясь к заключенному или перешептываясь с кем-то из товарищей. Эти предварительные расспросы часто вели к более детальным осмотрам; и если они выражали такое желание, заключенного впоследствии удостаивали частного просмотра, тщательно сопоставляя его с фотографиями и полицейскими ориентировками. Это, несомненно, процедура весьма важная, и благодаря столь полезному обычаю удается опознать немало людей, разыскиваемых за нераскрытые преступления в других уголках королевства, совершенные месяцы или годы назад. Как можно догадаться, этот осмотр не представлял для меня ни малейшего личного интереса. Тем не менее процедура, до крайности унизительная, неизменно внушала мне ужас; я страшился тех утр, когда на арене появлялись «детеки», как их любовно именовали. Во всем этом было что-то столь зловещее и жутковатое — отдаленный топот, торжественное шествие мимо, оскорбительные ухмылки, привычные взгляды, — что в совокупности производило ужасающее впечатление. Трудно вообразить более отталкивающую группу людей, чем эти «детеки», одетые во всевозможные костюмы: кто в котелках и размашистых сюртуках, кто в поношенных щегольских визитках и цилиндрах; кое-кто в робах, иные в непромокаемых плащах и гетрах, но все с одним и тем же недвусмысленным выражением лиц. Надеюсь, власти не пребывают в уверенности, что эти личности незнакомы преступному миру, ибо нет более нелепого заблуждения. В дальнейшем я не упускал ни единой возможности задать этот вопрос закоренелым преступникам и убедился, что их внешность, их обходы и ежедневный распорядок известны каждому лондонскому рецидивисту. Я докажу это позже. А пока достаточно оглядеться на улицах, чтобы непременно заметить штатского, беседующего с полицейским. Этот человек вовсе не спрашивает дорогу, в девятнадцати случаях из двадцати он — «узнавальщик»; и неудивительно, если их глупые действия и явное нежелание скрывать свое призвание делают их столь заметными. Я с уверенностью утверждаю, что каждый карманник и каждая «падшая женщина» знают каждого из этих детективов в лицо; и поскольку они неизменно патрулируют одни и те же маршруты и применяют одинаковую тактику ежедневно в одно и то же время, удивляться тут нечему. Мне известно — и вряд ли кто станет утверждать, будто я мог узнать это иначе как со слов других, — что детектив «обязан» ежедневно появляться на станции метро «Кингс-кросс» около двух часов дня и оставаться там примерно час, а в дни скачек он является туда еще до возвращения публики с бегов. Если это правда — а я в этом убежден, — вполне естественно предполагать, что иные факты известны столь же хорошо. Я мог бы привести сотню подобных примеров, ибо сделал своей особой темой изучение взломщиков, и в дальнейшем открою свои соображения относительно многочисленных заблуждений, существующих ныне по этому вопросу, причин совершения краж со взломом и способов их наиболее легкого предотвращения. Я не упускал случая расспросить грабителя или карманника, и за последующие несколько месяцев повидал весьма приличные образцы этих видов. Мои замечания не относятся к высшим чинам сыскной полиции Скотленд-Ярда, круче которых не сыскать никого, но касаются этой жалкой шпаны в штатском, этих «опознавателей», что околачиваются на каждом углу и, как я искренне верю, скорее препятствуют правосудию, чем способствуют ему.

ГЛАВА VIII. ВИСЕЛИЦА.

В углу двора, где я ежедневно прогуливался, стоял ничем не примечательный сарай с шиферной крышей и большими двустворчатыми дверями, больше всего напоминавший каретный сарай. Это здание всегда озадачивало меня, и я расспросил своего друга и сокамерника мистера Майка Роуза, что это такое. Тогда-то я и узнал, что это виселица — тот мрачный придаток закона, на котором так много несчастных периодически расплачивались своей участью спустя три недели после оглашения приговора на сессиях в Олд-Бейли, или, как их привычно называют, «Ц. У. С.» Я очень хотел детально изучить этот шедевр Марвуда, поскольку общепризнано, что этот выдающийся мастер по работе с сонной артерией применил свой гений к мрачной теме с таким успехом, что и люк, и узел, и помост достигли высшей степени совершенства. В тюрьме существовал обычай ежедневно привлекать определенных заключенных к генеральной уборке и помощи по хозяйству; и поскольку я был уверен, что «виселице», как и любому другому тюремному заведению, требуется периодическая чистка, я намекнул своему тюремщику, чтобы в случае выпавшего шанса он выбрал для этой веселой и поучительной обязанности именно меня. Он посмеялся над мыслью, что я буду выполнять такую работу, добавив, что они отбирают лишь тех, чье прошлое приучило их к мытью и уборке; но я объяснил ему: если выберут меня и Майка, то всю мойку сделает Майк, а я осуществлю некое подобие морального воздействия и общего надзора, что никоим образом не создаст для него ни малейших неудобств. Это соглашение между нами подразумевало, что в обмен на кусок хлеба с маслом и мои объедки вообще Майк будет ежедневно прибирать мою камеру и всячески помогать мне от моего лица. Этот надзиратель оказался вполне славным малым — пожалуй, единственным, у кого не было того отталкивающего выражения «плохой канализации», замеченного мной у остальных. Он пообещал содействие, и однажды после обеда я в компании Майка пересекал двор — я с тряпкой для пыли, а он со шваброй и ведром направлялся к виселице. Есть во всем этом нечто жуткое, и многие читатели наверняка сочтут мой поступок и желание участвовать в подобном занятии проявлением дурного вкуса, но я чувствовал, что больше у меня такого шанса не представится никогда. Будучи к тому же философом и движимый — даже на столь раннем этапе — твердым намерением когда-нибудь описать свои переживания, я с первого же дня заключения и до последнего не упускал ни единой возможности увидеть все обходными путями. Могу с чистой совестью сказать, что добился своей цели и увидел больше, чем кто-либо до меня, да еще при таких благоприятных обстоятельствах, какие обеспечило мне нечто большее, чем простая случайность. Быть может, здесь будет уместно заметить, что я прочитал каждую книгу — будь то сенсационную или реалистичную, — претендующую на описание тюремной жизни, и неизменно приходил к выводу, что авторы никогда не писали на основе личного опыта либо, если и писали, то с треском провалились в попытке дать верное описание существующей действительности. Многие книги были написаны хорошо, но это была НЕ тюремная жизнь. Это повествование (если воспользоваться рекламным штампом) восполняет давно ощущавшуюся потребность, и если оно изобилует стилистическими изъянами — в чем я охотно признаюсь, — то до известной степени искупает свои недостатки точностью деталей. Написано оно к тому же в ключе, более способном — как я надеюсь — встретить одобрение публики, нежели тот сопливый, ханжеский стиль, что был принят у предшественников. Последний, даже будучи искренним, все равно набивает оскомину, а когда исходит от какого-нибудь прохвоста, анонимного пройдохи-сидельца, он столь же неуместен, сколь и омерзителен. Я не верю исправившимся грабителям. Сама виселица представляет собой совершенно непретенциозную конструкцию и, окажись она в любом другом дворе, кроме Олд-Бейли, могла бы сойти за ухоженный и аккуратный хозяйственный блок. Пол находится на одном уровне с внешним двором, так что главному действующему лицу избавлена мучительная необходимость преодолевать лестничный пролет с трясущимися коленями и видом показного легкомыслия. Несколько ступенек, совершенно незаметных при нахождении на «люке», ведут с задней части помоста вниз, в обложенную кирпичом яму, а длинный засов, приводимый в движение колесом, позволяет этому казавшемуся сплошным настилу раздвинуться от центра и отправить жертву парить в воздухе прямо в середину этой поистине «бездонной ямы». Я детально осмотрел все это и — поскольку того требовала тщательная протирка от пыли — потер и отполировал каждую деталь, до какой смог дотянуться. Мой сотоварищ тем временем стоял на четвереньках, на совесть драил пол и готовил его к церемонии, которая должна была состояться через несколько дней. Все это время Майк щедро делился со мной своим огромным опытом; и поскольку он, казалось, был в курсе всего происходящего вокруг, то дал мне понять, что в следующий понедельник ровно в восемь утра состоится одна из тех страшных закрытых казней, которые периодически проводятся здесь на глазах исключительно тюремного начальства, причем сопровождаются они, как я искренне полагаю, обстоятельствами столь жестокими, что их оглашение недопустимо. Он добавил, что при везении мы сможем разглядеть процессию или по крайней мере расслышать что-нибудь, поскольку, как он тактично подметил, наши камеры как раз выходят окнами во двор. Я очень хотел узнать, как мы можем приобщиться к столь необычному волнению, и внимательно слушал, пока Майк просвещал меня примерно в следующем духе: «Вишь ли, они начнут готовить парня около восьми — ах, даже раньше, и никого из нас, сам понимаешь, в то утро из камер не выпустят; так что, если мы сумеем выковырнуть стеклышко из окошка — видишь ли, — и замазать его по кругу хлебом, никто ничего не узнает, и мы сможем углядеть преогромную массу всего; не переживай, предоставь это мне, и завтра, когда я буду прибирать твою камеру, я все устрою для тебя». Это было поистине то, чего стоило ждать, и на следующее утро, когда появился Майк, он дал мне понять самыми жуткие гримасами, что преуспел с собственным окном, и приготовился проделать то же самое с моим; предоставив его самому себе, я удалился в другую камеру. Особенность тюремной системы заключается в том, что если двое заключенных вместе или хотя бы близко друг к другу, за ними непременно следят, но в одиночестве они сравнительно безнадзорны и вольны предаваться любым замыслам без малейшего риска быть пойманными. Жестикуляция Майка, сопровождаемая вращением глаз в сторону окна, по моему возвращении убедила меня, что он преуспел в своем деле; и питая высочайшее мнение о его созидательных и разрушительных талантах, я решил не приближаться к окну и не проверять его работу до наступления решающего момента. Майк был из тех людей, для которых тюремное заключение — дело привычное и притом приносящее куда больше пользы, чем большинству остальных. Я не включаю сюда себя, ибо мой случай был исключительным; он извлек выгоду из многолетнего опыта и, несмотря на молодость, казалось, был знаком с каждой тюрьмой в королевстве. Более того, он был на редкость услужливым, почтительным и прекрасным работником, а потому любимцем надзирателей, знавших, что на него всегда можно положиться в плане добросовестно выполненной работы. В результате он целый день был занят поручениями, дававшими ему привилегии свободно перемещаться и передавать непосвященным — вроде меня — плоды своего глубокого и разнообразного опыта. Боюсь, Майк был страшным головорезом; он ожидал суда за кражу со взломом и насильственные действия, и хотя он уверял меня, что это сущая мелочь и насквозь фальшивое, раздутое обвинение, из всплывших на суде фактов я уяснил, что он обчистил лавочку на Сити-Роуд. Когда же жившая в помещении старуха осмелилась выразить протест, Майк продемонстрировал свое отношение к столь неоправдимому поступку, едва не придушив ее, а затем скрывшись «на небольшой срок». Он, правда, уверял меня, что это «ничего», но добавлял, что поскольку это его четвертая судимость, он вполне ожидает каторжных работ. Он также сообщил, что написал обстоятельную речь в свою защиту, которую собирается зачитать судье и присяжным. Эту защиту он настоятельно просил меня прочесть, и должен признать, более обвинительного документа, способного удавить человека наверняка, я в жизни не видел. К счастью для него, удача и стечение обстоятельств помешали ему осуществить задуманное, и благодаря этому упущению Майк отделался двумя годами каторжных работ. Мистер Роуз, чей рост в носках составлял около четырех футов четырех дюймов, сообщил мне между прочим занятным фактом, что он волонтер; и в различных ситуациях после того, как он выполнял тяжелую работу в моей камере, я не мог не признать справедливости поговорки о том, что «роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет». Короче говоря, Майк был человеком колоритным, и будь то в часовне, где он, по-видимому, запевал клиросным пением и знал наизусть каждый ответ, или в тюрьме, где он держался со всеми на короткой ноге, я находил его весьма полезным соседом — неизменно услужливым, почтительным и готовым взяться за любое дело.

ГЛАВА IX. ЗАКРЫТАЯ КАЗНЬ.

Наконец забрезжил тот памятный день, когда предстояло пустить в ход эшафот. «Проповедь для приговоренных» накануне, не говоря уже о заметной суете, творившейся вокруг, вполне подготовила нас к неизбежному; а то, что завтрак принесли на полчаса раньше и отменили обычную уборку проходов, недвусмысленно указывало на какое-то из ряда вон выходящее событие. Мой друг надзиратель тоже держал меня в полном курсе происходящего и, подавая завтрак, добавил: «Ну, я вернусь еще нескоро, мне нужно помочь в одном дельце внизу, на это уйдет около часа». Поэтому, когда он ушел, я взобрался на табурет и, с немалым удовлетворением созерцая творение рук Майкла, вытащил оконное стекло и стал ждать процессию примерно с тем же чувством, с каким высматривал бы проезд кортежа лорда-мэра или цирк мистера Хенглера. Вряд ли можно сказать, что открыравшийся передо мной вид наблюдался в самых благоприятных условиях. Сидеть на табурете, рискуя в случае разоблачения вляпаться в очень серьезную историю, — уже само по себе примешивало определенную долю ложки дегтя к этому предприятию; но если ко всему прочему добавить мои собственные ощущения — что здесь я, ОДИН заключенный, сижу в застенках одних и тех же стен и наблюдаю за казнью ДРУГОГО заключенного, — легко представить, какая пикантность придавала этому действу остроту, выпадавшую на долю едва ли кого-либо в моем положении. Ждать пришлось недолго, хотя неудобство моего положения и сопутствующая ему тревога заставляли тянуться время часами; и ни один человек из тех, кто весит двадцать стоунов, не испытывал больших мук, чем я, когда, вытянув шею и прищурившись в щель, я ждал появления этой отвратительной процессии. Мрачный звон колокола церкви Святого Сепульхра и глухой стук приближающихся шагов возвестили, однако, что «время пришло». Я отчетливо слышал, как «тюремный капеллан» самым обыденным тоном повторял отрывки из Заупокойной службы, пока зловещая процессия проходила подо мной; густой туман сильно размывал картину, но она была там, почти подо мной: впереди надзиратели, затем губернатор, а за ним приговоренный, связанный как индейка, в сопровождении Марвуда, непосредственно перед которым шел капеллан. Я мог бы уронить бисквит прямо на них, настолько близко они находились, когда проходили через калитку и скрывались из виду. После этого воцарилась торжественная тишина, сменившаяся через несколько показавшихся часами мгновений страшным глухим стуком; и я вообразил себе, как только что вымытый пол подается вниз и мой сокамерник зависает посреди воздуха в этой темной и бездонной яме. Хлопанье дверей внешнего сарая вернуло меня к реальности, а приближающийся звук шагов разошедшейся «маленькой и ранней компании» — кто завтракать, кто читать утреннюю газету, но все ради того, чтобы через час снова собраться на дознание, засыпку негашеной известью, сбрасывание в яму и полное забвение утренней работы — подсказал мне, что благоразумнее будет немедленно вернуть мое жилище в нормальное состояние. Поэтому, запихнув один кусок хлеба в окно, а другой в рот, я возобновил завтрак так, будто совершенно забыл о только что разыгравшейся страшной драме. Несколько часов спустя мы уже гуляли в том же самом дворе, и скромный сарай для карет с закрытыми дверями выглядел таким же заброшенным, как ворота бассейна на Рождество.

Только что разыгравшаяся сцена и остатки моего завтрака живо напомнили мне казнь, свидетелем которой я стал много лет назад — как мне помнится, из той самой закусочной, которая только что снабдила меня завтраком. Насколько я помню, это было в 65-м году, когда мы втроем или вчетвером сняли комнату на втором этаже с двумя окнами, чтобы посмотреть на казнь Мюллера за убийство мистера Бриггса. Публичное повешение описывали так часто и живо, что я не решаюсь пытаться добавить что-то новое к тому, что и так всем известно. Накануне вечером (в воскресенье) мы договорились встретиться в 10 часов в клубе «Рали». Лил проливной дождь, и мы размышляли, стоит ли бросать вызов непогоде; но пустой кэб, стоявший на улице, решил дело, и мы отправились в наше жуткое путешествие. Как выяснилось, этот потоп был нам только на руку, ибо в хорошую погоду мы бы ни за что не добрались до места и непременно разделили бы участь кэба с молодыми гвардейцами, которые опередили нас примерно на час и которые некстати прибыли в промежутке между ливнями и не смогли проехать дальше Ньюгейт-лейн; в этом месте их вежливо, но настойчиво попросили выйти, раздеться до рубах, а затем поинтересовались, куда им велеть ехать извозчику. Нам, однако, повезло больше. Переплыв лужу, перед которой спасовал бы даже самый закаленный взломщик, мы вышли из экипажа на сравнительно пустынной улице перед нашей непритязательной кофейней; и через несколько минут очутились в уютной комнате с ярко пылающим камином, где опередивший нас слуга уже раскладывал пожитки из корзины с провизией. Сцена накануне публичного повешения являла собой изучение темной стороны человеческой природы, какое невозможно наблюдать ни при каких иных условиях. Казалось, здесь собралась вся самая презренная лондонская шваль — плотной массой, которая, по данным «Таймс», к моменту казни насчитывала не менее 100 000 человек. Фасад Ньюгейта был надежно забаррикадирован, массивные преграды из толстых брусьев пересекали улицу во всех направлениях; они задумывались как предосторожность против давки толпы; однако они послужили и другой цели, не совсем предвиденной властями. По мере того как толпа увеличивалась, средь бела дня происходили повальные грабежи; а жертвы, оказавшиеся в лапах двух-трех отчаянных головорезов, были так же далеки от помощи, как если бы их отделял целый континент от батальонов полиции, окружавших эшафот.

Земная сцена, представшая нашему взору, когда мы распахнули окна и выглянули в черную ночь и ее еще более черные атрибуты, не поддается описанию. Бурлящая масса, то тут, то там озаряемая мерцающими факелами, перекатывалась и ревела перед нами; над этой зловещей вакханалией неслись голоса мужчин и женщин — крики, пение, богохульство; а по мере того как ночь сгущалась и спиртное брало верх, казалось, будто сам ад изрыгнул своих жертв. Приближаться к окну было опасно; нас тут же приветствовали залпы грязи, сопровождаемые новыми ругательствами и выкриками неповиновения. Трудно было поверить, что мы находимся в центре цивилизованной столицы, которая кичится своей религией и при этом вершит правосудие в столь диком виде.

Первым шагом к утренней работе стало появление рабочих около 4 часов утра; за этим сразу же последовал грохот, и мы поняли, что эшафот подтаскивают ближе. Теперь смутно вырисовывался мрачный, квадратный, похожий на ящик аппарат, который медленно пятился к «дверям должников». На эшафоте замерцали огоньки: это рабочие крепили поперечные балки и стойки. Каждый удар молотка, должно быть, отдавался эхом в камерах смертников, предупреждая бодрствующего узника, что его час близок. Эти камеры расположены в углу, ближайшем к Холборну, и мимо них ежедневно проходят тысячи людей, даже не подозревая, сколь много горя отделяет их от этой унылой белой стены. По мере того как рассветало, сцена становилась все оживленнее, и батальоны полиции маршировали вниз, окружая эшафот. Тем временем слегка приоткрылась скромная маленькая дверь — это «двери должников», ведущие через кухню прямиком на эшафот. Кухня по такому случаю превращается в временный мавзолей и драпируется безвкусными черными занавесками, которые скрывают горшки и кастрюли и создают эффект, якобы более подобающий столь торжественному моменту. С нашей точки зрения было видно все, что происходило внутри кухни и на эшафоте; однако бурлящей внизу на улицах массе этот вид с высоты птичьего полета был недоверен. Вскоре появился дряхлый старик и с опаской «проверил» люк; но глупый порыв любопытства заставил его заглянуть за занавеску, и в ответ грянул вопль омерзения. Это был Калкрафт, палач, седовласый, дрожащий и совершенно отслуживший свое.

Колокольный звон церкви Святого Сепульхра около 7:30 утра возвестил о приближении часа казни; между тем шел непрекращающийся дождь, который, впрочем, нисколько не уменьшал все прибывающую толпу. Насколько хватало глаз, расстилалось море человеческих лиц. Крыши, окна, церковные ограды и пустые фургоны — все было пущено в ход и забито людьми, жаждавшими хоть краем глаза взглянуть на ближнего на последнем этапе жизненного пути. К этому времени дождь сделал люк скользким, что потребовало мер предосторожности ради живых, если не ради обреченных умереть; поэтому песком засыпали часть (не сам люк — это было бы излишне), а его боковую сторону — единственную часть, которая не должна была провалиться. Это напоминало ловушки для ловли диких зверей: пара веток и горсть земли, а внизу зияющая пропасть. Здесь же, напротив, все было наоборот: не было нужды обманывать главного исполнителя прибегая к подобной уловке: ему предстояло искупить свою преступную вину со всей публичностью, которую могло придумать гуманное правительство. Песок предназначался на благо «капеллана», служителя культа, которому предстояло давать утешение умирающему в 8 часов и завтракать в 9 утра.

Теперь появилась процессия, петлявшая по кухне, и в центре группы шел Мюллер — болезненный, хрупкий на вид парень, надежно связанный и буквально белый как мрамор. Добравшись до помоста, он поднял глаза и встал прямо под висящей цепью. На конце этой цепи был крюк, который в конце концов зацепили за пеньковую веревку на шее бедняги. Завершающие приготовления не заняли много времени, учитывая дряхлизну престарелого палача. Сначала ему на лицо надели белый колпак, затем связали ремнями лодыжки и, наконец, набросили на шею роковую петлю, конец которой прикрепили к крюку. Мне кажется, я до сих пор вижу Калкрафта, который аккуратно укладывает на плечо обреченного «слабину» веревки, призванную обеспечить падение, исключая саму возможность заминки, а затем на цыпочках спускается по ступенькам и исчезает внизу. Тишина после этого воцарилась поистине жуткая. У меня сердце ушло в пятки; это было самое ужасное томительное ожидание, какое мне доводилось переживать. Я ловил себя на том, что невольно шепчу: «Его ЕЩЕ, ЕЩЕ, ЕЩЕ можно спасти!» — и тут глухой стук, прокатившийся по улице, возвестил, что Мюллер отправлен в вечность. Мои глаза буквально прилипли к этому месту. Меня заворожило это ужасное зрелище; ни одна деталь не ускользнула от меня. Калкрафт тем временем, видимо, оставшись недоволен своей работой, схватил беднягу за ноги и давил на них всем весом несколько секунд, после чего с последним одобряющим взглядом вразвалочку вернулся в тюрьму. Тем временем белый колпак натягивался все туже и туже, пока не стал казаться готовым лопнуть; а крошечное синее пятнышко, появившееся почти сразу на сонной артерии после падения, постепенно темнело, пока не превратилось в огромный черный синяк. Смерть, надо полагать, была мгновенной, ибо он не пошевелил ни единым мускулом, и единственным заметным движением было вращение тела по кругу из-за постепенно натягивающейся веревки. Висение тела в течение часа составляло часть приговора, и этот интервал не был упущен толпой внизу. Пьянствующие вновь затянули свои похабные песни, среди которых выделялась одна, звучавшая всю ночь напролет и заканчивавшаяся словами: «Мюллер, Мюллер, он тот самый»; но больше всего нажились карманники и грабители. Трудно поверить, что респектабельные пожилые джентльмены из Сити, направлявшиеся по делам, с цепочками для часов и булавками в галстуках, в чистых белых манишках и с недвусмысленными признаками того, что они провели ночь в постели, проявили такую безрассудную смелость и рискнули затесаться в такую толпу, но их там были десятки. Им недолго пришлось ждать награды за свою безрассудность. Шайки головорезов тут же окружили их; и пока один держал за обе руки, другой шарил по карманам. Часы, цепочки и булавки для галстуков переходили из рук в руки с проворством угря; между тем их жалобные крики «Убийство!», «Помощь!», «Полиция!» оставались совершенно тщетными. Барьеры выполняли свою работу слишком хорошо, а сотни констеблей в нескольких ярдах от них были совершенно бессильны пробиться сквозь живой бастион.

Из нашего окна я наблюдал интересный случай судебной ошибки и был рад возможности спасти невиновного человека от ареста. Об этом инциденте упоминалось в газетах на следующий день, и заключался он в следующем. У хорошо одетого пожилого человека сорвали булавку с галстука, и, к счастью, неподалеку оказался полицейский, который обвинил в краже стоявшего рядом парня. Мы же со своей смотровой площадки видели все дело и опознали истинного преступника, который преспокойно стоял рядом, пока невиновного уводили. Криками и стуком палками нам в конце концов удалось привлечь внимание констебля, мы указали на настоящего злоумышленника, и булавка тут же нашлась у него.

Пока разворачивались эти события, неумолимо приближалось 9 часов — час, когда тело должны были снять. За несколько минут до этого двое заключенных вынесли гроб — обычный сосновый, просверленный дырами. Помню, я отметил про себя, как крошечно он выглядел; и мое предположение подтвердилось, ибо тело удалось втиснуть туда с большим трудом. Это свидетельствовало о том, с каким непревзойденным мастерством и заботой об экономии были рассчитаны точные габариты тела. В одежде покойный был слишком велик для гроба; однако без нее там, несомненно, оставалось предостаточно места не только для него самого, но и для слоев негашеной извести, обволакивавших его. И тут снова появился Калкрафт: достав складной нож, он одной рукой обнял тело, а другой перерезал веревку. Потребовалось два взмаха дряхлой старческой руки, чтобы завершить эту последнюю церемонию, и тогда голова шлепнулась на грудь старику, который, пошатнувшись под тяжестью, втолкнул ее в гроб. Двое заключенных затем унесли его в тюрьму, дверь должников закрылась до тех пор, пока снова не потребуется открыться для подобной трагедии, а толпа тем временем достаточно поредела, позволив нам отправиться домой спать и видеть во сне ужасы прошедших двенадцати часов.

ГЛАВА X. «НЬЮГЕЙТСКИЙ ЭТИКЕТ»

Визиты в Ньюгейт проходят в крайне неблагоприятных условиях и не имеют даже такого достоинства, как уединение. Нескольким более респектабельным (в плане одежды) заключенным, таким как я, разрешалось видеться с ежедневными посетителями в части ограждения, немного удаленной, но все же настолько близкой к обычному месту, что услышать сказанное было почти невозможно из-за страшного рева, издаваемого объединенными легкими сотни преступников и их экспрессивных друзей. Свидания разрешены только с двух до четырех часов дня, и поскольку все приходят примерно в один и тот же час, можно легко представить возникающую отсюда вавилонскую башню из звуков. К тому же, поскольку мы являемся лицами, еще не судимыми и, следовательно, невиновными, подобные ограничения по времени и числу посетителей явно несправедливы и заслуживают изменения. Солиситорам разрешено консультировать своих клиентов в стеклянных будках, где все видно, но ничего не слышно. Эти будки расположены на прямом пути, по которому водят экскурсии. Со мной однажды произошел забавный случай. Я вел глубокую консультацию с выдающимся солиситором с Грейз-Инн-сквер, когда мимо проводили стадо каких-то десятка деревенских увальней, мужчин и женщин, и я отчетливо видел, как их проводник сделал жест, явно относившийся ко мне. Я, конечно, не могу сказать, что именно он сообщил, но этого явно оказалось достаточно, чтобы у одной из женщин возникло желание разглядеть меня поближе. Легким шагом, какой мог бы издавать мешок с углем на катке, это двуногое осторожно подкралось ко мне и намеренно расплющило свой «вздернутый» нос картошкой о стекло. Без малейшего предупреждения я соскочил со стула и завопил: «Шесть пенсов доплаты за комнату ужасов!» Эта прекрасная особа подпрыгнула так, будто ее выстрелили из катапульты, и мне кажется, я до сих пор вижу ее черные чулки и неопрятную юбку, когда она неслась к своей компании. Хемма Ханн усвоила урок!

В Ньюгейте есть определенные злоупотребления, требующие немедленного и сурового пресечения, тем более что это место, где заключенные находятся, так сказать, транзитом, и поэтому многое из того, что могло бы стать реальным преимуществом, является (или являлось год назад) вопиющей несправедливостью. Я особо ссылаюсь на «привилегию» приобретать собственную еду. Люди, ожидающие суда, естественно, не знают системы и ее деталей, и я не могу поступить лучше, чем рассказать о том, что произошло со мной, и об абсолютной несправедливости, которой я подвергся; ведь мой случай похож лишь на множество других, у обладателей которых, возможно, нет такого преимущества, как у меня, чтобы вынести эту жалобу на суд общественности.

В первый день меня спросили, что бы я хотел заказать, и, считая наиболее безопасным избегать ошибок, я сделал заказ, который должен был действовать ежедневно. Я заказал пинту молока и тарелку хлеба с маслом на завтрак; тарелку мяса и пинту эля на обед; а на ужин — пинту молока и тарелку хлеба с маслом. Теперь я спрашиваю любого непредубежденного читателя, во сколько должна была обойтись такая еда, поставляемая заключенному из обычной кофейни в таком районе?

Я взял на себя труд навести справки в этой и подобных закусочных и выяснил, что их цены на вышеуказанные продукты составляют: за пинту молока — 4 пенса; хлеб с маслом — 3 пенса; тарелка мяса с гарниром — 8 пенсов; хлеб — 1 пенс; и пинта эля — 4 пенса; итого — 2 шиллинга 3 пенса. Но свободный гражданин и заключенный за решеткой — две разные вещи, на которые существуют две разные цены. За вышеуказанную незатейливую пищу с меня брали 3 шиллинга 6 пенсов в день, и поскольку мои деньги находились в руках тюремной администрации, у меня не было абсолютно никакой возможности добиться справедливости. Жалобы не удостаивались никакого внимания, хотя я подавал их с десяток. Часто мое пиво не приносили, но плату взыскивали исправно; о моем молоке нередко забывали, и в конце концов оно появлялось час спустя в кипяченом виде — и тем не менее этот скандальный счет оплачивался ежедневно. Я спрашиваю любое гуманное правительство: разве это не позор? Какой единственный вывод можно из этого сделать? Неужели в пределах разумного допускается, что эти чиновники, скверно оплачиваемые и полуголодные, доедают свой дневной паек за счет заключенного; а если нет, стали бы они позволять хозяину кофейни получать такие барыши? Здравый смысл подсказывает, что здесь не обошлось без сговора. В этом мнении меня укрепляет то, что я видел в последнее время. За последние несколько недель я обошел этот мрачный район и видел, как тюремщики то выбегают, то забегают через противоположную калитку в определенные заведения, на которые я мог бы указать, а то почетное членство, что там царит, не оставляет места для каких-либо толкований, кроме подсказанного. Я искренне надеюсь, что этот вопрос не сочтут слишком тривиальным для рассмотрения и что он послужит поводом к внедрению усовершенствования системы, при котором заключенный сможет приобретать товары по фиксированным ценам, причем прейскурант этот будет вывешен в каждой камере. Мое обращение было настолько вопиюще несправедливым, что я не могу упустить возможность предаться огласке последовавших событий. Накануне моего отъезда в «Колдбат Филдс» меня попросили подписать обычный бумажный бланк, который якобы показывал, как были потрачены мои деньги, 1 фунт 5 шиллингов 4 пенса, и служил доказательством того, что я этим доволен. От этого я категорически отказался; и можно было бы предположить, что в заведении, где «справедливость» играет столь видную роль, мой отказ повлечет за собой хотя бы расследование. Напротив, однако, на меня начали оказывать давление, и даже губернатор унизился до того, что перевел все в личною плоскость. Мужчина этот, как я уже говорил, не был джентльменом по рождению, но я все же никак не ожидал от него столь яростной предвзятости. «Так я слышу, вы отказываетесь подписывать расписку в получении денег? Очень хорошо; я удержу деньги и доложу о вашем поведении губернатору Колдбат Филдс». Такова была исполненная достоинства речь, встретившая меня на следующее утро. В ответ я заверил его, что подписывать точно не стану, а докладывать он может кому ему угодно. На этом наша перепалка закончилась; и ее вполне можно было избежать, ибо по прибытии в Колдбат Филдс я обнаружил, что со мной прислали лишь 4 шиллинга 5½ пенса, и следовательно, содержателю кофейни его покровитель губернатор выплатил 1 фунт 0 шиллингов 10½ пенса от моего имени, вопреки моим протестам. Хочется искренне надеяться, что с упразднением Ньюгейта в качестве тюрьмы (за исключением периодов сессий) эти вопиющие скандалы уйдут в прошлое.

Что меня особенно поразило, так это малочисленность надзирателей по сравнению с заключенными. Весь штат, от губернатора до самого младшего тюремщика, насчитывал семь-восемь человек, и они отвечали за безопасность каких-то двух сотен арестантов. Такое число было явно недостаточным, и риск, которому они подвергались, сколь бы малым он ни казался, был наглядно продемонстрирован в подслушанном мной разговоре. Среди прочих, ожидавших суда, находился отъявленный головорез невысокого роста, с бычьей шеей и черными косыми бровями — человек, за плечами которого была не одна каторжная ходка и который, судя по внешности, был способен на любую мерзость. Этот головорез рассуждал однажды утром о том, как легко было бы совершить бросок на надзирателей и затем, не имея никакой возможности встретить сопротивление, просто уйти. План этот и впрямь казался осуществимым, особенно во время часовни, где четыре или пять надзирателей оказываются всецело во власти двухсот заключенных. Остается лишь предполагать, что существует моральное сдерживание, на которое уповают власти и которое удерживает многих от участия в таком бунтике; если же придется делать выбор, они предпочтут встать на сторону надзирателей, а не своих сомнительных оппонентов. Во время сессий постоянный штат усиливался пятью-шестью новыми кадрами, по большей части дряхлыми стариками, напоминавшими безработных зазывал с плакатами. Меня очень забавлял один из таких патриархов, оставленный под абсолютной и единоличной охраной и ежедневно курировавший прогулку пятидесяти или шестидесяти заключенных. Я никогда не упускал возможности поболтать с ним, пока он стоял, дрожа в потертом пальто ольстер, с капелькой росы на носу, оборванным шарфом на шее и стучащими в продуваемом дворе бедными старыми зубами. Тем не менее я обнаружил, что он не лишен служебного достоинства и весьма высокого мнения о положении и значимости «офицеров», как любит называть себя каждый тюремщик. Помню, как-то раз я сказал этому бедному старику: «Вам, офицерам, наверное, приходится выполнять очень сложную работу — балансировать между поддержанием собственного достоинства и строгим исполнением служебного долга». Хищная ухмылка, которую можно было бы ожидать от сороки, заглядывающей в мозговую кость, была всем, чем он удостоил меня в ответ на мгновение, и я испугался, не заподозрил ли он меня в подначке; но в конце концов меня успокоил его ответ: «Да уж, нет работы ответственней, чем у офицера». «Да, — ответил я, — но я всегда слышал, что вы, офицеры — те еще сорванцы»; и когда я отходил, то услышал, как старые зубы застучали снова, словно польщенные комплиментом, и будь у меня в кармане шиллинг, я бы непременно отдал его этому старому «офицеру». Настал первый день судебной сессии, и я поднялся с постели в смешанных чувствах тревоги и радости: тревоги от того, что принесет этот день, и радости от мысли, что любая определенность лучше той неизвестности, что доселе окружала мое будущее, встречая с восторгом перспективу узнать худшее. Однако я никак не ожидал, что мое дело будут слушать в первый день, а потому изрядно опешил, когда около 3 часов дня моя дверь внезапно отворилась и на пороге появился надзиратель со словами: «Живее, вас требуют в суд». Ужасная реальность впервые обрушилась на меня осознанием того, что я вот-вот предстану перед скамьей подсудимых по обвинению в подлоге и сбыте поддельных векселей. Не стану утомлять читателя ничем, кроме признания в сбыте, при этом я отрицал и поныне отрицаю подлог; но поскольку мне разъяснили, что оба деяния считаются равнозначными, мое признание зарегистрировали как «виновен», и меня приговорили к восемнадцати месяцам каторжных работ. Я вступаю в ту фазу своей жизни, которую можно считать началом повествования в строгом смысле слова, и которая, судя по предшествовавшему ей пути, должна была состоять из жестокости и зверств, о которых читают в рассказах о Бастилии и других тюрьмах; напротив же, я оставлял все это позади и собирался изведать такую доброту и участие, которые я никогда не смогу адекватным образом описать или в полной мере отблагодарить. Но прежде чем покинуть Ньюгейт, необходимо сказать пару слов, чтобы описать здание суда Олд-Бейли, его мрачные подходы, подземные ходы и убогие камеры. Мне также следует сделать отступление и поведать душераздирающую историю одного бедолаги, которую он рассказал мне сам и которую, как у меня есть основания полагать, он изложил сущую правду, причем его статус дворянина — я воздержусь от упоминания его имени — придает ей немалую долю интереса. Это рассказ о том, до какого презренного состояния человек может дойти из-за чрезмерного употребления стимуляторов, и о том, как это падение усугубляется в союзе с безнравственностью, кульминацией которого становится неизбежный крах, поджидающий светлые перспективы и длинные списки земельных рент, когда алкоголь и проституция встают под венец, чтобы развестись, как в данном случае, посредством тюремного срока на каторге.

ГЛАВА XI. ТИТУЛОВАННЫЙ КАТОРЖНИК

На следующее утро после прибытия в Ньюгейт я с удивлением увидел мужчину в арестантской робе, который, судя по всему, являлся объектом особого присмотра и охраны. Мое любопытство сильно возросло из-за того обстоятельства, что он был единственным человеком из двух сотен в столь приметном облачении; к тому же он явно не был новичком и носил жуткий костюм с видимой непринужденностью человека, для которого это отнюдь не новость. Он выглядел ужасно больным, а страшная сыпь, покрывавшая его шею, лицо и руки, не оставляла сомнений в том, что несчастный буквально сгнил заживо; вдобавок ко всему в нем чувствовалось нечто неуловимое, какое-то «je ne sais quoi», выдававшее джентльмена и подчеркивающее голубую кровь вопреки арестантской робе, отвратительной болезни и унизительному окружению. Казалось, застывшая меланхолия никогда не покидала его. Когда он двигался, то делал это с опущенными глазами, и ничто не казалось ему интересным; это были движения человеческого макроавтомата, согбенного горем или стыдом либо замышляющего страшную месть. Все это настолько поразило меня, что я решил не упускать ни единой возможности завязать знакомство с загадочным незнакомцем. Я расспросил надзирателя, но все, что тот знал или делал вид, будто знает, — это что он отбывает двадцатилетний срок каторжных работ и недавно был этапирован сюда из исправительной тюрьмы; что он пробыл здесь всего несколько дней и, по всей вероятности, со дня на день будет переведен в другое место. Случай благоприятствовал моему желанию познакомиться с ним. Была суббота после полудня, время, посвященное тотальной и усиленной уборке, когда почти каждого привлекают к какой-нибудь работе. Мой надзиратель — просто золото — по моей настоятельной просьбе приставил меня к «протирке» поручней, обязанности, которую, как я замечал, этот каторга часто выполнял. Я подступил так близко, насколько позволяло благоразумие, и рискнул спросить, кто он и откуда. Сначала он посмотрел на меня со смесью удивления и недоверия, но, видимо, успокоенный либо моим поведением, либо одеянием, заговорил короткими, отрывистыми фразами примерно в таком стиле: «Вы спрашиваете, кто я. Это вопрос, которого я не слышал шесть долгих лет. С тех пор я был лишь единицей, заключенным 4016 с Портленда, молящим Бога день и ночь о смерти как об избавлении». Меня встревожил его возбужденный вид; его глаза сверкали, он дрожал как сумасшедший, и я попросил его успокоиться. Этот призыв словно задел какую-то давно иссякшую жилу; добрые слова, очевидно, казались ему дикостью, и слеза скатилась по его изборожденным и ввалившимся щекам. Слабость эта, однако, была мгновенной, и, вытерев глаза грубым синим платком, он начал меланхоличным голосом следующую печальную историю:

«Вы спрашиваете, кто я, вернее, кем я был. Так вот, знайте: шесть лет назад я был известен как —». Я вздрогнул при этом имени, ибо оно было хорошо известным и титулованным. «В раннем возрасте мои родители умерли, оставив меня владельцем (под опекой) двадцати тысяч фунтов стерлингов годового дохода, имения в Англии и другого в Ирландии, дома в Лондоне и старинного титула. Мой дядя и опекун, увы! руководствовался отнюдь не привязанностью ко мне, а полагал, что, определив меня к хорошему наставнику, обеспечив мне либеральное образование и отправив посмотреть мир, он честно отрабатывает солидное жалованье, выплачиваемое ему Канцлерским судом, чьим подопечным я являлся. В возрасте 18 лет я отправился с наставником в трехлетнее турне, поскольку было решено, что таким образом я увижу все и поставлю достойную точку в образовании человека со столь блестящими перспективами, которые, как я был уверен, ждали меня впереди. Лучше бы я родился простым землекопом — тогда бы я никогда не стал тем, кем вы меня сейчас видите. Наконец наступила памятная эпора в моей жизни. Объехав все на свете и побывав на половине земного шара, я вновь оказался в Англии, на пороге получения абсолютного контроля над своими огромными имениями. Я не стану оскорблять вас или обманывать себя, скрывая какие-либо из своих пороков. Знайте же, я был пьяницей, законченным алкашом в свои 21 год, слишком слабым, чтобы противостоять бутылке со спиртным, и способным на любую глупость, любое преступление под воздействием ее роковых чар. Более того, я ненавидел общество джентльменов и чувствовал себя счастливым лишь в дурной компании. В Лондоне, куда я прибыл после вступления во владение своими имениями, я не знал ни души; немногих респектабельных друзей или родственников моего отца я старательно избегал. Удовольствие для меня заключалось лишь в общении с прохвостами и проститутками. Мое положение, мой титул, мое богатство делали это легкой задачей, и я вскоре перезнакомился со множеством представителей этого прожорливого, потрепанного класса. Моими самыми близкими друзьями были разорившиеся джентльмены и транжиры с сомнительной репутацией; кулачные бойцы и музыканты с банджо, а также пиявки всех мастей, которые льстили моему тщеславию и вели меня, так сказать, за одну руку, пока другой шарили по моим карманам. Они ели за мой счет, они пили за мой счет; во многих случаях я оплачивал их долги, и любому жулику стоило лишь рассказать мне какую-нибудь небылицу, чтобы я тут же предложил ему утешение в виде «займа» чека. "Какая разница, — думал я, — разве я не — и разве у меня не больше денег, чем я смог бы потратить за целый век?" Я страстно любил театры, но не респектабельные, где мне пришлось бы вести себя прилично, а низкопробные на восточной окраине и за рекой, где я был настоящим лебедем среди гусей и где мой титул и богатство давали мне неоценимую привилегию проходить за кулисы и швырять деньги пригоршнями. Во время этих визитов, происходивших чуть ли не каждую ночь, меня неизменно донимали требованиями о помощи всевозможные коварные проходимцы; они видели, что я дурак и обычно пьян, и то, что я принимал за почтение, на самом деле было лишь тем отношением, какого удостаивается исключительно презренный пьяница с деньгами, каким был я. У каждого рабочего сцены находилась душераздирающая история или воображаемый подписной лист, и всем им я щедро раздавал денежное утешение; а любой пройдоха с целой рукой и грязной тряпкой на ней тут же получал "фирму" в знак сочувствия к его болезненной травме. Короче говоря, я был глупцом, на которого смотрели лишь как на объект для обдираловки, и терпели исключительно ради денег. Лучше бы я ограничил себя этими жалкими, но в остальном безобидными глупостями!

«Это было хмурой туманной ночью — ночью, которую я никогда не забуду, — когда с полдюжины моих собутыльников обедали со мной в знаменитом ресторане. Остатки десерта еще не убрали, и они потягивали кофе, пока я расплачивался по счету, когда прозвучало предложение отправиться в „Сассекс“. „Сассекс“ был весьма сомнительным театром, расположенным где-то за рекой и содержавшимся исключительно на средства низших слоев общества и нескольких золотых тельцов вроде меня, которые отбывали свою ученичество и которым дозволялось иметь бесценную привилегию проходить за кулисы — входить в актерскую или вообще в любую комнату и платить по десять шиллингов за бутылку любой жидкости игристого свойства в шампанских бутылках, которую кто угодно и все вместе изволили заказать. В таких случаях нас препровождали в священные пределы с определенной долей подразумеваемой осторожности, схожей и примерно столь же необходимой, как та, что демонстрирует уличный бродяга, предлагая купить пиратское издание „Плодов философии“. Это, однако, по моему невежеству, лишь усиливало удовольствие. Мы, как я полагал, участвовали в некоем незаконном предприятии, разрешенном лишь избранным счастливцам. На деле мы не нарушали никаких законов; и если Лорд-обер-каммергер не возражал, то Скотленд-Ярд — тем более. Этикет в таких случаях требовал формального знакомства с различными „дама́ми“, населявшими актерскую уборную — обычай этот я находил весьма похвальным, ибо по своему невежеству верил, будто между величайшей трагической актрисой и самой зачуханной балериной в трико из шерсти и блестках нет ни малейшей разницы.

«В эту самую ночь, когда я наблюдал за тем, как „монтируют“ трансформационную сценографию, и прислушивался к остротам безвкусно разодетых „фей“, толпившихся за кулисами, мое внимание привлекла высокая женщина, которая с таким аппетитом грызла кость, что у меня создалось впечатление, будто она не ела целый месяц. Мне стало жаль несчастную, и я подошел и встал рядом с ней. Мне тогда казалось (поскольку я был очень пьян), что это самое прекрасное создание из всех, что я когда-либо видел; ее бело-розовый цвет лица (на самом деле это были мазки краски) казался мне сравнимым лишь с красивой раковиной. Я был зачарован зрелищем и мгновенно и безнадежно влюблен. Было бы милосердием — да простит меня Бог! — если бы эта кость застряла у нее в горле. В конце концов эта женщина стала „ее сиятельством“. Но я забегаю вперед».

Бедняга здесь настолько расчувствовался, что я попросил его прерваться; однако это было бесполезно.

«Вид ее в некоторой степени отрезвил меня, и я спросил, кто она и чем занимается. Она поведала мне душераздирающую историю о том, что она старшая из семи детей; что ее мать прикована к постели, а отец слеп; и как она трудится за швейной машиной весь день, а ночью в театре, зарабатывая при этом жалкие гроши, едва позволяющие удерживать крышу над их головами. Этот рассказ сильно затронул меня (пьющие люди легко растроганы до слез), по мере того как она продолжала говорить о том, что находится в театре с 11 часов утра (поскольку был сезон пантомимы и дневное представление), и как она не пробовала еды, пока один рабочий сцены любезно не поделился с ней остатками своего ужина. Я не теряя времени раздобыл бутылку шампанского и чувствовал себя счастливее, чем за все последние годы, когда она приложила стакан к своим пересохшим губам и осушила его одним глотком. Несколько мгновений спустя я увидел „маленькую Рози“ (так, по ее словам, ее слепой родитель любил ее называть), которую привязывали к „железу“, изображая ангела для готовящейся грандиозной трансформационной сцены. Впоследствии я обнаружил — хотя, увы, слишком поздно, — что „маленькую Рози“ каждый вечер можно было видеть возле „Критериона“ и перед „Рали“, и знали ее там как „большую Розу“. Но мои мысли вновь опережают рассказ. О боже, о боже, где я?»

На этом этапе я действительно встревожился, так как его возбуждение явно нарастало. К счастью, однако, проходящий мимо должностное лицо потребовало соблюдения тишины, и в конце концов он возобновлил рассказ с относительным спокойствием.

«Я не стану утомлять вас ненужными подробностями; скажу лишь, что в течение месяца мы поженились, и клятвы, данные „пока смерть не разлучит нас“, в конце концов были растоптаны той живой смертью, что обрекла меня на каторгу. После нашей свадьбы натура „маленькой Рози“ постепенно начала меняться; а откровенность и наивность, так меня пленившие, мало-помалу уступали место привычкам и настроениям, которые изумляли и пугали меня. По правде говоря, если бы я нашел в ней ту женщину, которой надеялся и верил ее видеть, я бы искренне исправился и завязал с этой мерзостной отравой — выпивкой. Вместо этого, однако, я обнаружил рядом с собой ту, кто всегда был готов поощрять меня в этом пороке. Портвейн был ее любимым пойлом, и хотя мое собственное состояние редко позволяло мне оценивать объемы ее потребления, все же в минуты просветления и трезвости я поражался тому количеству, которое она поглощала. Постепенно мы стали превращать ночь в день, и ночные оргии регулярно следовали за теми немногими часами дневного света, которые мы едва ли видели. И все же я не оставлял надежды на исправление. Совесть мучила меня, когда я бывал достаточно трезв, чтобы прислушаться к ней, и в надежде избежать искушения я поспешил с женой в Ирландию; но даже там она не могла сидеть тихо. Дьявольское нутро продолжало вылезать наружу, и от нас отвернулось все графство. В этом я нашел еще одну причину для унижения — я, перед которым могли бы преклоняться и которого могли бы искать. Я пытался щадить чувства своей жены, скрывая истинную причину того, что наше существование игнорируют; но, глупец, каким я был, я поддался ее уговорам и нанес визиты тем, кто нас избегал. Заслуженная награда за мою дерзость не замедлила сказаться. Некоторые семьи из графства вернули наши карточки по почте, в то время как другие переслали их через слузу; а на благотворительном балу, состоявшемся вскоре после этого, нас демонстративно проигнорировали. Это переполнило чашу моего унижения, и я помчался обратно в Лондон. Я осознал тот факт, что добродетель не уживается с пороком.

«Примерно в это время объявился кузен и постепенно стал захаживать ежедневно; и будь мои затуманенные мозги способны хоть немного рассуждать, меня могло бы озадачить, каким образом хорошо одетый и внешне вполне джентльменский мужчина доводился племянником слепому отцу или прикованной к постели матери. Постепенно, однако, во мне проснулись подозрения, и я нанял сыщика следить за ними обоими. Он выполнил свою работу, увы, слишком хорошо, и я получил неопровержимые доказательства того, что моя жена была — и что „кузен“ был человеком, с которым она жила годами. Были у меня основания подозревать, что и болезненный ребенок, который то и дело наведывался в дом и которого она часто уверяла меня со слезами на глазах, была ее „умершей сестры“, являлся куда более близким родственником. Но мои чувства опережают рассудительность. Я снова забегаю вперед, да и вы, верно, услышали достаточно?»